Витсена

16 декабря 1812 года.

На Кремлевской площади Москвы собираются ровные ряды тех редких полков, которые в маршировке участия не принимают и вынуждены в ожидании держаться на лошадях с гордо поднятыми головами и расправленными плечами. Командующие разъезжают, отдавая последние приказания, и постоянно — ну почти в агонии! — оглядываются вокруг, затихая и напрягаясь всем телом, словно молчащий город может утаить от них какую-то тайну, словно может быть ошибка в привычных звуках жизни и праздника, словно необходимо вновь и вновь исправлять какие-то неизвестные никому ошибки. Впрочем, город молчит до тех пор, пока празднования не объявляются открытыми. А затем уже начинаются гуляния, балы, о которых Андрей даже не знает от высоты своего положения и занятости своим днем, светские вечеринки, встречи для песнопений во славу императора в церквях. Чести посетить Андреевский дворец в день рождения любого императора удостоены далеко не все — те, кто получают за несколько недель до праздника пригласительные, обязательно откладывают дела и едут в столицу на лучших лошадях, готовя лучшую одежду и отмечаясь в одобрительных делах. Обыкновенно марши проводятся короткие, скорее ознакомительные, чтобы новобранцы могли воочию увидеть того, за кого будут при нужде биться и погибать, чтобы создать обстановку выхода в народ и определить этот день как знаменательный не только из-за того, что кто-то в него рожден, а из-за посещения императором Кремлевской площади, что невдалеке от Государственного совета. Эти марши не для устрашения кого-то, не для показательных выстрелов из лучших пушек. Они для людей, которым необходимы какие-то развлечения. Кремлевская площадь протяженная, широкая, вместительная — умещаются все прибывшие военные, званые гости, занимавшие за полторы недели народные выходцы. А посреди из солдат выходит ровный коридор, по которому проедет открытая — это обязательная часть — карета в сопровождении нескольких членов охранного комплекса императорской семьи и пары удостоенных такой милости, замеченных Андреем и считающих этот момент своим триумфом. Действительно, другой такой возможности может не выпасть, а быть хотя бы с десяток минут около всей императорской семьи — это то, о чем будут рассказывать следующим поколениям в семье. Когда все уж точно замолкает, а военные музыканты задерживают дыхание в ожидании и вслушиваются в далекий стук лошадиных копыт, все устроившиеся и готовые люди оборачивают головы в сторону въезда на площадь, и их лица принимают самые довольные выражения, хотя большинство и без напускного восторга находится на пике удовольствия. Открытая карета с узнаваемыми всеми вензелями и в золоте и драгоценностях въезжает на площадь через несколько минут, оставленная основной частью охраны и прислуги. И тут же музыканты, до того ждущие отмашки от дирижера, вытянувшегося на носках от напряжения, создают такой музыкальный шум, что кто-то в толпе даже затыкает уши. Музыка гремит, бьет по ушам, а тарелки отдаются звоном где-то в затылке. Все солдаты отдают честь, не провожая взглядом карету и удерживаясь в едином положении, словно они слеплены все из одного теста одним мастером и словно им не приходится подавлять желание глянуть вслед процессии. В открытой карете с тремя отделениями все идеально — Андрей, в огромной меховой мантии, исшитой гербами, закрепленной богатой короне, голубой императорской ленте на груди, с тростью, которая помогает ему устоять при езде и не прикасаться к золоту, леденящему пальцы, поднимается с первого ряда, чтобы отдать ответную честь военным; позади него, во втором ряду, располагается Велесский, тоже вставший и в близком жесте поднявший ладонь, тоже в мантии (она, правда, менее дорога и роскошна, чтобы менее слухов порождать), голубой ленте принадлежности к императорскому дому и с тростью; а позади них обоих, соответственно в третьем ряду, стоят Антон в парадном мундире генерал-майора (хотя ни дня своей жизни он, конечно, не служил) первого Московского гвардейского полка, небольшой серебряной короне, скрывающейся в его кудрях, цесаревича и законного наследника престола, и Арсений в нежно-голубом военном утепленном платье того же, что и Антон, полка, оба в голубых лентах, означающих приближенность за заслуги или положение к императорскому дому, и с тростями, помогающими устоять при отдаче чести. Карета проезжает все военные расположения, давая каждому увидеть поближе особ такой высоты, и останавливается под чутким руководством скрытого от чужих глаз кучера на необходимом месте. Дождавшись практически полной тишины, Андрей выходит в уже открытую подбежавшим швейцаром низенькую дверцу и, остановившись и не пойдя в одиночку на возвышение с открытой палатой, подает ладонь Велесскому. Тот, быстро и четко проговорив ему что-то, спускается и благодарно откланивается, чувствуя на себе острые взгляды остальных членов императорской семьи, стоящих посреди площади в элитных местах из-за своей привилегированности. Павел Григорьевич смотрит на его голубую ленту и ордена с медалями так, будто они пришли к нему не по заслуге, будто бы он своей жизнью поболее заработал, что далеко не так. Раньше Велесский стоял среди своих бывших товарищей, наблюдал за Андреем со своего положения в армии, а позже доезжал до Андреевского на своей лошади, но теперь он здесь. С семьей, которую по праву, данному Богом, может так называть, но не стремится раскрывать таинства венчания и ронять их авторитет. Антон в тон отцу помогает выйти из кареты Арсению, только затем берет его под руку и ведет следом легким шагом. Видно, что они оба волнуются — Антон за Арсения, конечно же. Но тот, к удивлению, держится отлично, словно рожден для таких праздничных маршей и роли супруга цесаревича, которому готовят престол. Еще немного — и точно станет выглядеть не хуже Антона, которому свойственно подобных мероприятий не опасаться. Вчетвером, оставив ту редкую охрану внизу и проводив спинами уезжающую открытую карету, они поднимаются к палате с тронами внутри, гербами Российской империи на шторах и флагом над ней, развевающимся под зимним ласковым ветром. Удивительно, что не морозит так сильно и привычно для декабря. Даже погода благосклонна в день рождения Андрея, а солнце приятно ласкает лица, не обжигая по-летнему и не замораживая по-зимнему. Этот день можно считать тем днем, когда Велесского, откровенно говоря, повышают до члена императорской семьи, забывая про его положение теперь уже светлейшего князя, и (без каких-либо объяснений, точно так быть и положено) усаживают на трон, располагающийся рядом с императорским. Даже трон для Антона не выглядит так, как для Велесского, и это для историков будущего самый главный аргумент для спора о том, кем же все-таки Велесский является Андрею. Стоит им занять свои места, те военные отделения, которые в стоянии не принимают никакого участия, сейчас станут маршировать, следом занимая места во вторых рядах, мимо этой палаты. Музыканты снова оживают, будто на них посветили солнечным лучом. Обыкновенно такого масштабного марша не устраивается, потому что они предполагают у Андрея только воспоминания об отце из юности (а он был любитель и ценитель до таких мероприятий), но в этот раз решают это правило, с его разрешения, оставить за пределами праздного дня. В конце концов, как говорят в Армейском комитете при обсуждении этого вопроса, другим странам будет неповадно нападать в будущем, зная, что после стольких войн у империи остаются силы на подобные военные празденства. И хорошо, что Андрей этого не слышит, потому что воспринимает этот марш как чествующий и праздничный, а не как прославляющий войну и служащих. Андрей сам себя убеждает в необходимости проведения этого марша тем, что его отец устраивал подобные мероприятия для того, чтобы любовать себя, угрожать возможностью войны с соседями и удачно (без мысли у людей про то, кто будет на них погибать и как скоро этим кто-то станет родной сын) распространять в народе идеи военных действий и роскошных маршей. Только вот война — далеко не марши, пения гимна «Боже, царя храни» и удовлетворенные вскрики от внимания императора. Это смерти, уничтожения и крах дипломатии, в первую очередь, тех, кто эту войну начинает. А в этот день по случаю дня рождения марши выходят праздничные, не для устрашения и лязга саблей в знак угрозы для мира, а для прославления и выезда императорской семьи в народ, который после этого обязательно получит свои подарки как милость. — Да здравствует батюшка-император Андрей Пятый Андреевич! Боже, царя храни! Несомненно, происходящее вызывает у Андрея восторг и удовольствие от того, что только ему дозволено устраивать в свою честь подобные мероприятия, что марширующие мимо солдаты выглядят настоящей опорой и силой, которая совсем недавно защитила границы от Турции, возжелавшей чужого, несмотря на религиозные запреты и военный долг сохранять, а не нападать и разрушать. Только ему позволено приказать об этом и теперь смотреть и слушать чествования себя с удовлетворенным видом. Глаза у него от полного понимания его власти загораются тем огнем, который способен всю Москву-то занять, не то что одного человека. Андрей на мгновение всего глядит на Велесского, пропуская через себя чувство жизненного удовольствия, а затем отворачивается к марширующим. Среди солдатских рядов, марширующих перед палатой, все глаза верные, преданные, словно Андрей каждого из них из ложечки в детстве кормил своими собственными руками. Но, если приглядеться внимательнее и поразмыслить, в ровных толпах мелькают те редкие огни в глазах — предательские, возмущенные, но не решающиеся разгореться против императора, против Божьего посланника от понимания того, что этого человека, окутанного любовью и верой других, нельзя свергнуть. Это в крови у каждого солдата, а подобные мысли всегда можно отогнать, забить в себе длинными палками и затянуть потуже ремень, чтобы потерпеть. Кто эти несколько солдат, а кто Андрей, которого действительно любят и чтят, про которого без принуждения слагают и поют военные песни, который становится воплощением всего доброго, честного и справедливого в России этих прекрасно-ужасных годов? Императоры убивают взглядами, им для этого не нужны сабли и пистолеты. Один взгляд — и ты убит, растерзан и забыт. Императоры при нужде умеют идти по тем, кто отказывается соглашаться, но у Андрея прежде всего получается не становиться прямым отражением этого правила. Он способен доказать свою силу на словах и государственных деяниях, одарить уверенным взором и понять, что прежде сомневающийся и горящий изменой теперь не сможет противостоять ему: внутренняя сила Андрея чувствуется каждым, он ей окутывает себя с первых годов правления, и только самые безумные согласны на мятеж. Или те, кому терять больше нечего из-за того, что их жизнь итак есть кошмар. Солдаты маршируют четким шагом, решительно смотрят перед собой, и ни у кого не возникает мысли, что достаточно достать свой пистолет и выстрелить — на удачу или от взора, не так важно. Во-первых, это будет последнее, что сделает этот решительный солдат. Во-вторых, стрелять в императора страшно от кары Божьей. В-третьих, не так уж и плохо, если подумать, живется... При Андрее Четвертом Алексеевиче было в разы хуже, а теперь даже учебу вводят и распространяют... В спасителя стреляют дураки: только дурак станет убивать того, с кем не согласен, потому что умный пройдет мимо и лишь поведет капризно-недовольно бровью, уверенный в себе и своих силах. Сила — удел неуверенных и закомплексованных. Восседающий в палате на троне, Андрей выглядит настолько могущественно, что некоторые боятся смотреть ему в глаза в те мгновения, когда идут в месте, где они различимы не хуже сверкающего на его короне алого камня. Его не боятся, как предыдущего императора, его уважают с различимыми опасениями. К нему питают ту необычайную любовь, какой обыкновенно проникаются к редким людям, какую не получит ни за какие свершения даже самый гениальный полководец. Андрей, такой далекий для солдат, на троне, в короне, выглядит сурово не от желания внушить страх, а от того, что этому он с детства научен ужасной горькой средой. Можно иметь власть якобы народную, но быть изгоем, желающим придумывать победы над убитыми оппонентами и людьми, а можно, будучи монархом, власть к которому переходит сугубо по наследству, ощущать ту некоторую любовь, о которой первому и мечтать не приходится. Многое решают поступки. Поступки есть двигатель, есть сложный механизм с мелкими важными винтиками. Слова есть незримый меч, пугающий, ранящий, но не заставляющий стремиться вперед остальных.

***

Больше всего Андрей на этом празднике рад приезду Екатерины Андреевны и, встретив ее впервые за день, хотя она приезжает глубокой ночью, долго говорит с ней наедине, пока ее дочь, прибывшая с ней, Святослава, исчезает с Антоном и Арсением где-то в коридорах дворца и старательно выражается на русском, оказывая тем самым свое уважение Арсению. Ей почему-то кажется, что именно этим она сможет объяснить свое хорошее к нему отношение без лишних слов. С Екатериной Андреевной не особенно дружна остальная часть императорской семьи — они приветствуют ее, но в беседу не вступают и проходят в залы с постными сухими лицами. Андрей же глядит на нее с необычайной лаской, расспрашивает ее про жизнь, редкими глотками пьет принесенное лучшее вино из золотого кубка с драгоценными камнями и держит ее под руку, улыбаясь той улыбкой, которой никогда не провожал ни одну из своих любовниц. Эту женщину он любит особенной, можно сказать, юношеской любовью, и ни одна из дам не встанет на одну позицию с ней. Эта любовь родственная, но ласковая и мягкая, какой положено быть любви между мужчиной и женщиной, кои не имеют никакой иной связи, кроме семейной. Беседуя в истинно приятнейшей обстановке картинной галереи, они вспоминают одно из празднований Нового года, когда еще юный Андрей ненамеренно разбивает хрустальный шар с дворцовой елки и оставляет это в секрете до первого танца. Екатерина Андреевна рассказывает, как в Святославе пробиваются его лучшие черты, хотя у нее самой с Андреем не столько много общего, чтобы сходу заявить, что она его родная сестра. Андрей, желая проявить всю свою любовь на действиях, приглашает Святославу обучаться в главный университет империи после окончания основного учебного курса и обещает ей все блага, предоставленные сейчас Антону. Только через час они, наговорившись, выходят в залы, где уже все готово к празднованию, продолжительному балу и банкету без конца. Все сложено именно для того, чтобы праздновать его день рождения, бывающий раз в году и отмечающийся с великим размахом. — Вы ни капли не меняетесь с годами, Ваше Величество. Разве что, в любви? — с намеком спрашивает Екатерина Андреевна, приятно лаская слух появившимся акцентом. Продолжая поддерживать ее руку в семейном жесте, Андрей бегло оглядывает один из залов, который открывается им сейчас, взглядом победителя, смотрящего на проигравшего с уважением. Все в нем красиво и весело сегодня, он не скрывает этого, всем улыбается, за всем наблюдает почтительно-удовлетворенно, разнеженный датой и маршем. — Верно подмечено. С малых лет знаю твое умение хранить тайны, а потому признаюсь — теперь я наконец от великой любви венчан. — Как долго? Руку ведь его просили, верно? По Екатерине Андреевне видно, как сильно она поражена, но не удивлена. Видимо, она готова к такому повороту, но настолько резко не ожидает его и сейчас несколько опешивает, перебирая собственные аккуратные пальцы и взглядом блуждая по залу в поиске нужного человека. — С октября месяца, с десятого числа. — Прищурившись так, будто он хищник, высматривающий свою добычу только ради игры, Андрей находит взором членов Совета, безрезультатно оглядывает их, затем с ласковой улыбкой натыкается на членов Кабинета реформаторов и усмехается. — Мне казалось, все яснее солнца после того бала, что в честь венчания Его Высочества. Конечно, его. — Ежели так, то я Вас сердечно поздравляю! — На ее припудренном недурном лице расцветает улыбка нелюбящей женщины, которая вдруг прочитала тот самый пошлый французский романчик с самым точнейшим переводом и прочувствовала любовь и похоть главных героев на себе. — Не было бы счастья Вам, ежели бы не приняли такого решения. Только так скоро... Я не ожидала. — То кольцо, — совершенно обыденно издалека оглядывая говорящего в окружении членов Кабинета реформаторов Велесского, Андрей ловко отдает пустой бокал проходящему мимо батлеру и ведет Екатерину Андреевну вглубь залов, чтобы показать размах, — у него. Матушка была бы рада знать, что оно надето на палец действительно любящего меня и любимого мною человека. — Ne parlez pas d'elle. Je commence à pleurer à chaque fois, — признается Екатерина Андреевна, поднимая свой светлеющий блестящий взгляд на него и пред тем на мгновение метнувшись им на такого же счастливого, как и Андрей, Велесского. — Я немыслимо счастлива за вас. — Не стану боле про матушку, na ja... Им, кольцом нашим фамильным, я просил руки. Если бы ты, Катенька, могла все знать и чувствовать в той величине, в какой знаю и чувствую я, ты бы отдала ему весь мир. Я был diablement взволнован до его согласия. Так искренне я могу говорить только с тобой, ты меня понимаешь по-детски прекрасно... Это кольцо, как и хотела бы матушка, великолепно выглядит на его руке, и это лишь от той любви, которую мы чувствуем. Раньше ни с кем я не был так счастлив, как теперь с ним. Это Божие благословение для меня. Господь послал мне нашу встречу, чтобы Россия жила. Говоря низким, тихим голосом, Андрей отвлекается от зала, глядит только на чуткое, чувственное лицо Екатерины Андреевны, воспринимающей каждый его жест, мечтательно сверкает глубоко-зелеными глазами и ищет отклика, который кивками, улыбками и рукопожатиями дает ему она, эта единственная женщина, понимающая его истины и осознающая каждое его слово как свое. В своем почти юношеском порыве рассказать Андрей забывается, и только внимательная ко всему Екатерина Андреевна замечает, что Велесский, не прерывающий беседы, осматривается через плечо аккуратно-метко и, наткнувшись на нее взглядом, улыбается красивой молодой и счастливой улыбкой. Она отвечает тем же, чуть склоняя голову, и Андрей только тогда реагирует — прослеживает ее взор, натыкается на Велесского, отчего брови его оживленно взлетают на помолодевшем за миг лице, и едва-едва заметно, одним взмахом свободной ладони намекает на то, что ждет его подле себя. — Je n'ai jamais vu un tel amour avant.

***

Для бала Арсений переодевается в алое платье с белоснежным кружевом под горлом, на запястьях и подоле, который, к слову, наверняка начнет мешаться при танцах, если не быть чрезвычайно осторожным и внимательным ко всему. Ему вручают тонкую золотую корону-обод, предназначенную лишь для придания элегантности и не играющую никакую иную роль. Волосы заново собирают, распуская и давая больше свободы, чем на марше, где он был обязан выглядеть собранно и решительно, в тон присутствующим там военным. Уже успевшие отрасти ниже плеч и ставшие роскошнее в несколько раз пряди мерно покачиваются от шагов, и Антон как действительно любящий супруг часто поправляет Арсению локоны, одаривая его мягким взором и по-влюбленному хлопая ресницами. Негласный запрет на зеленые платья, так любимые при жизни Анной Федоровной, распространяется и на Арсения — в его гардеробе только несколько платьев такого оттенка, не считая военных. Да и самому Арсению по душе скорее или яркие цвета, привлекающие все взоры, или светлые, теряющиеся среди толпы и окрашенные лишь отдаленно в какой-то из ярких. На то, сколько у него всего имеется платьев, костюмов и нарядов, он не жалуется, конечно, но что-то внутри так и подстегивает его где-то тайно пошить зеленое платье и надеть на бал, чтобы ощутить тот редкий, но жесткий и бьющий в нос гнев Андрея. На груди у Арсения дорогой кулон с бордовым агатом в окружении маленьких тонких бриллиантов, на запястьях поблескивают золотые браслеты поверх белоснежных перчаток, а туфли, сокрытые длинным, привлекающим внимание подолом, призывно громко стучат и словно предупреждают всех о приближении такой важной и яркой личности, как он. Если бы Арсению еще год назад сказали, что он будет так выглядеть на праздновании императорского дня рождения в Андреевском дворце, то он бы ни за что не поверил и принес сказавшему лечебных трав, а еще посоветовал бы перекреститься — когда кажется, креститься надо. То же самое с венчанием с Антоном — точно так же неожиданно, быстро и приятно одновременно. Это что-то необыкновенное, сказочное, радующее душу тем сладким трепетом, который окутывает внезапно счастливого человека. Впрочем, Арсению, несмотря ни на что, нравятся одежды, в которые его одевают, украшения, которые достаются ему и дарятся (иногда даже лично Андрей ему что-то направляет из императорского хранилища), и места, которые он посещает под руку с Антоном и рядом с Андреем и Велесским. Душа его радуется от коварной и дурной мысли, что он, вчерашний цыганский омега, сейчас ходит подле таких особ, с ними живет в одном дворце и часто завтракает и ужинает за одним столом. И Арсений, ощущающий себя в эмоциональном подъеме и пропускающий через все тело радость красоте вокруг, весь бал танцует с Антоном, прерываясь разве что на общий банкет, приношение подарков и редкие бокалы самого легкого вина, потому что иного ему не предлагают. Да и пить, чтобы быть пьяным в этот день, не приходится — Арсений чувствует головокружение просто от того, что это происходит с ним, и отдается-отдается-отдается моменту. За те почти полгода во дворце Арсений осваивается, выучив основной ряд танцев, сдав главный экзамен по этикету и став тем, кто может легко поддержать беседу (как бы ни пытались его научить мило улыбаться вместо ответов, он был против и настаивал на том, чтобы разбираться во всем том, что интересует высшее общество). Арсений чувствует себя не то что бы своим, по крайней мере он чувствует себя здесь не чужим. Корыстных целей не появляется, он все теми же влюбленными небесными глазами смотрит на Антона и опасливо (но уже опасливо-восхищенно, потому что внутреннее Арсений влечется и проникается, понимая вскоре, почему же так сильно к Андрею тянутся женщины, омеги и беты) приседает в реверансе перед Андреем, всегда ожидая поддевки или скрытой гадкой шутки, которые тот, несмотря на свое положение, умеет отпускать не хуже конюха из императорского каретного состава. Всему научен же, и Арсений не упускает возможности мысленно похвалить его за это. И ничего не предвещает неожиданностей, когда Андрей приближается к Антону и Арсению, элегантно держа под руку серьезного, но улыбающегося одними уголками губ Велесского, принимает приветствия, пьет с ними в перерыве между отделениями бала и краем глаза наблюдает за беседующими со Святославой двоюродными племянниками, Алексеем и Иваном, точно чувствует обязанность присматривать за ней как за юной красивой девушкой на балу. Кажется, что танцевать заявленную польку собираются только юные гости, — зал позволяет разместиться огромному количеству пар и не пересекаться вовсе. Но это предощущение Андрей разбивает, толчет в ступе своей решительности и уничтожает окончательно, когда отдает бокал подошедшему батлеру, с осторожной любовью перекладывает красивую ладонь Велесского со своего сгиба локтя на руку Антону и приглашающе закладывает свою левую за спину, ладонь другой предлагая Арсению. Тот глядит на него снизу-вверх голубыми, чуткими глазами, недоумевающе хлопает пышными ресницами, приоткрывает губы, чтобы что-то сказать, но не решается и только, присев в благодарном реверансе, отдает ему свою ладонь. Безоговорочная победа, потому что Арсений сбит с толку, поражен и немного опаслив. — Удивлен? — Андрей уводит его ближе к центру зала и, пока они двигаются к исходной точке их пары, говорит. — Считай, что сдаешь мне экзамен. По танцу. Все ясно? — Да, Ваше Величество. Арсений лишь склоняет голову к плечу, подбирая свободной рукой полы платья и не давая им мешаться при ходьбе. Чувствуя удивленные взгляды отовсюду, Андрей ведет его медленно, смакует момент, когда держит его теплую ладонь в гладкой перчаточке, смотрит с оценивающим прищуром и вслушивается в тонкий шорох платья, улыбаясь тому, что еще лет восемь назад подобная ситуация была привычнее некуда. Впрочем, сейчас его все более чем устраивает — он ведет красивого омегу танцевать, и ни один приглашенный гость не задастся вопросом, почему именно с ним, потому что уж с мужем своего сына он имеет право брать сколько угодно партий. Да и Арсений, если так поглядеть, недурен, сообразителен и удивительно быстро вхож в высокое общество, что красит его побольше красивых глаз и пышной копны волос. — Нравится «Анна»? Разумеется, Андрей говорит про название польки, совсем недавно открытой для таких пышных и роскошных балов. Никакие воспоминания его душу сейчас не тревожат: он весь увлечен и даже юн, размолодившись на лет десять уж точно, от того, как Арсений сомневается, как глядят на них в ожидании, как чувствуется приятная свобода от меняющегося за мгновения Арсения. Это Андрею нравится. Как бы он ни был когда-то против него, как бы ни выражался о нем, сейчас ему приятно вести Арсения за руку в центр зала для польки. — Есть в ней что-то... — Вульгарное? — Он смотрит с той ухмылкой, с которой обычно провожал ранее каждую свою любовницу взглядом, но сейчас выглядит скорее заинтересованным умениями танца и внутренним миром, чем иными достоинствами. — Да. Они останавливаются в самом центре, и Андрей видит через плечо Арсения то, какими пораженными и сбитыми с толку взглядами смотрят на них Велесский и Антон, считавшие до этого момента, что отношения у него с Арсением напряженные и натянутые до взрывов и катастроф. — Я подумаю, что будет с тобой, если этот экзамен ты провалишь. И, кивнув скорее для проформы, Андрей отпускает его руку, позволяет отойти, сам делает несколько шагов назад и расслабленно улыбается Арсению, стоящему в нескольких метрах и смотрящему глаза в глаза, словно во взоре его сила. Как только ударяет музыка, они быстрыми выверенными шагами приближаются друг к другу, и Андрей ловит его ладонь в фигуру, не обращая совершенно никакого внимания на иные пары вокруг, которые, конечно же, сторонятся и опасаются мешать такому, на самом деле, историческому событию. Синхронно они поворачивают головы и начинают короткими, приставными шагами продвигаться вперед, каждые два прерываясь на игривую смену ноги и смотря друг другу в глаза. Арсений до невозможности смущен, делает все автоматически, впервые так четко и близко рассматривая его лицо с выступающей красивой щетиной, переходящей в подходящую бороду, с глубокими зелеными глазами, словно он их когда-то взмахом волшебной палочки скопировал для Антона, с аккуратной родинкой над бровью, с запудренной, но выпадающей из прически кудрящейся прядкой. Отец и сын столь похожи, что незнающий легко спутает их, если не оценит по возрасту, и Арсений по картинам в галерее знает, как схожи их семнадцатилетние портреты. Разве что, кудри у Андрея пышнее и завитее. Андрея его возраст только красит. Он как вино — с каждым годом все лучше и лучше. Арсений не видел его вживую в юности, но уверен, что тот мог быть краше Антона и своей индивидуальностью, и шевелюрой. Любви это, конечно, не привьет, но Арсений безоговорочно попадает под влияние взгляда, тонко затянутого хитростью и отражающего игру, и теряет себя, двигаясь только с помощью памяти. Весь его взор и разум переносится куда-то далеко, и Андрей видит это по туману в небесных глазах, когда они, держась ближайшими друг к другу ладонями, танцуют на месте. Продолжая, они идут восьмеркой, и Андрей совершенно кружит его, держа ладонь его поднятой вверх руки, и на окончании фигуры обвивает его талию в отеческом жесте, словно придерживая, охраняя и в то же время ведя по нужной, уже намеченной дороге. Дальние от друг друга руки их соединены аркой над головами и несколько впереди. Они играючи шагают спиной, а затем, вернувшись на исходную, вновь кружатся, только теперь Андрей держит ладонь на своем боку, а Арсений подхватывает платье, уберегая себя от заступа на ткань, но пояса друг друга они не отпускают. Они показательно быстро кружатся на месте, на мгновение замирают, глядя друг другу в глаза (Арсений смотрит распахнутыми горящими глазами на него, распахнув от влияния губы и чаще дыша), возвращаются во второй раз на исходную, под ускоряющуюся и становящуюся громче музыку вместе с другими парами делают поворот, чтобы оказаться наискось всем прошлым движениям, и все в той же фигуре устремляются по центру зала достаточно широкими, местами приставными шагами. Арсений перекладывает ладонь ему на плечо, на жесткие эполеты, уводит взгляд, чтобы отвлечься, и они оказываются в начальной фигуре, чтобы завертеться по залу с быстрыми, решительным поворотами, словно бы в обыкновенном вальсе, и легкими отрывистыми воздушными подпрыжками. И так они в который раз возвращаются в исходную точку, из которой движутся в обратном направлении по залу, но на середине пути сворачивают и снова становятся в позицию из вальса. Короткие гудящие звуки труб ознаменовывают второе отделение танца, и Арсений, пошатнувшись от неожиданной свободы движений, едва не упускает мгновение, когда должен первым развернуться и сделать небольшую расходку назад, буквально в метр длиной. И только Андрей, начинающий то же движение, пробуждает его. А затем они сближаются приставными шагами, разминаются в центре своей в мыслях отделенной от остальных пар площадке, при невысоком прыжке провожают друг друга взорами через плечо, выравниваются и танцуют в одиночестве, разорванные несколькими метрами. Но это ненадолго, ведь им снова случается сойтись, кланяясь друг другу в фигуре и выставляя ближние ноги вперед для пущего наклона, перед тем, как возвратиться — но местами они, фактически, меняются. Чтобы вновь пересечься, но разминуться, они сходятся на центре, минуют друг друга и меняются расположением вновь. По всем правилам смотря через плечо, они встречаются взглядами, и Андрей, пока они возвращаются и опять же кланяются, ухмыляется с одобрением и покорением ему, мол, «все верно, продолжай». Хочется ему как взрослому, умному альфе похвалить за успехи молодого, учащегося всему омегу: есть в этом что-то магическое, если думать и о том, как его отношение (то холоден, то улыбчив, то отдален, то зовет танцевать) влияет на эмоционального, открытого Арсения. Видно, что Арсений не осознает, как ловко им крутят, заставляя чувствовать то боль от несправедливости, то восхищение могуществом и величием, но ему нравится ощущать это на себе. Арсений даже в платье не путается, так увлечен, очарован и пропитан эмоциями. Все в нем складывается по лучшему сценарию, потому что никак иначе быть не может подле Андрея, во время такой красивой польки, которую Арсений хочет в прекрасных проявлениях показать ему, доказывая, что он способен на многое. В конце концов, Андрей влияет на него как альфа, давая то необходимое чувство защищенности и семьи. И снова вперед, и снова назад, пока Арсений не делает короткий прыжок вперед в шуточной манере, а Андрей в этот же момент также шуточно не делает вид, будто подхватывает его и переносит, хоть и не касается совершенно — только подушечки пальцев чувствуют ткань, веющую теплом. И затем начинается игра взглядов. Арсений, приближаясь и наступая (внутренне он этого почему-то боится), не отрывает от него своих голубых сияющих глаз, а когда приходится танцевать назад спиной под чужим напором и натиском, закусывает щеку изнутри от волнения, разорвавшегося внутри. Они щеголяют друг перед другом, в полуметре, но все-таки одиночно кружатся в полупрыжках до самого центра, и сразу за тем они берутся за руки — дальняя к ближней, ближняя к дальней, чем-то схоже на знак бесконечности — и шествуют танцем по залу. Оказываясь за спиной, Андрей поднимает обе его руки, создавая впечатление, будто ведет за нити куклу из игрушечного домика, а после небольшого круга в таком толке разворачивает его, выводит от себя на другую сторону и вновь складывает их руки в знак бесконечности. Так они идут взад-вперед, разворачиваясь и демонстрируя всем присутствующим свое расположение друг другу. Во второй раз Андрей возвращается к управлению Арсением, берет его руки, задирает ласковым аккуратным жестом и ведет, крутя вокруг себя, меняя его положения, и не отрывает жадно-внимательного взгляда, когда тот кружится на месте, держась за него только одной ладонью над своей головой. Позволив вдоволь насладиться моментом, Андрей уводит его за талию на исходную, откуда они начинают движение вперед прогулочным широким шагом, сцепившись ближними ладонями. Они вновь кружатся, взявшись, как в вальсе, и Андрей оборачивает его вокруг оси, слыша, как отчетливо громко ударяются друг о друга Арсеньевы каблучки, торопясь, спеша и двигаясь быстрее молний. Затем несколько шагов, подобных вальсу, очередной разворот Арсения на месте, и дразнящие движения, когда они то сближаются, то снова расстаются, то оказываются друг к другу спинами. Сошедшая на нет музыка дает Арсению выдохнуть, зажмуриться на мгновение и все в своей голове прокрутить, но его выдергивают из размышлений, легко подхватывают под руку во внимательном жесте и уводят к месту, где сейчас остаются приведенные в восторг и приятное удивление Велесский и Антон. Арсений на Антона смотрит поплывше-довольно, будто бы его отправляли в самый приятный долгожданный сон, глядит на Андрея снизу-вверх безумно удовлетворенным взором и мысленно убеждается в том, что они очень и очень похожи, едва ли не одинаковы. Кто-то по глупости может посчитать, что двоится в глазах, так уж они схожи и приятны вдвоем. — Это было прекрасно, Papa, — замечает Антон, касаясь локтя Арсения и взмахом ладони приглашая сюда батлера с подносом, заставленным бокалами вина. — Только вот: в чем суть? У вас всегда есть суть, я хочу знать, мне любопытно теперь... — Суть в том, что Арсений прелестно танцует, Kind meines Herzens. И это не лесть. Хотя Арсений тут же приходит к мысли, что рад был бы и самой отъявленной и яркой лести, которую распознать может даже дурак, потому что любая похвала от Андрея звучит прекрасно и здорово, о ней многие мечтают всю жизнь и творят ради нее великие дела, но не получают ее, к сожалению, а Арсений только своим красивым, заученным танцем заслуживает его добрые слова. Глаза сразу печет от этих его слов, проникающих куда-то под кожу, и Арсений мотает головой, встряхивая к тому же растрепанными после танца волосами. Это помогает — Арсений больше не смотрит на Андрея как на божество и не считает его похвалу лучшим своим достижением, оттого стыдливо поглядывает на молодо улыбающегося Велесского и поджимает губы в понятном только ему одному сожалении. Чары спадают, стоит заставить их сделать это, и Арсений ощущает горечь вины на языке, точно ему сейчас дают несколько ложечек горькой микстуры. Но Велесский, как бы ни был проницателен, его мимики не читает, кивает одобрительно и возвращается взором к Андрею, который также светло улыбается, отпивает глоток вина из поданного золотого бокала, осматривает зал коротко и скоро, хмурится на одно мгновение от требования всегда быть серьезным и попытки показать это на деле и наконец расслабляется окончательно, беря Велесского под руку. — Считай, экзамен сдан, — извещает Андрей будничным тоном, переглядывается с Велесским и что-то сообщает ему этим взглядом за одно мгновение. — В танцах ты, Арсений, действительно неплох. Было приятно, буду честен.

***

Андрей останавливается на лестнице, оборачиваясь через правое плечо за спину, на громкий и торопливый стук чьих-то каблуков. Прислуга, идущая позади, расступается покорно в одно мгновение, и сквозь созданный ею коридор Андрея нагоняет Арсений, придерживая подол платья и постоянно посматривая на ступени под ногами, чтобы не оступиться. У него горят глаза, на светлом ровном лбу пролегает то ли тень, то ли взволнованное недовольство, свойственное ему в моменты особенных потрясений изнутри. — Ваше Величество. — Наскоро Арсений приседает перед ним в реверансе, осматривает его беглым решительным взглядом и равняется, становясь на ту же ступень, что и Андрей, но по-прежнему оставаясь намного ниже из-за невысокого роста. — Вы торопитесь? — Говори. — Продолжая подниматься по лестнице, сменив одиночество на компанию, Андрей со спокойным видом оглядывает его с ног до головы с оценкой и требованием. — Чего хочешь? — Ваше Величество, я хотел спросить Вас... Это на балу... Это была проверка? — Если бы я хотел тебя в чем-то проверять, ты бы передо мной не стоял сейчас, — Андрей усмехается, словно пытается донести какую-то скрытую мысль, словно ставит жирную точку, но Арсений не догадывается, передергивает плечами, прохладными от долгого отсутствия танцев, обыкновенно согревающих зимой, и накидки. — Менее всего мне интересно проверять тебя теперь. Это все, что ты хотел? — Это правильно? Это ничего не нарушает? Приподняв в непонимании бровь, Андрей самодовольно хмыкает, мол, «кто может мне запретить что-либо, когда я император?», и уже задумывается о том, что вино, выпитое Арсением, — это слишком для его семнадцати. Хотя не ему об этом говорить, конечно... Но все-таки Арсений чересчур настойчив, и это его не красит, в отличие от танцев и смущения на щеках в минуты эмоциональных всплесков. Андрей не любит назойливых людей и глупые вопросы, но Арсения не гонит и даже, судя по смягчившемуся взгляду, соглашается на этот раз вытерпеть. — Если я захочу чего-то, я этого всегда добиваюсь. Разве это не ясно тебе? Арсений хочет спросить, порывается так скоро, что, осознав подлость языка, закусывает его и морщит губы, словно съевший дольку лимона. Помедлив, он все-таки говорит, все обдумав и вычислив лучшую из имеющихся в запасе фраз: — Ясно. Благодарю, Ваше Величество. Арсений и сам смутно понимает, за что благодарит его, но против этикета не идет, да и не хочет. Когда они оказываются на втором этаже, он снова заминается, отпускает платье, разглаживает ладонями образовавшиеся складки в стремлении занять руки, затем поправляет ожерелье, окружающее шею и лежащее на груди легким грузом, выдыхает и поднимает на Андрея беглый взгляд, закусывая от нервозности губу и дергая непроизвольно бровью. Откровенно говоря, Арсений и сам себя сейчас плохо понимает, уж что ему до загадок Андрея? Сейчас ему требуется все прямо, в лицо, без вторых доньев и потайных смыслов. — Ты же помнишь наш разговор? — Остановившись следом, Андрей оборачивается к нему всем телом, складывает ладони на груди в важном закрытом жесте и пилит, по-настоящему пилит его взглядом, словно намеревается проделать дыру, и от прежнего ласкового и чуткого альфы не остается совершенно ничего, точно и не он с Арсением танцевал часами ранее. — Считай, что это послабление. Дам тебе несколько лет на рождение первого наследника. Но понимай, что я про тебя знаю всю правду. От меня ты ничего не скроешь, я разоблачу каждый твой обман. — Я не собираюсь обманывать Вас, Ваше Величество, Андрей Андреевич. — Славно, очень славно. Во время короткой заминки, которая вызывается у Арсения только от такого напора и той силы альфы, которую он на себе безусловно чувствует, Андрей достаточно откровенно-открыто осматривает его, неспешно отрывает одну руку от своей груди и убирает с Арсеньевого лба короткую темную прядку, выбившуюся из прически после танцев. Убирает так обыденно и просто, и Арсений на миг купается в уверенности, что так было всегда, что ничего необычного в этом его поступке нет. Потом, спустя время, конечно, понимает, что Андрей сокращает дистанцию и показывает, что его можно прекращать опасаться, но сейчас он стоит удивленный, пораженный и хлопающий ресницами в непонимании мотивов и причин. Андрей не кажется ему простым и читаемым, оттого Арсений уверен: каждое его действие имеет суть, каждый его поступок важен и требует внимания и вдумчивости. — Антон помогает тебе в обучении? — Да, Ваше Величество. Без него было бы определенно труднее. У Арсения ответы сухие и короткие, словно по шпаргалке, потому что он все еще опасается и решает, что лучше повременить со сближением. Не то чтобы он настолько сильно боится Андрея, просто он не чувствует себя свободным сейчас. Во время их танца было, конечно, иначе, и Арсений всей душой хочет вернуться в те волшебные минуты счастья и невиданной прежде высоте. На это желание влияет еще и то, как Андрей легко умеет притягивать к себе людей и оставлять навсегда их внимание на себе, как он привлекает взгляды и как умело обращается с людьми вокруг. Арсений, не замечая и не признавая того, попадает в эти раскинутые давным-давно сети и начинает Андрея принимать во всех его положительных и отрицательных проявлениях. Арсений видит в нем человека, мужчину, альфу, но никак не императора, впрочем, опасение не проходит от этого, и он продолжает свою линию поведения, не вызывающую вопросов и излишнего любопытства. — В табор для чего вы оба ездите? Этот вопрос звучит неожиданно, и Арсений, старательно уводящий взгляд в сторону, сейчас совсем опешивает, сбивается с толку и путается во всем: в себе, в нем, в жизни... Как в один разговор умещаются и Антон, и обучение, и табор? И все это одинаково сухо и опасливо со стороны Арсения, одинаково спокойно и решительно со стороны Андрея. Последнему ничего не стоит этот разговор, в отличие от Арсения, у которого сердце бьется где-то в горле. Уверенность, легкость и плавность во всем у Андрея противостоят нервному взгляду Арсения, его перебираемым пальцам и той неловкости, которую он вдруг испытывает от общения с ним. — Я езжу к семье, а, по уставу, Антон... — Твоя семья — императорская. Твоя семья — это я, Алексей Александрович, Антон, дальние наши родственники. Не цыгане, особенно и от того, что ты им не родня. То, что было в таборе, должно остаться в таборе. — Без каких-либо объяснений и аргументов Андрей продолжает, не считая нужным оправдываться перед Арсением за свое суждение и как-то комментировать свои озвученные решения: — Теперь ты великий князь, супруг цесаревича и наследника российского престола, именно поэтому ты не должен ездить еженедельно в цыганский табор и очернять и себя, и его. Дети, которых ты родишь, смогут занять российский престол, и я хочу, чтобы у них и в мыслях не было ни таборов, ни цыган, ни безумных празденств, ни цыганских традиций. Будь добр, соблюдай мое требование. Это не угроза, это предупреждение, Арсений. Пока что это предупреждение. Я умею и не боюсь быть жестким. Свою «семью», — Андрей обесценивает и любовь Арсения к ним, и притяжение Антона к табору, и все на свете, но в своих словах уверен и тверд, — можешь изредка приглашать в Алексеевский дворец, думаю, Алексей Александрович не воспротивится. — Может быть, Вы еще и меня от детей отстраните, чтобы я не передал им цыганских повадок? Во мне они, как ни случись, остаются. — Может и отстраню, — шутит, очень неприятно шутит в своей манере, и Арсений напрягается всем телом, случайно поймав чужой огненный взгляд, не сулящий ничего хорошего. — Воспитывать, я уверен, ты сыновей не будешь. Воспитанием старшего сына буду заниматься лично я сам, чтобы вырастить достойного наследника российского престола. Сыновья все ваши будут под контролем лучших учителей, преподавателей и прекрасных во всех отношениях людей. А родишь дочь — занимайся ею столько, сколько угодно. Женская власть, знаешь ли, приемлема, но не желательна. И, несмотря на стойкое желание возразить, противостоять, упираться, Арсений только кивает — он знал, на что соглашался, венчаясь с Антоном, и теперь глупо высказывать Андрею свою ярость на самого же себя. Это его, Арсения, ошибка. Арсений с надеждой на счастье и спокойствие принимает это решение, соглашаясь с требованиями императорского дома. Меняться хочет Арсений, не Андрей. У него-то как раз все стабильно и ожидаемо, он своим принципам и мировоззрениям не изменяет. Да и, в конце концов, никто не сможет отобрать у отца сына и привить ему чужую любовь, а еще Антон имеет большее влияние на Андрея и сможет попробовать его уговорить отказаться от этой нечеловеческой, но государственной идеи — первый сын является главным претендентом на престол, а значит, обязан быть умным, всесторонне развитым, готовым к принятию трона, приятным для народа и власти, а без должного воспитания, истинно авторитетного человека перед глазами и необходимого общества сделать это трудно. Вряд ли Арсений сможет дать ему все для великого правления, вряд ли научит его тому, что знает и хранит в душе только Андрей. Как бы ни было ужасно это, он не имеет права мешать развитию и росту России тем, что желает воспитывать собственного ребенка. Арсений знает, что никогда не простит этого поступка никому. И не простит Антону, если он промолчит, когда родится первый сын. В чужом монастыре нет места для личных правил, он весь пропитан другими, и с этим ничего не сделать, как сильно этого ни хочется. Арсений не может указывать даже Антону, что уж говорить про Андрея — здесь его за такое, очевидно, просто раздавят. Конечно, Арсений может говорить обо всем этом с Велесским, но вряд ли тот согласится полностью вставать на его защиту — он тоже думает о государстве, может быть, местами даже больше Андрея. Но Велесский поймет его, как бета понимает омегу, и озвучит свою поддержку. За все время проживания во дворце Арсений успевает понять самое главное — добиться изменений в мнении Андрея может только Велесский. Андрей просьбу Антона возьмет во внимание, слова членов Совета послушает и обдумает, а потом вдруг примет полярное решение, если Велесский не вмешается. Велесского же он слышит, слушает и принимает с его часто противоположными мнениями. Именно Велесский способствует их браку, их жизни, меняет все для Антона и Арсения — и Арсению это кристально ясно. — Привыкай, — ухмыляется Андрей, с прищуром смотря на него хищническим, но уравновешенным взглядом. — Жизнь во дворце всегда будет казаться тебе несправедливой, пока ты не станешь императором. Будь со мной проще, ласковее, тогда и я стану относиться к тебе иначе. Со мной не играют в противостояние, со мной либо мирно живут, либо вовсе не встречаются. Ты должен это понимать, чтобы не вызывать моего излишнего гнева. Арсений, ты не выглядишь глупым и дурным мальчишкой, так веди себя так, как для умных и хороших мальчиков положено, тогда у тебя все сложится неплохо. — Благодарю за совет. Я прислушаюсь к Вашим словам. — Арсений приседает в глубоком реверансе, затем делает шаг назад, чуть не оступается (тут Андрей усмехается, отчего по коже ползет страх) и после прощального кивка от Андрея разворачивается, чтобы спуститься обратно на бал, который продолжается и после того, как Андрей его покидает вслед за Велесским, которому — удивительно, что сейчас, — приходит какая-то срочная почта. Бал будет греметь до поздней ночи, затем — винные часы, игры, хмельные беседы, проводы тех, кто торопится уехать в ночь, продолжительные гуляния с утра на площадях, когда уже даже Андрей перестанет думать про празднование. День его рождения — это практически единственный день в году, когда все освобождаются от работы, имеют право на распитие алкоголя в любом месте, кроме мест, где алкоголь изначально строго запрещен уставом, и развлекаются, в большинстве случаев, за государственные деньги.

***

Швейцары в парадных мундирах перед кабинетом Велесского замирают, выравняв гладко выбритые подбородки, когда впереди по приемному коридору появляется Андрей со своей немногочисленной сейчас свитой. Обычно он не приходит ни к кому самостоятельно, вызывает к себе, встречается на нейтральной территории, но сейчас появляется здесь, желая узнать суть срочной почты вторым, и уединиться наконец за весь день с Велесским. Не обращая внимания на швейцаров, комично следящих за ним одними глазами, Андрей ладонями самостоятельно толкает двери, входит внутрь светлого, приятного глазу кабинета и внимательно осматривает Велесского. Отрывающий от бумаг перед собой взгляд, он, впрочем, не поднимает головы и смотрит с задумчивым прищуром, исподлобья от своего положения, чем вызывает очевидное непонимание у Андрея, который доходит до стола, становится позади его кресла, немного склоняется вперед и начинает вчитываться в слова на бумаге, написанные чьим-то неаккуратным, быстрым и кривым почерком. — В Японии что-то происходит. — Велесский опережает его читающий взгляд, резким движением скатывает донесение, представленное письмом и, на мгновение обернувшись к Андрею, бегло осматривает его лицо на наличие эмоций (прочитал ли что-то или не успел). — Моих связей достаточно, чтобы узнавать это быстрее остальных. Даже Совету это еще неизвестно. Им утром, вероятно, сообщат. — Дай мне прочесть. — Не нужно. — И складывает бумагу в чехол, защелкивая его. — Я дождусь подтверждения от другого источника. — Ты от меня собираешься скрывать дело такой важности? От меня?! — Андрей вздергивается, смотрит с укоризной на макушку Велесского, а затем накрывает чехол своей ладонью, не давая его убрать, и выдыхает, чтобы согнать накативший гнев. — Если тебе нужна суть, то там происходит династический кризис. Может случиться нарастание оппозиционных настроений. Наследника престола Мэйдзи убили во время морского путешествия. У императора остались только дочки, а он-то и сам далеко не молод. Китай может вмешаться, начать войну прямо у наших границ за Сахалин. Нужно ждать подтверждения — может, наследника ранили, а мне передали, что убили... А у наследника-то супруга вторую дочь недавно родила, никак не складывается престолонаследие по мужчинам у них. А Китай может воспользоваться этим для собственного обогащения, показать миру, что не всех еще агрессоров истребили... Турция-то уже на такое не способна, она пытается во внутренней политике не захлебнуться, какая уж там захватническая война, свои земли бы удержать им, а Китай может занять ее место. Как считаешь, Andreas? — Связывайся со своими источниками как можно скорее, требуй объяснений. В случае обострения положения России необходимо будет занять одну из сторон в кратчайшие сроки. В кратчайшие, ты слышишь? Поэтому требуй свои «источники» сейчас же уточнять все написанное. — Я сделаю. — Если Китай решится на войну вблизи наших границ, я буду настаивать на экономическом влиянии на их страну. С Турцией мы измучились за три войны, всему миру показали, как бывает без помощи. Китаю теперь свой путь строить исторически проще, ошибки Турции не допускать, но из-за влияния извне все может повернуться иначе... Совет собирать еще рано, нужно больше доказательств, но, — все же оставляя чехол и складывая обе ладони на спинке кресла, Андрей хмуро осматривает комнату, чтобы чем-то отвлечь себя, морщится так, будто пьет ту самую настойку от кашля из детства, и весь чернеет от перспективы еще одной войны, которая, в случае торжества Китая, может переброситься на территорию Российской империи, в этом нет и не будет сомнений, потому что съевший зайца волк захочет броситься на лису от разыгравшегося аппетита и желания доминировать, — мы должны быть готовы ко всему. Обернувшись через плечо и оценив совсем не яркое выражение лица Андрея, Велесский согласно кивает, задрав голову (по крайней мере, пытается кивнуть в таком положении), и растирает ладони, словно ему вдруг становится холодно. На самом деле, он находится в переживаниях от сложившейся обстановки в мире и пока что не понимает, как стоит действовать, какие нужно говорить слова и о чем задумываться в первую очередь. А Велесский не любит, когда все запутано и сложно настолько, что ему не удается сразу же выработать стратегию и твердо обозначить тактику. Ясное дело, что Россия, сейчас выглядящая как венценосец справедливости, будет обязана отказать в дальнейших нормальных отношениях той стране, что начнет войну, а это всегда последствия для экономики, которая сейчас едва ли не на ладан дышит и готовится к реформам. Еще память о Турции тлеет, а тут уже находится Китай и Япония с династическим кризисом. С одной стороны, войну может начать Китай, который, дождавшись смерти действующего императора Японии, воспользуется положением и кризисом, чтобы начать завоевывать чужие территории. С другой, Япония может обвинить Китай в намеренном убийстве наследника престола и объявить войну самостоятельно, не дожидаясь кораблей у своих берегов и чужих солдат на своей земле. И тогда ситуация усложняется — формально Китай не начинает войну, ему ее объявляют, но ведь вполне вероятно, что убийство наследника может быть инициировано им, значит, это нарушение международных договоров о государственных лицах и их сохранности. И тогда России придется или поддержать тех, кто воюет из-за намеренного убийства будущего императора, или тех, кто этого будущего императора убивает, понимая, что наследников прямого толка в Японии больше нет и что это возможность для завоевательной войны. Это уже дело неблагодарное, а, учитывая протяженную границу и с Китаем, еще и чрезвычайно опасное — Китай начнет (а Андрей в этом не сомневается уже сейчас) побеждать, вкусит «патриотического» плода и кинется еще чего-нибудь отвоевывать для себя. А Россия еще одну войну в ближайшие годы вряд ли выиграет, и это та самая проблема, которая может повлиять на все планы своей возможностью и своей невозможностью. В смуте трудно жить, потому что решения необходимы быстрые, а дороги-то не видно, наугад приходится ступать, а подобную политику Андрей не переносит после того, как дважды договаривался с Турцией о мире и получал после сведения о том, как в Турции готовятся к новому вторжению. Все должно быть понятно, разборчиво, точно и предсказуемо, чтобы отличные решения могли приниматься скоро. — Я сделаю, Andreas. Велесский уже касается пера и чистой светло-желтой бумаги из стопки, чтобы написать приказы уточнить информацию и отослать тут же новые сведения, как Андрей накрывает его плечи ладонями и сжимает до легкой, привычной боли. Поджав губы, он оборачивается к Андрею и приподнимает бровь в вопросе — остановиться? Напишет сам? О чем его это движение? Что в нем надо прочесть? Велесский не хочет ошибиться в трактовании его, потому глядит вопрошающе и ждет, перестав полагаться на внутреннее ощущение и требуя от Андрея объяснений. — Ты волнуешься. Что-то скрываешь? — Нет, нет, Андрей, я все сказал тебе так, как оно есть, как мне сообщено. Просто... Я не знаю, как сейчас верно поступать, оттого и волнуюсь. Я привык быть готовым ко всему, а сейчас... Хмыкнув, Андрей все же кивает, бедром толкает локоть Велесского с подлокотника кресла и опускается на освободившееся место, одну ногу согнув, а другую отставив вбок для удобства и устойчивости. Он, ничего не говоря, берется за перо самостоятельно, мизинцем откидывает крышку золотой чернильницы и с требованием смотрит на замершего Велесского сверху-вниз. Тот, очнувшись, подает ему бумагу и придерживает на концах в попытке доказать свое чувство контроля, но Андрей все пишет за него, ставит печать в низу листа и передает перо легким, спокойным движением. — Подпишись. Не читая написанного и не спрашивая, Велесский оставляет роспись широкой, яркой, затем отставляет перо и кладет одну ладонь Андрею на колено, пока тот складывает письмо, запечатывает его сургучной печатью и зачем-то оглаживает с нажимом. Ладонь, впрочем, быстро падает на подлокотник — Андрей молча поднимается, отходит к дверям, которые от звука его шагов тут же распахивают снаружи, передает письмо своему камердинеру, что-то сказав глухим шепотом, и возвращается к столу. Взгляд у него спокойный, но тяжелый, и это лучше всего отражает его состояние. Эмоциональные и нервные во всем люди в волнительный и тревожный момент собираются лучше самых рациональных, делают все за них и не ведут бровью, хотя внутри продолжают ощущать терпкость подкатывающего опасения, не страха. Велесский встает из кресла, с шумом ножек сдвигая его назад, и тут же попадает в долгожданные, ласковые объятий альфы, который способен так просто все исправить в его душе, мужчины, который без вопросов и укоров помогает ему, несмотря на то, кем является в этом трудном жестоком мире. Ладони его на ровной спине ощущаются правильно, губы касаются сначала виска, затем лба, и Велесский, выдохнув, складывает голову ему на плечо в счастливо-поверженном, удовлетворенно-податливом жесте. Бете внутри до мурашек и дрожи хорошо. Не стыдно быть слабым, не стыдно быть сильным. Стыдно быть никаким и не самим собой.