Витсена

24 декабря 1812 года.

По губерниям и областям идут газеты с предновогодним императорским обращением. Где-то люди уже вовсю празднуют, забывая про работу, но в крупных городах еще кипит работа, никто не торопится садиться за стол, украшенный по лучшим новогодним традициям, все хотят завершить дела уходящего года и не забирать с собой обид, нерешенных задач и своих недостатков. Фактически, гуляния должны начинаться шестого, но в Москве и Петербурге, несмотря на это, люди торопятся утром на службу, а вечером возвращаются домой, укутанные в шубы, полушубки и дешевые накидки на меху — от достатка. Преимущественно дамы преобладают днем на украшенных улицах — они прохаживаются вдоль центральной Ярмарочной улицы, любуются архитектурой, ходят в театры, доезжают на своих каретах или собачьих упряжках — кто от снежных заносов, кто от желания показать свой достаток запрягают в них лучших псов — до заснеженных садов пред дворцами, посещают от скуки те районы города, где размещаются только чрезвычайно богатые и холостые любят заводить знакомства. Центр Москвы блещет, сияет, его рисуют приглашенные императорским приказом австрийские художницы. Все дома здесь сразу становятся веселыми, вселяют праздничный дух в любого, даже самого печального, проходимца мимо, светятся, полыхают, пахнут еловыми ветками, которых повсюду уже не сосчитать, и излучают новогоднее настроение, сокрытое ранее осенними думами и серыми тучами, не иначе. Перед зданием Государственного совета ставят открытую для всех живую ель, огромную, пахнущую глубоким лесом, украшенную сладостями, иностранными фруктами в обертках, оловянными солдатиками, лошадьми и куклами с щеточными волосами на головах, о которых обычно мечтают все московские дети. По преданиям, блуждающим среди всех детей, приказ о вывешивании игрушек отдает лично император, который впоследствии и отбирает лучшие из партии. Остальные же идут на украшение елок в самом Совете, Кабинете реформаторов, Региональном Московском комитете и домах богатейших людей столицы. В Андреевский и Алексеевский дворцы, разумеется, идут лучшие из лучших украшений — сами дворцы вычищают, готовят к долгим балам и празднованиям. В Династические дворцы, где постоянно живут все члены императорской семьи, отдаленные от основной ветви, также направлены лучшие мастера украшений.

25 декабря 1812 года.

Рождество отмечается менее пышно, чем сам Новый год, но не остается без праздничного выезда императорской семьи в церковь, к ели перед Советом, раздачи подарков и обеда с приближенными. Уж к празднованию Нового года гуляния разрастутся, обретут совершенно иной вид и станут массовыми. День обозначен на государственном уровне выходным, и теперь уже на ранних утренних улицах нет никого, кто бы мог торопиться на службу. — Ваше Величество, — выбежавшая из дворца в легкой шубке, раскрасневшаяся от торопливости, камеристка Арсения присаживается в реверансе и склоняет на бок голову в покорном жесте, — Его Высочество отказывается ехать. — С какой это радости? Кинув на уже давно собранного к поездке Антона взгляд, Андрей хмурится и указывает взмахом ладони в меховой варежке на главный вход в Андреевский, давая понять, что Антону стоит заняться происходящим самостоятельно и решить вопросы с Арсением лично — если уж замуж позвать и ночи проводить есть желание, то будь добр и разговоры разговаривать, объясняя, что так в императорской семье не положено. — Говорит, корсет жмет, Ваше Величество. — Полмесяца назад лучшие мастера с него мерки брали, как он может жать ему? Антон, — Андрей раздражается, и это заметно с первых секунд этой беседы, — твой супруг, ты иди и разбирайся. Через десять минут уедем без вас. — Я приведу Арсения через пятнадцать, — ловко изворачивается Антон, взбегает по очищенным от снега и льда ступеням и скрывается, стягивая варежки, за дверьми дворца с торопливостью поручика, которого вдруг направляют на важное задание. Отдав прощальный реверанс, камеристка подхватывает полы платья и поднимается следом за Антоном, чтобы, обернувшись через плечо, оглядеть еще раз Андрея и испариться за дверьми, придерживаемые швейцарами.

***

— Что за безделье, Арсений? Антон в верхней одежде минует их уже общую спальню и врывается в его гардеробную, врезаясь непонимающим взглядом в наполовину распущенный корсет и брошенную, видимо, в капризе на кресло белоснежную шубу. — Я не поеду. Корсет мне мал. — Обернувшись, Арсений складывает руки на груди. — А другое я надеть не могу. Мне это специально шили к сегодняшней дате. — Надевай любое, и поехали, Арсений! Отец злится из-за твоих капризов, еще и сегодня! Мы не на праздник опаздываем, а в церковь! — А какое я могу выбрать? Несмотря на волочащийся за ним подол, Арсений хватается за один из манекенов, одетый в яркое красное платье в золоте: — Это? — Отставляя его в сторону, он указывает ладонью на светло-сиреневое платье, на темно-синее, на платье с переливами в персиковый из оранжевого, на военную форму нескольких полков, главного Московского и главного Петербургского, на брючный костюм зеленого цвета с жабо и исшитыми рукавчиками. — Или что-то из этого? Что мне надеть, ты мне скажи? — Его захватывает совершенно несвойственная ему истерика, и Антон, шумно выдохнув носом, приближается к нему, берет успокаивающе за запястья и дергает, словно пытается разбудить и привести в себя. — Да что ты?.. Антон, нечего! Понимаешь, нечего! А это белое, — Арсений опускает голову, указывая на то платье, что на нем, — мне не подходит — корсет чересчур жмет, я в нем не поеду. — Надевай любое платье, и поехали, я повторяю еще раз. Антон понижает голос, весь наклоняется к Арсению, держит уже его ладони и молча осматривает его лицо с покрасневшими щеками, напряженными и вздернутыми бровями, с метаюющимися голубыми глазами. — А это? — Это перешьют. Через неделю на балу будешь в нем. Замявшись, Арсений отводит взгляд в зеркало в стороне от них, поджимает губы в виноватом жесте, мнется с ноги на ногу, чувствуя холод ногами, одетыми лишь в чулки, и всем своим видом показывает, что сам поражен своими эмоциями. Особой сути появившейся истерики нет, это видно любому, ведь у Арсения сотни платьев, нет трудности заменить одно на другое, особенно если дело только в корсете. И Арсению становится стыдно, что он, по сути не занимающийся ничем, кроме обучения по собственному желанию, так занимает Антона, служащего империи членом Всероссийской Университетской Комиссии, и вздергивает без причины Андрея и Велесского, у которых явно нет лишнего времени на его беспричинно выброшенные коленца с их-то количеством забот и дел даже на праздниках. — Выйдешь, меня переоденут? — Я жду тебя за дверью. Только поторопись, прошу тебя, иначе отец точно нас оставит здесь. А на елку-то хочется! — А на елку-то хочется... Коротко поцеловав Арсения в лоб для обозначения того, что он на него не таит обиды, Антон улыбается ему ласково, нежно и выходит, спиной наталкиваясь на дверь и чуть не сбивая с ног его камеристку, которая стоит в ожидании разрешения или просьбы войти. Антон судорожно извиняется, поднимая ладони вверх, и смеется, обходя девушку и опускаясь прямиком в шубе на верхнее покрывало их с Арсением постели.

***

Запрокинув голову, Арсений смотрит на самый верх центральной городской елки и от впечатления закусывает губу, чтобы не выдать своего отношения и не выделиться из императорской семьи. Ему кажется, что любое действие или слово, отличающее его от них, выдаст его окончательно. Да, обществу доходчиво объясняют, что он просто не самого известного рода дворянский юноша, но лгать получается не для всех — кто-то видел поездки в табор, кто-то слышал про Арсения с десяток лет назад, когда тот потерял родителей, а кто-то просто придумал байку и захотел ее распространить. Арсений чувствует себя чужим, и трудно это изменить за полгода. Обернувшись на стоящего позади и говорящего с отцом Антона, Арсений растирает ладони в варежках друг о друга, выдыхает, жмется на месте и вновь обращается взором к елке перед собой. Роскошная, высокая, украшенная лучшими игрушками и конфетами, горящая от редких осторожно повешенных свечей, обдающая каким-то скрытым теплом, елка вызывает у Арсения больше положительных чувств, чем весь этот день, взятый вместе. Между лопаток ему кто-то смотрит, — Арсений уверен, что, обернувшись, встретится с недовольным им взглядом Андрея, — и шуба словно прожигается от этого напора, теряет всякое значение и смысл под этим взором. Подобрав полы платья, Арсений принимается обходить елку, но она настолько большая, что быстро скрыться не удается, а смотрящий не отворачивается. В каком-то безумном порыве Арсений оборачивает голову, отводя ладонью в варежке капюшон и давая себе свободу взгляда, и понимает, что прав, потому что натыкается на внимательный взгляд Андрея. Смутившись, Арсений порывается опустить взгляд в дорогу, чуть припорошенную снегом, под собой, но только складывает ладони на груди и выдыхает, успевая заметить, как играет белоснежным теплым дымком ветер, уводя далеко-далеко. Андрей с усмешкой обводит его хищническим взглядом, указывает взглядом на выгружаемые из грузовой кареты подарки и дальше говорит с Антоном, стоящим к Арсению спиной. Они друг на друга смотрят, ожидая, что кто-то все же не выдержит и отвернется первым. Арсений сглатывает от той энергии, которую он чувствует всем телом, но начинает возвращаться, при этом не отворачиваясь и не сдавая позиции до конца. — С Антоном займешься подарками, — когда Арсений приближается наконец, произносит Андрей и с не меньшим напором смотрит на него, заставляя ежиться, но не отворачиваться. — И не смей больше устраивать сцены перед важными поездками — так можно многого лишиться. — Нам пора, — замечает Велесский, подхватывая Андрея под руку в понимающем жесте и направляя его ко входу в Совет, чтобы Арсений мог выдохнуть, перевести дух и заняться общением с собирающимся за пределами площади народом. Проводив внимательным взглядом Андрея и Велесского со свитами до дверей в Совет, Арсений сбрасывает капюшон с головы, принимает меховую шапку от камеристки, надевает ее, приглаживая собранные на затылке волосы, и принимает руку Антона — это важная часть всех приемов — идти под руку с супругом или супругой. — Его Величество меня опять испытывает. — Арсений, Liebe meines ganzen Herzens, не думай об этом. Ему это свойственно. Он не желает тебе зла. — Его Величество пытается воспитывать меня, когда мне уже давно семнадцать, когда я уже полгода как твой супруг. — Он и во мне до сих пор видит дитя, прости ему это. Их беседу, переходящую в семейный тихий спор, прерывает городская охранная служба, которая пропускает небольшим коридором людей, преимущественно детей, на площадь, к елке и каретам, которые образуют довольно обширный круг вокруг Совета. И начинается длительная процессия тех, кто стремится получить подарок из рук великих князей. Кто-то еще что-то умудряется сказать, чего-то попросить, но в большинстве случаев Антон или Арсений просто протягивают ящики в разноцветных обертках или небольшие коробки, после чего принимают поклон или реверанс, благодарят за посещение и переходят уже к другому гостю. Антону-то с его ростом часто приходится наклоняться, чтобы слышать то, что говорят ему дети, а Арсений в процессе распахивает шубу, распустив все пуговицы, и, привыкший к морозам, сбрасывает шапку на гору подарочных коробок — в конце концов, кто-то крадет эту меховую шапку и быстро скрывается, пусть и понимает, что ради этого не будут уничтожать атмосферу полной милости к народу от императорской семьи. — Антон. — Выцепив чужой мягкий рукав в достаточно живой толпе, Арсений выдыхает и приподнимается на носочки. — Антон, нам не разрешат съездить к семье? Я хочу привезти им подарков. — Я спрошу у отца. — Учтиво, уместно, коротко — все, как необходимо. Понимая грядущий провал, Арсений кивает и возвращается к раздаче подарков и рассматриванию детей, подходящих к нему. Перед некоторыми девчушками он даже присаживается, чтобы поправить им яркие красные банты на косах и завязать потуже тесемки на их полушубках. Ему вдруг тоже хочется кому-то заплетать косы, но он-то понимает, что этим будут заниматься камеристки, фрейлины и няньки, пока он будет ездить с Антоном по приемам, и от этой затеи хочется тут же отказаться. Арсению совсем хочется избежать детей, потому что Андрей их заберет на полное воспитание или переведет под надзор десятка нянек, чтобы ограничить его влияние на них. Конечно, Арсений ведь такой ужасный — научит девочек танцевать цыганочку, а мальчикам объяснит смысл цыганской жизни, из-за чего те не захотят стать наследниками и убегут в таборы по всей России. Именно так воспитание Арсения видит Андрей, не иначе. От воспоминаний Арсений улыбается шире обычного, вспоминая Павлу, с самоотдачей танцующую цыганочку, и общие летние вечера, когда много времени уделяется песнопениям и танцам. Тогда-то действительно была свобода, несомненно. Остановившись перед редеющей горой подарков, Арсений подхватывает шубу вместе с платьем, частично скрытым под ней, и делает несколько шагов из цыганочки, словно вспоминает, уверяет себя в том, что еще помнит движения, и горит тем, что его делает тем человеком, которым он является, стоя здесь. На него с удивлением и любопытством смотрят практически все дети, если они не увлечены разворачиванием подарка в отдалении от елки, и Арсений тушуется, пусть и ощущает всем телом дух свободы, который из него стремительно стараются вытянуть. Антон поглядывает на него с хитринкой, сдерживается от ласкового звонкого смеха и только кивает, точно умеет читать чужие мысли. Ему никогда не понять Арсения, но он может помочь ему быть понимаемым другими — то есть, устроить ему длительную поездку в табор. В конце концов, на март планируется поездка Андрея и Велесского в Сибирь, тогда можно даже привезти табор, например, в Алексеевский — для привлечения меньшего внимания — и устроить там для них несколько наполненных дней. Эта идея не может не понравиться Арсению, и Антон в этом уверен. — У меня есть идея, — подойдя ближе к Арсению, шепчет Антон ему на ухо и, не объясняясь, возвращается к дарению.

***

31 декабря 1812 года.

Новогодний бал в Андреевском складывается отлично — с самого утра во дворце движение, торопливость; ближе к обеду уже собираются гости, которые, несмотря на раннее время, не отказываются от игральных комнат и легких вин, а в главные ворота въезжает уже знакомая большинству карета Екатерины Андреевны, которая на праздники уж зачастила в Российскую империю, только в этот раз приезжает она не только с дочерью, но и с супругом; около пяти часов в основные праздничные залы, выбеленные, украшенные цветами из лучших императорских оранжерей, освещенные тысячами свечей в золотых люстрах, висящих гроздьями винограда под потолком, заставленными столами с бокалами, бутылками и закусками, впускают первых гостей. Ни Андрея, ни Велесского в залах не находят, поэтому все излишнее теплое внимание направляется на встретившего всех Антона в идеально сложенном и отпаренном праздничном костюме с беленьким воротничком, кружевными запястьями и медалями да орденами, которые смотрятся не менее грандиозно на фоне голубой ленты, и Арсения в настолько тяжелом белоснежном платье, что кажется, ему не удержаться без чужой помощи, — помимо трех юбок из разного толка тканей на нем еще и накидка с малым мехом у горла, а подол струится за ним, словно он оставляет за собой совсем короткий след света, и переливается от украшающих его драгоценных камней размером с горошины, кружева в полутоне голубого и пояса, который, скрывая место расширения корсета, поблескивает вкрапленными серебряными веточками, словно обвивающими его талию. На груди у Арсения покоится подаренный еще на свадьбе кулон, а поверх заплетенных в косу-корзинку волос светится от драгоценностей низкая серебряная тиара с единственным выделяющимся камнем в самом центре. Его одевают и украшают с несколько часов, стремясь к идеальности и несколько раз даже приводя в кабинет к Андрею, чтобы продемонстрировать успехи. А он, к слову, дважды их отправляет переделывать прическу и чистить украшения, после чего к нему решают больше не обращаться — все равно занят с приехавшим в столицу России японским послом, приглашенным отчасти для праздника, а отчасти — для выяснения всех обстоятельств в отношениях Японии и Китая. И пусть он, беседуя с ним, пьет вино — это не значит, что можно отвлекать его Арсением, который под его напористо-оценивающим взглядом весь напрягается. Антона не выпускают из круга отдаленной императорской семьи, приехавшей из Династических дворцов, и ему приходится с очевидной печалью наблюдать за общением Волковых-Разумовских с членами Всероссийской Университетской Комиссии и рассказывать всем стоящим вокруг про направление государственной политики, про грядущие реформы, про отношение к слухам по поводу грядущей японско-китайской войны. А Арсения особенно не привлекают к беседе, пусть к нему и обращаются, задавая уж не самые приятные вопросы про наследников и отношение к нему Андрея. Когда шесть часов бьют массивные часы с золотыми стрелками, в главном зале наконец появляется Андрей под руку с Велесским, и все замирают на своих местах — кланяются или опускаются в реверансах. И начинаются долгие, продолжительные танцы, прерываемые лишь на пищу, алкоголь или игры, в которых участие принимает даже Андрей, обычно беседующий с кем-то во время бала. Достаточное количество алкоголя в нем, безусловно, отвечает за веселость настроения, поэтому он играет и в бильярд с членами немецкого парламента, приехавшими на праздник для построения международного моста, с дальней родственницей австрийской королевы и Романом Алексеевичем, и в лото с Велесским, над креслом которого стоит и с интересом наблюдает за игрой Арсений, приехавшими губернаторами Белгородской и Курской областей и членом Кабинета реформаторов, Клеменсом Гроссе, который, встретившись на балу с друзьями молодости, совсем веселеет и подключается ко всем играм, подвижным и неподвижным. Несмотря на такую благосклонность от Андрея, Антон старается играть в штосс с Егором и Сережей в дальнем зале и внимания особого не привлекать. — Ваше Величество, — Арсений появляется за плечом Андрея незаметно, бесшумно, но тот даже не вздрагивает и молча поворачивает в его сторону голову, склонившись несколько, чтобы лучше слышать его слова в грохоте музыки, — Вы заберете у нас с Антоном первенца, да? — Нашел ты, конечно, время. Сначала роди, потом вопросы подобные мне задавай. Откуда мне знать, может, там девчонка родится? Думаешь, я нацелю воспитание девчонки на принятие престола? — Я полагаю, Ваше Величество, Вы заберете у нас с Антоном даже мальчишку-омегу. — Плохого ты обо мне мнения, Арсений. — Имя собирается на губах, становится тонко нанесенным ударом, и Арсений вдруг преклоняет голову к своему плечу, чтобы не чувствовать переведенный на себя взгляд. — Уж поверь, я уже решаю вопрос с постройкой для вас Антоновского дворца, куда вы оба, когда станете серьезнее и способнее, переместитесь. Не до конца же жизни под моим крылом прятаться — придет время, когда вам придется состояться относительно самостоятельно. А дети будут обучаться при моем надзоре, отправлять к вам стану по праздникам, выходным... Захотите — сами приедете, не велика Москва. — Почему Вы так относитесь ко мне? Хмыкнув, Андрей осматривает его с ног до головы, кладет ладонь ему на плечо в дружественном жесте и становится ближе, понижая голос и оставаясь довольным по тому поводу, что Арсений подходит в момент, когда рядом нет никого из важных гостей. Подобное отношение на празднике к супругу сына не одобряется. — Потому что я, во-первых, все еще не могу уяснить, чего тебе хочется, а во-вторых, жду наследника. Первое, что ты обязан лично мне, — внук. Знай это. Даже если я стану к тебе милостив, тебе все равно не избежать исполнения своей обязанности. И ты это знаешь. И Антон это знает точно так же, как и ты, если не лучше. Мой тебе совет — не пытайся хвататься за все вокруг, стараясь поймать побольше хвостов жар-птиц, а то обожжешься. Иди, Арсений, будь хорошим супругом Антону, радуй лично меня своим поведением, и я подумаю над большей любовию к тебе. Так и не удовлетворившись беседой, Арсений отдает ему глубокий реверанс, затем бегло находит взглядом Антона в компании его троюродных братьев, Ивана и Алексея, и удаляется к ним, отлично ощущая взгляд Андрея спиной.

***

Около девяти вечера многие оказываются за столом в третий раз, а Андрей, который, несмотря на такой великий праздник, верен своему распорядку дня, только пьет вино — только вино, выше пока не берет — и закусывает редкими фруктами из садовых оранжерей, в которых можно ощутить лето, пока за стенами воет вьюга. Он сажает возле себя Алексея Авраакова, своего троюродного племянника, сына Александрины Григорьевны и Петра Михайловича, и долго, со вкусом интересуется его творчеством — в конце концов, отправляет посыльных в Династические дворцы, потому что хочет увидеть его картины прямо сейчас (а кто ж ему решится перечить?). Алексей, чувствуя подходящий момент, рассказывает и про своих приятелей из академии, занимающихся стихосложением в ночной темноте от непригодности дела, и очень заинтересовывает Андрея. В конце концов, за этими приятелями также посылают, и Андрей уточняет у Велесского, где обещанные приезжие на бал поэты и поэтессы, которых, к слову, мгновенно усаживают за соседний стол для приближения. Андрею читают длиннейшие стихотворения наизусть, кто-то даже предоставляет записи, сделанные под впечатлением от бала, и он, наблюдая за всем происходящим, нарадоваться не может. Хорошо выходит, что он планирует развивать культуру в народе, а к нему в руки идут такие таланты. Даже в его семье такие находятся! Есть, на кого опереться, кому довериться в необычном деле. Его отец, будучи императором, культуру особо не потчевал, но и не отвергал. И из нейтрального отношения складывается упадок культурного развития, потому что народ не любопытствует поэмами, не зачитывается пьесами, не слушает на вечерах стихотворений, не посещает картинных центров, только музыку слушает да танцует под нее, не зная авторов, на балах. И в этом пока что складывается вся культурность российского народа, что Андрею хочется изменить. — Скажите матушке своей, что я одобряю Ваше увлечение и хочу дать ему продолжение. Если я займусь оформлением культурного развития в государстве, то Вы займете в этом одну из главных ролей. Думаю, я буду удовлетворен Вашими картинами, кои мне привезут сегодня. Надеюсь, Вы простите мне, если я возьму некоторые для своей галереи и буду испытывать наслаждение каждый раз, когда их встречаю взглядом? — Ваше Величество, если мое творчество будет радовать Ваш глаз, я буду каждодневно счастлив и горд за себя!

***

Когда Арсений снова появляется в зале после получасового отсутствия, он выглядит роскошнее прежнего — на нем достаточно средней длины платье алого цвета с черными оборками и кружевами на запястьях, которое, в отличие от предыдущего, не сковывает движений. На плечах ласково покоится красный просвечивающий платок, без которого его предплечья были бы открыты всем присутствующим. Юбок становится меньше, и их длина сокращается достаточно, чтобы, приглядевшись, заметить его белоснежные чулки, скоро скрывающиеся в красных мягких ботиночках с каблуком. Вместо кулона на груди у него золотое ожерелье в несколько уровней, камни на которых изменяют цвет с глубокого синего до желтого в самом конце, исходясь блеском. На пальцах сияют золотые кольца с массивными камнями разных цветов, а в ладони вложены кастаньеты из крепкого темного дерева. В волосы, распущенные и опустившиеся на его плечи, вплетена красная гардения. Арсений всем своим видом дает понять — во дворце теперь есть своя собственная революция, которая будет разрастаться и действовать, чтобы не быть задавленной. Он шествует по залу, направляясь к Антону, и ловит на себе сотни взглядов. Его поступку удивлены — Андрея нет в залах всего с пару десятков минут, а он уже позволяет себе такую вольность. А юбки-то, юбки неприлично яркие! Антон незаметно для всех, кроме Волковых-Разумовских, переодевается также, и сейчас они с Арсением настоящая пара. Вместо праздничного костюма на нем непривычные для цесаревича черные кюлоты, подколотые у шелковой красной рубашки несколькими поблескивающими булавками, а ноги обуты в легкие — скорее даже танцевальные — ботинки с комфортной высотой подошвы. На поясе у него висит сабля в дорогом кожаном чехле. — Его Величество хватит удар, если он вернется сейчас, — встретившись с Антоном, шепчет Арсений. Хмыкнув и осмотревшись спокойным взглядом вокруг, Антон взмахивает рукой, приглашая его идти в центр зала, и под руку его не берет — показывает независимость его от себя. Музыканты, готовые к этому повороту и не имеющие никакого права отказать в заказанном танце цесаревичу, начинают наигрывать тихую, живую мелодию, которая расходится с каждым мгновением своей жизни. Среди них, ко всему прочему, появляется молоденький паренек, скрывающийся вместе со своей гитарой за тучей остальных музыкантов. Ему велено играть, как умеет, он приглашен Арсением из табора. Арсений останавливается в самом центре первый, складывает ладони, замирая в начальной позе, и поглядывает на Антона, который, встав напротив, расстегивает пуговицы на довольно широких рукавах. На несколько секунд музыка затихает, давая Арсению, щелкая кастаньетами, вступить, и он всем телом ощущает тишину и полное поражение происходящим, исходящие от собравшихся в этом зале. А на необычную музыку приходят и из других залов, из-за чего Арсений боится почувствовать спиной тот самый осуждающий взгляд. Чтобы не сдаться, чтобы заявить о своей индивидуальности и желании быть собой, Арсению приходится перевоплотиться из великого князя в цыганского мальчишку, танцующего на каком-то из вечерних собраний. Он весь зажигается, словно ему под ноги бросают факел, который тут же хватает его огнем. В глазах появляется то пламя, в которое Антон влюбляется каждый раз, когда видит его. Ладони выученно щелкают кастаньетами, пока Арсений и Антон друг друга обходят в присматривающемся жесте. Резко отклонившись назад при выпаде Антона вперед, Арсений берется кончиками пальцев за верхнюю юбку, которая намного легче и воздушнее традиционных верхних юбок, и взмахивает ей, делая волны. Несмотря на это, Антон ловит его за плечо, пробегается пальцами по платку и рывком разворачивает Арсения, заставляя его под напором ладони извернуться, изогнуться и вернуться в покинутую мгновением ранее позицию. У Антона движения увереннее, пусть и танец выучен им совершенно недавно, он именно ведет Арсения — потянув за плечо, он прокатывает Арсения по своей груди, подставляет вторую руку ему под лопатки, путаясь в взвивающихся волосах, и переводит его в подвешенное состояние, заставляя от себя зависеть. Зависеть от себя, а не от слов Андрея, его желаний и требований. Арсений медленно опускается, выставляя одну ногу согнутой вперед, а другую ровной выводя сзади, пока Антон держит его за плечи. Они смотрят друг на друга с усмешками мальчишек, которые сбегают с уроков гимназии и мчатся смотреть на пруд с утками в саду, не задумываясь о грядущем наказании за проступок. Запутавшиеся в чужих волосах пальцы Антон ловко вытягивает, прибирая руки, и Арсений вытягивает к нему руки, становясь на колени слитным ровным движением. А затем Антон его обходит, одаривая оценивающим, усмехающимся взглядом, под которым Арсений, синхронно поворачивающий за ним корпус, плавится и млеет. Арсений надорванным движением раненной птицы подается вперед, звенит ожерельем, трещит кастаньетами, хватается обеими ладонями за протянутую в поддающемся жесте руку и с десяток секунд скользит за танцующим назад Антоном по полу, благо юбка позволяет ускорение движения, давая долгожданный эффект, — кто-то вспыхивает, стыдится такого танца, а дамы, которых Арсению видно боковым зрением, чаще начинают обмахиваться веерами в прохладе зала. Антон от него отходит размашистыми шагами в тишине, не нарушаемой даже треском кастаньет, и взъерошивает себе волосы, коротким взглядом обводя ту половину зала, которую может видеть. Оставшись на коленях, Арсений прикладывает одну ладонь запястьем ко лбу, другой оглаживает свою поясницу и застывает на несколько мгновений в такой позе. Колени почему-то печет, и он мысленно ссылается на покрытие пола, на котором они не проводили тренировочных танцев. Да, у него получается думать, стоя на коленях посреди огромного зала Андреевского дворца, наполненного иностранными дипломатами, государственными гостями и родовитыми семьями. Среди всех них он и еще мальчишка из оркестра, привезенный из табора с гитарой, не имеют никакого кровного отношения к знати. Но теперь Арсений больше не цыганский мальчишка, он супруг цесаревича, возведенный по всем правилам в великого князя, пускай в душе остается горячим, шутливым юношей, танцующим «Венгерку» и притягивающим кого-то из толпы платком. Продолжая думать, Арсений отводит обе руки назад, выпрямляется весь, подбирается, чтобы выглядеть элегантно, как птица, раскрывающая свои крылья перед полетом, и Антон подхватывает его под локти ровно в тот момент, когда он чувствует, наконец чувствует нужный взгляд. Большинство гостей на несколько секунд застывают, переводя взгляды им за спины, затем кивками и реверансами приветствуют вошедших Андрея и Велесского и возвращают взоры к центру зала, в котором все только начинается. Антон поднимает Арсения, подхватывает под одну руку, сгибая свою в локте и вознося вверх, и они движутся по залу на цыпочках, обходят его четверть, а затем Арсений в отлично показанном горячем порыве разворачивается на месте, щелкает кастаньетами и обхватывает щеки Антона ладонями. Взгляд, упирающийся в спину, становится эмоциональнее, но Арсений не может определить его направленность — ярость или только удивление, злость или желание видеть продолжение? Развязно провальсировав еще четверть зала, Антон оставляет Арсения за своей спиной, на каблуках разворачивается так, чтобы стоять лицом к лицу с Андреем, и похлопывает себя по груди, по бедрам и, наконец, по подошве одного из ботинков. Они смотрят друг на друга одинаково уверенно и вздернуто, словно внутри синхронизируются. Во время дуэли взглядов Арсений раскачивается на месте, дополняя свой образ волнами юбки, которую развевает легкими родными движениями. Закончив каждую свою партию, они сходятся в центре, сцепляются ближайшими друг к другу руками, отводят свободные вверх и назад, расправляя, подобное крыльям, и лаконичным движением переходят в основную позу вальса, возвращаясь к традиционному кружению по залу. Разве что верхняя юбка выдает Арсения, да и вальс, в целом, у них получается чересчур резким, страстным — его так не танцуют, в нем все плавно, постепенно и с тихой любовью. А у Антона и Арсения вряд ли выходит показать тихую любовь, — особенно когда после вальса по еще одной четверти зала, первый «отталкивает» второго от себя, точно гонит, а второй, в свою очередь, кружится, пока по инерции движется по залу. От такой скорости кружатся головы, а от треска кастаньет звенит в ушах, но Арсений умудряется совладать с эмоциями и ощущениями, взбрасывает руки на несколько секунд и опускается в объятия оказывающегося рядом Антона. Выдыхает, опускается лбом на чужое плечо, осматривает блестящими голубыми глазами зал за спиной Антона, натыкается взглядом на Андрея и Велесского и, уводя себя от мыслей, снова включается полностью в вальсирование по залу. Шаги у них вдруг на полпути становятся отрывистыми, и они становятся плечом к плечу, устремляясь по залу едва ли не вприпрыжку. Когда музыка очевидно приближается к окончанию, они возвращаются в самый центр, где Антон опускается на одно колено, двумя пальцами прихватывает кончик верхней Арсеньевской юбки и возносит руку вверх, чтобы не запутаться в ткани, которая мельтешит вместе с движущимся по кругу Арсением. Оба застывают вместе с последними ударами Арсения кастаньет, хватают воздуха полную грудь и встречаются взглядами с Андреем и Велесским — Антон с шаловливой, но счастливой улыбкой смотрит на Велесского, на лице которого, откровенно говоря, не читается ни одна эмоция, а Арсений усмехается прямо в лицо Андрею, молча оглядывающему его съехавший на предплечья платок, из-за чего плечи горят белым светом под десятками люстр. Кажется, еще немного такого положения, и их обоих испепелят взглядами. Это уничтожение взорами прекращается, стоит кому-то из иностранцев захлопать — все подхватывают его настрой, даже дамы, прежде смущенные происходящим, складывают веера, отпускают их болтаться на запястье и мягко стучат пальцами о пальцы, не переходя в бурные аплодисменты, хотя большинство именно это и делает, восхищенное и удивленное резвости, дерзости и задору. Их поддерживают, и это, несомненно, первый шаг Арсения в блестящее будущее.

***

— Арсений испортит репутацию Антону! Эту фразу Велесский слышит от Андрея далеко не в первый раз. Кажется, это одна из любимых его тем для бесед в последние месяцы. Конечно, Андрея как любого адекватного императора должно волновать «лицо» цесаревича, наследника, но не до такого же пристрастия к обсуждению его и Арсения вместо отдыха. И ведь это еще самые настоящие цветочки, которые умеют превращаться в адский пожар, способный поглотить пламенем всю столицу, всю страну. Вся вспыльчивость может обратиться против человечества, и только один, совершенно точно только один человек умеет предотвращать эту катастрофу со свойственным ему спокойствием. И, как бы ни было трудно подбирать слова, глаза у него теплеют любовью, светом, какой-то невероятной святостью, забывшей про все его грехи. Помедлив, Велесский оборачивается наконец к Андрею, чутко приподнимает обе брови, осматривает его мягким взором и ведет плечами, с которых снято все, кроме тонкой приятной к телу рубашки. Ему легко поддастся этот альфа, пока все вокруг уверены, что именно у него в руках — вся сила. Сила в спокойствии и холодном разуме. Нужно воспитывать это в себе с ранних осознанных лет, как бы ни хотелось быть яркой, эмоциональной звездой. — Ну ты видел? Видел же? — подначивает же намеренно, чтобы услышать слова понимания и о своей правоте. — Хлопали же, значит понравилось, — утверждает Велесский, складывая руки на груди и оглядывая сидящего в кресле с трубкой — опять нервничает и злится — Андрея. — Это выглядело необычно... Знаешь, этот танец даже ничего. По крайней мере... — Господь с тобой, Алеш. Если Андрей перебивает его, то точно придется долго с ним говорить: кого-кого, а Велесского он не любит перебивать, чтобы вслушиваться каждую отведенную им минуту в его голос, слушать его мысли и внимать каждой эмоции, скользящей в голосе. Но слышать неприятные ему идеи нет никакого желания, пусть это и Велесский. Все в человеке остается, только иногда проваливается под лед новых лет и ждет своего часа — и Андрей умеет быть властным, местами тираничным и грубым, и из песни слов не выкинуть. Понимающий, осознающий все, Велесский приближается, опускается в кресло рядом, склоняется немного вперед и кладет обнаженную, красивую ладонь с обручальным и фамильным кольцами на чужое колено. Андрей только цокает языком, глазами провожает эту ладонь и хмурится, отчего вокруг них складываются морщины. У него даже на лбу пролегает та самая, от беспокойства и злости, морщина, которая всегда так не нравится Велесскому, стремящемуся ее сцеловать. — Мой Антон не будет плясать цыганские танцы перед теми, с кем ему через десяток лет быть наравне. Это же не внутредворцовый бал, это не цыганский шабаш, это важная для империи встреча, конечно же, помимо празднования Нового года! Арсений делает из нас дураков. Из нас всех он делает дураков, которые не могут приказать одному мальчишке прекратить это цирковое представление. Хорошо, — жмет плечами Андрей, — еще мы с тобой можем не обращать внимания на эти поступки, но люди-то видят Антона именно таким — танцующим цыганские танцы на новогоднем балу. Это непозволительно, и я... — Играй на опережение, — перебивая, с усмешкой шепчет Велесский, прищуривает один глаз и играючи ведет бровями, точно пытается сбить полное негативное отношение к произошедшему и настроить на понимающий лад только своей привлекательностью. — Сделай Арсения изюминкой императорской семьи, а не занозой. Не души его, и ты заметишь, как прелестно Арсений станет влиять на отношение к тебе, к империи. Новое — это всегда хорошо, даже если кажется, что все ужасно. Потом обязательно будут результаты, и они тебе понравятся. Ты же знаешь, что я почти всегда прав. Эта мысль звучит так правильно, вразумительно и четко, что Андрей не может не задуматься и не прислушаться. Раз уж Арсений есть, нужно брать из его присутствия во дворце и императорской семье все, вытягивать каждую каплю, выскабливать каждую крупинку, чтобы создать прекрасный замок. Пусть располагает к себе, пусть удивляет, пусть переворачивает традиции, пусть танцует свои цыганские танцы с Антоном, пусть вводит что-то новое в моду их лет, пусть устраивает все самое неожиданное, и это необходимо обязательно использовать в формировании образов, в изменении отношения как к императорской семье, так и к стране. — Ты почти всегда прав, — заклинанием повторяет Андрей, расслабленно смотря ему в глаза и выдыхая дым прямо в лицо резким, внезапным движением. — Хорошо, пускай так... Отвернувшись и зажмурившись, Велесский ладонью размахивает дым около себя, облизывает губы, вмиг ставшие горькими и сухими, мотает головой, роняя волосы на лицо, и заправляет пряди в рассыпающуюся прическу пальцами. Ему не нравится дым, не нравится, когда Андрей делает так, как сейчас, но он добивается своего — и трубка в чужих руках не кажется более отвратительной. На тихий стук трубки о подставку для нее на столе Велесский разворачивается обратно — и его аккуратно, с нежностью берут за затылок и притягивают для поцелуя. Он чувствует дым, обволакивающий его всего изнутри, губы печет от привкуса, но он не отстраняется, только покорно прикрывает глаза и сжимает чужое колено пальцами. Его распирает стремлением высказаться еще об Арсении, но любой порыв отодвинуться и заговорить пресекается — Андрей крепко держит его голову, захватывает его нижнюю губу своими, прикусывает с ухмылкой и свободной рукой гладит плечи, то отодвигая воротник рубашки, то ставя его вновь. Вся управляемость в нем растворяется или это Велесский умеет противостоять альфе в нем только в государственных и семейных вопросах? Каждое мгновение иного момента превращается в тонкое, почти животное желание поддаться и покориться: этим доверием не воспользуются ни в коем случае. — Пускай будет так, — подытоживает Андрей, делая так, что очень хорошо ощущается его уступок. — Я рад. Кивнув и поцеловав напоследок в уголок губ, Андрей поднимается из кресла, за руку тянет за собой Велесского, ловит его в свои объятия и, прикрыв глаза, наклоняется к его уху: — Только ты так на меня влияешь, что я больше не хочу наказать этого дрянного мальчишку за устроенное на балу. Твоими стараниями он здесь, — низким, бархатным шепотом произносит Андрей, и его губы трогает ухмылка. — Но ты знаешь, что я все скептичен к этой идее, но соглашаюсь только из-за того, что ты так считаешь и умеешь переубеждать. Ты знаешь, как это называется? — И как же? — шумно сглотнув, просевшим голосом спрашивает Велесский, только уйдя в шепот, и гладит пуговицы на чужом жилете мерными, спокойными движениями, которые никак не складываются с образовавшемся беспорядком в голове. — Колдовство. — Geh zum Teufel, Bote Gottes. — Ich liebe dich auch. Чем неожиданнее любое слово или замечание, тем ощутимее действие, следующее после, и Велесский чувствует этот жизненный смысл на себе, когда его легко подталкивают, заставляют сделать шесть больших шагов назад и упереться затылком в вертикальную округлую перекладину, держащую где-то под потолком горизонтальную, на которой крепится балдахин из темно-синего шелка. Жесткость ее он чувствует кожей, даже хмурится от короткого неприятного ощущения, но улыбается тотчас, стоит Андрею поддеть его подбородок одним пальцем и податься вперед для поцелуя. Ему нравится все отданное внимание, вся нежность, вырывающаяся наружу, вся любовь, между ними когда-то зарожденная и не покидающая их теперь никогда. Так прекрасно чувствовать свою нужность, свою важность. Велесский всегда любил, любит и будет любить проявления их чувств Андреем — он всегда прекрасен в этом волшебном чувстве. Любой любящий человек великолепен с таким блеском в глазах, с лаской в движениях и с легкостью в жизни только от факта, что кто-то любит его в ответ, что он любим и любит в ответ. Это чудесно, и люди должны любить друг друга, что бы ни случалось. Ничего, кроме любви, не способно спасать настолько молниеносно. Жизнь в чувстве никогда не сравнится с жизнью без чувства, потому что жизнь без чувства любви — это то же самое, что безвкусная вишня или сладкая водка, от которой не першит приятно и завлекающе горло. Нельзя жить без любви. Необязательно любить человека, можно быть влюбленным безвозвратно в свое дело, в себя, но главное — быть влюбленным, любить. И они любят так, как никто не умел, не умеет и не сумеет, конечно же, если души не имеют способности к перерождению. Если же имеют, то они когда-то спустя века будут любить друг друга точно так же, как сейчас, но никому чужому не будет подвластно повторение. Эта лишь их жар-птица.