Витсена

28 января 1813 года.

Последним, кого принимают коридоры перед императорским кабинетом в этот день, становится арсеньевский лейб-медик, который нежданно и негаданно вдруг подает прошение об аудиенции с отметкой о срочности и важности. И Андрей отказать ему не может — сам же требует по любому поводу появляться, объясняться и доносить любого толка сведения до него. А Велесский, остающийся с ним в кабинете, ничуть не волнует ни лейб-медика, ни Андрея, привычного к решению и обсуждению любых вопросов с ним и при нем. Это уже самая основательная и важная традиция. Впрочем, после сотен прошений, докладов, сообщений и документов любая принесенная лейб-медиком весть будет принята спокойнее и мягче, чем утром. — Ваше Величество, Ваша Светлость. — Появившись в дверях и наскоро откланявшись, камердинер взмахом руки приглашает пройти в кабинет лейб-медика Николая Сергеевича Святкина, отвечающего за омежье здоровье Арсения. — Его Благородие Николай Сергеевич. Кивком позволяя войти, Андрей с заметным любопытством осматривает вошедшего с чехлом для бумаг Николая Сергеевича, который, откланявшись, выпрямив спину, хотя кажется, что ровнее некуда, проходит в центр кабинета и становится прямо перед императорским столом, уже убранным и натертым. В чужих движениях слишком много остроты и быстроты, что должно напугать, но Андрей удивительно спокоен: ждет любых слов и осматривает лейб-медика обыкновенным взглядом. А Велесский, сидящий на подлокотнике его кресла по любимой привычке, расслабленно склоняет голову к плечу и с требованием говорить глядит на Николая Сергеевича. От этого тому даже кажется, что в омежьем здоровье Арсения больше заинтересован Велесский, а не Андрей, который так много и часто твердит о наследниках Антону и Арсению. Не обращая внимания на то, как ладонь Андрея размеренно, одним большим пальцем гладит колено Велесского, и полностью отдаваясь своему долгу, Николай Сергеевич докладывает: — Ваше Величество, Ваша Светлость, я не смею ошибаться, говоря вам это. У империи в скором времени может появиться наследник. Его Высочество Арсений Сергеевич часто жалуется на головные боли, излишнюю усталость, плохой сон, а по записному медицинскому журналу у него отсутствует цикл течки, который обязан установиться после первой брачной ночи. Вероятнее всего, Его Высочество на сносях. — Вы говорили с ним? — Ваше Величество, об этом еще нет. Но, я полагаю, он и сам догадывается о своем интригующем положении. — Осмотрите его по правилам, — отклоняясь на спинку кресла, Андрей хмыкает с недоверием и одновременно необоснованным еще счастьем и сжимает чужое колено под своей рукой всей пятерней. Рождение наследника — важная цель любого императора и цесаревича. О них задумываются в ранние годы, чтобы на любой удар судьбы в отношении государства был свой ответ. И Андрею сейчас трепетно душой даже не от того, что у него будут последователи, способные укреплять страну, а от того, что у него родятся внуки. Конечно же, внуки, а не только внук или внучка — уж в этом он не сомневается. Антону и Арсению дана великолепная возможность быть вместе, а от великой любви всегда рождаются великие дети, которые имеют ко всему задатки и легко поддаются обучению всем наукам, инструментам и делам. Исключения, естественно, есть — Антон, например. Андрею как человеку, очень желающему ребенка и осознающему невозможность этого, сейчас душевно тепло — если Бог за грехи его не дает им с Велесским детей, то Антону и Арсению это счастье — рождение дитя любви — позволено. Необязательно же воспитание должно быть лишь учительским и родительским, верно? — И сразу же отправьте его к нам.

***

Когда спустя около сорока минут Арсений является в кабинет, Андрей успевает с десяток раз обсудить услышанное от лейб-медика с Велесским, озвучить несколько своих планов и даже поспорить — на тот счет, кто будет заниматься воспитанием ребенка. Его уже делят, хотя он еще не рожден — удивительная судьба у будущего царевича или будущей царевны (пока Андрей является императором, а Антон — цесаревичем, дети Антона и Арсения будут являться великими князьями и княжнами при статусе царевичей и царевен, потому что цесаревичи — их родители; после перехода престола к Антону дети автоматически получат статус цесаревичей и цесаревен, а на государственном уровне будет объявлен единственный наследник, которого основательно готовят к занятию в будущем трона и получению власти). — Садись. — Не давая Арсению сделать реверанс и поприветствовать в третий раз за день их обоих, Андрей поднимается из своего кресла, переходит к достаточно широкому дивану и, проследив, как Арсений опускается на него, остается стоять с ощущением мягко-требовательного взгляда на лопатках. — Что сказал тебе Николай Сергеевич? — Говорит, что определяет у меня беременность. После осмотра и разговора сказал, что видит около трех месяцев от зачатия. Арсений на Андрея не смотрит, потому что предвкушает жизнь, которую получит после рождения первого ребенка. Во-первых, начнутся, как пишут и говорят, серьезные проблемы со здоровьем, если он вообще переживет роды, о том, как трудно и жутко они проходят, он наслышан еще с табора. Во-вторых, Андрей наверно заберет первенца на полное воспитание, сделает зависимым от себя, а не от родителей. И это Арсения как будущего отца заставляет осторожничать и тупить взгляд. Он как омега, конечно, чувствует безусловную безопасность и новое тепло, источаемое Андреем, но осторожничает все равно. Ему пока неясно то, что Андрей будет сдувать с него пылинки и пропускать все его промахи только из-за того, что Арсений носит его внука или его внучку. Он не боится Андрея, когда танцует откровенные танцы с Антоном. Он глядит ему прямо в глаза, когда высказывается о государственных делах без спроса и разрешения, просто по собственному желанию. Но сейчас напряженно высматривает рисунок ковра перед столом, словно может увидеть там новизну и удивленно воскликнуть: «Этого я не видел!». Ему хочется раствориться, исчезнуть, соединиться с кожей дивана, но никак не сидеть под этим взглядом Андрея. — Вы же заберете у меня его?.. Или ее? — Арсений, тебя это не должно пугать. Будь уверен, ребенок не будет от тебя отстранен. — Но Вы станете воспитывать его сами, станете ему отцом, а мы с Антоном будем лишь фактическими родителями, Ваше Величество! От внезапно появившейся внутри силы Арсений поднимается с дивана, упирается грудью в грудь Андрею и задерживает дыхание, запрокинув голову и найдя его глаза, чтобы давить-давить-давить... И не выдерживает. Опускает голову, но на месте удерживается. Андрей слишком хорошо знает омег, чтобы своевременно надавить своей сущностью и не позволить сделать что-то, что ему не нравится. А Велесский это не чувствует, только предполагает, потому что чувствителен, как и любой бета, только к очень сильному давлению прожженных альф. — Перестань истерить. — Андрей начинает злиться, и вот это уже чувствуют все. — Андрей, пожалуйста, позволь мне. Велесский оказывается сзади бесшумно, быстро и своевременно — он всегда приходит Арсению на помощь, поддерживает его, находит нужные слова и умеет успокаивать пыл Андрея, который с течением его жизни совершенно не убавляется. И Арсений даже выдыхает, причем очевидно громко и свободно, а Андрей, обернувшись через плечо, одаривает Велесского железно-горящим взглядом и все же делает шаг в сторону. Только Велесскому доступны разговоры взглядами с Андреем и быстрое его переубеждение в чем-либо. А если не переубеждение, то хотя бы зарождение спора в размышлениях Андрея. Раз — и он уже сомневается в полной правоте, ищет другие варианты, что на империю действует плодотворно и здорово. Как бы ни согревала мысль о наследнике, Андрей злится на Арсения и имеет на это право. Впрочем, Арсений ведь не повинен ни в своих эмоциях, ни в своих чувствах, тем более сейчас, и его тоже можно понять. Напуганный таким стремительным (для Арсения это стремительно, да) развитием событий, Арсений и вовсе не готов к противостоянию с Андреем, и Велесский как всегда оказывается рядом вовремя. — Арсений, присядь. — Велесский мягко надавливает ему на плечо, заставляя стать подвластным и повиноваться, и сам садится рядом, складывая ногу на ногу и стреляя коротким метким взглядом в спину отходящему Андрею — собирается расхаживать по кабинету и своим видом доводить то ли до нервного стучания ногой по полу, то ли до срыва. — Тебе все рекомендации к этой новой жизни рассказал лейб-медик? Все объяснено тебе? Никто не отберет у тебя детей, я это тебе обещаю. У вас с Антоном будут чудесные дети, прекраснейшей красоты и чуткого ума, ты уже думал об этом? Множество вопросов не выводят из равновесия, даже наоборот — Арсений отключается от случившейся ситуации с Андреем и переключается на беседу с Велесским, который в жесте поддержки берет одну из его ладоней, обтянутую тоненькой беленькой перчаткой с подвязкой у локтя, и гладит парой пальцев по внутренней стороне. Его душевное равновесие успокаивает Арсения. И ему даже нет дела до того, как на мгновение меняется Андрей — оборачивается к ним, глядит исподлобья, читая Велесского, и хмуро отворачивается. Наверно, думает об его словах про красоту детей — снова внутри разгорается пожаром мысль о том, что у них могли бы быть самые красивые, самые умные и самые милые дети, и это душит. Андрей больше не кажется опасным, его обострившийся из-за злости запах кажется Арсению тише и беспокойнее, а не яростнее, и это все меняет в атмосфере. — Нет, еще не думаю... — Арсений отвечает только на последний вопрос, потерянно смотрит на Велесского, склонившего голову к плечу в чутком жесте, гарантирующем защиту, и поджимает губы, стоит Андрею на них вновь обернуться. — Алексей Александрович, а Антону уже сообщили? — Вероятно, еще нет. Его ведь еще нет во дворце, я прав? Передернув плечами от волнения и пробежавшего по коже холода, Арсений только качает головой. А Андрей, выждав его мертвенной бледноты, складно кивает и с прищуром альфы, желающего поставить на место омегу, но при требовании защитить от любых чужих нападок, оглядывает сгорбленные совершенно не по-царски плечи, потупленный взор и ледяной лоб, на который падают темные тонкие волосы, выбившиеся из прически. Тут же ему вспоминается беседа с Велесским после Новогоднего бала. Арсения нужно удержать, но не подавить. Удержать, но не подавить. Но не подавить. Не подавить. Это, видимо, обязательная часть становления Арсения во дворце. К тому же, Андрей согласился тогда, значит надо сдерживать слово. И он, хмыкнув, обещает: — Алексей Александрович не соврал. Арсений, я не посмею отобрать вашего с Антоном ребенка. Воспитанием займутся учители и наставники, и вы оба сможете принимать участие в этом процессе. По крайней мере, пока строится Антоновский дворец, а это дело долгое и щепетильное. Не беспокойся попусту, думай о наследнике. Арсений согласно кивает, но на Андрея не глядит и едва заметно ерзает, когда Андрей подходит и садится рядом с ним на диван, выпрямляя ноги и опуская руки ему на оба плеча. Сразу придавливает грузом, словно на Арсения набрасывают петлю, тянущуюся от повозки, и велят тащиться вперед. Но ему не страшно, и это удивляет сильнее тактильности Андрея. Подумав и оценив свое положение, Арсений поднимает свои голубые-голубые глаза на него, поджимает с опасением губы, но складывает голову на чужое плечо в покорном, доверяющем жесте, словно принимает характер Андрея разом за эти мгновения и соглашается на это отношение к себе, чувствуя, что всерьез его действительно не обидят. Он ощущает удивленный взгляд Велесского на себе, обеспокоенно отстраняется и смотрит виновато уже на него, как будто этот его редкий порыв к защищенности может трактоваться иначе. Но Велесский осматривает его далеко не из-за ревности — только дурак будет ревновать в этой ситуации, и, судя по всему, Арсений — дурак, раз думает о такой возможности. Велесский поражается тому, как легко Андрею всегда прощается (особенно омегами и дамами) его жесткость и холодность. Впрочем, не ему судить, учитывая то, как часто он делает это сам.

***

Арсению, когда Антона нет во дворце, комфортно или в бесконечной спокойной библиотеке, или в их общей спальне, или в комнате отдыха через несколько дверей от нее — там можно заняться чтением, саморазвитием или, что, собственно, и предполагается, отдыхом. Арсений редко выходит куда-то, потому что все не может привыкнуть к месту, но периодически все же покидает Андреевский и гуляет по огромному, украшенному саду. Требуемое спокойствие всегда находится именно там, но зимой невозможно надолго исчезать среди построек, голых деревьев и пустующих фонтанов, да и настроение только ухудшается от этого покойного вида — все ведь недавно так жило и сверкало, почему сейчас так омертвело? И Арсений, оставаясь в одном из этих приятных ему мест, понимает и допускает, что к нему в отсутствии Антона могут явиться. Не с прошением, конечно, но с беседой уж точно. И Арсений, несколько часов назад закончивший довольно неприятный разговор в императорском кабинете (он, конечно же, соврет, если скажет, что ему было неприятно в том числе и касаться щекой плеча Андрея), откровенно говоря, хочет только полной тишины и уединения. Ему, несмотря на открытую поддержку со стороны Велесского и милость Андрея под конец, тяжело — еще и потому, что Антона в такой ответственный момент рядом не оказывается. А Антон, естественно, обязан быть здесь и держать его под руку так, как полагает супругу. Но его нет — и Арсений обгорает, чтобы стать жестким снаружи и переносить любые удары судьбы. Наверное, это даже правильно для него. Здесь жизнеспособен только сильнейший. Совсем не привыкший к полному порядку своего вида на протяжении всего дня и уже чувствующий головную боль от украшений, Арсений распускает густые, гладкие волосы, вынимая из них заколки и невидимые со стороны ленты, разглаживает верхние пряди пятерней пальцев, укладывает волнами по плечам и груди, отстраненным взглядом осматривает верхнюю юбку, укрывающую остальные и не дающую заметить особенной остроты коленей. Кольца, в их числе и обручальное, соскальзывают с пальцев ему в ладони, и Арсений долго рассматривает каждое. Сбоку от него, на диване лежит раскрытая, в дорогом переплете книга, и рядом все те же заколки и скрученные ленты, которые он ранее выплетает. Ему спокойнее — и он поджимает ноги к груди, сбрасывая туфли и разминая пальцы долгожданными движениями. Куда-то скатывается одно из колец, но Арсению внезапно становится не до него. Откуда же он, готовящийся разве что к встрече с Антоном через несколько часов, может знать, что к нему вдруг придут, не спрашивая дозволения и не требуя никакого допуска, который-то и не нужен вовсе? Двери в комнату открываются, швейцары неглубоко раскланиваются перед Арсением, остающимся на диване, и пропускают вперед, согнувшись едва ли не вдвое, Андрея, к удивлению всех, появившегося в этой части дворца в одиночку и не предупредившего никого о своем визите. Арсений хочет подняться, как того требует этикет, но, привстав на диване и запутавшись в ногах, вздрагивает плечами от взмаха чужой руки и тихого хлопка закрывшихся дверей. Чтобы не рухнуть на пол, ему приходится сесть обратно и медленно, с опаской спустить обе ноги вниз, чтобы обуться. — Сиди. — Приказывает или предлагает? Или вообще пытается звучать семейно? — Нечего скакать лишний раз. Еще успеешь. Опешив, Арсений кивает, легким движением собирает волосы с плеч и груди, отбрасывает их назад и наспех закручивает, стараясь привести себя в тот вид, в котором можно встречать Андрея. Но длинные, гладкие пряди скользят, не поддаются и рассыпаются, и небезразлично это лишь Арсению. — Хватит суетиться, — еще раз одергивает его Андрей, опускаясь в кресло напротив дивана, стоящее буквально на расстоянии вытянутой руки. — К Антону не посылал? — Нет, Ваше Величество. — Славно. Говорить станешь в глаза ему. — Вы пришли предложить мне нравоучения? — Необязательно называть их коими. Я здесь, чтобы говорить с зятем, который, вероятно, носит под сердцем моего внука, наследника российского престола, а не учить тебя, хотя это не помешает. Отложим до лучших времен. — Под совершенно зажатый и сбитый с толку кивок Арсения, который подбирает пальцами от беспокойства юбку и заправляет за уши выбивающиеся пряди, Андрей продолжает, будто бы и не видит этого: — Уверен, что носишь под сердцем ребенка? Отведя взгляд в сторону, словно и не случалось всех их дуэлей взглядов, Арсений собирает ладони в замок и оставляет их на коленях, чтобы не выглядеть взволнованным. В конце концов, Андрей может найти иную причину волнения и начать подозревать его в чем-либо, когда, на самом же деле, Арсений просто не может спокойно отнестись к такому визиту и весь напрягается только из-за этого. А еще ему, ясное дело, непривычно встречать Андрея в таком распущенном виде. Хотя Андрей даже внимания не обращает на это, весь погруженный в мысли и беседу, Арсений беспокоится. — Лейб-медику лучше знать, не так ли? — Сердце отцовское правду скажет. — И, помедлив и пройдясь по Арсению оценивающим не внешний вид, а положение души взглядом, усмехается: — Или у тебя что, мнения своего не наблюдается? Туго тебе будет. — Уверен, — выдыхает Арсений, наконец поднимая к чужому лицу взор и собирая всю силу воли в кулак, чтобы не отвернуться. — Только вот... Способны ли Вы поверить моему сердцу? — Вероятно, тебе как супругу цесаревича и отцу его будущих детей-наследников будет любопытно послушать меня. — В целом, Андрей ничего еще не раскрывает, умело играет словами и всячески Арсения дергает, напоминая то об одном, то о другом факте его новой жизни. — Обмана я не терплю, особенно в семье. И будь так добр сообщать мне все о себе. У матери Антона, — на его лице мелькает очевидная неприязнь, а в глазах отражается спектр всех отрицательных эмоций, которые только можно постигнуть, — однажды была ложная беременность. И если это повторится у тебя, я испытаю не самые приятные эмоции. Понимаешь меня, kleine Gypsy? Честно говоря, Арсений удивлен, и вдруг слова в предложения не собираются, поэтому он молча пилит Андрея взглядом и хлопает своими пушистыми черными ресницами. Во-первых, Андрей поражает его тем, что упоминает Анну Федоровну без оскорблений (до озвученного имени ему далеко, но уже успех, впрочем), и, в общем, говорит на эту тему с ним. Во-вторых, сравнение с Анной Федоровной сбивает с толку, с идеи и мысли, и Арсению остается думать, судорожно вспоминать и пытаться собрать разбегающиеся слова в связную речь. А в-третьих, его тревожит сам факт такого прихода Андрея в его комнату отдыха — он появляется один, с ним нет Велесского, его не представляют, как делается обыкновенно, и говорит он каким-то необычайно спокойным и рассудительным тоном, пусть и открыто намекает на ложь со стороны Арсения. Андрей здесь и сейчас какой-то другой, не ставший задевать его за распущенные волосы, разутые ноги и снятое обручальное кольцо. Андрей вдруг оказывается каким-то простым и понятным для Арсения. Обращение на немецком немного сбивает, но Арсений считает, что ему лучше не понимать его, чем оскорбиться. — Я... Я не стану лгать Вам, Ваше Величество. У меня и в мыслях нет желания сокрыть от Вас правду. — Подозревать тебя я себе позволяю, потому что, соглашаясь на этот брак, подвергнул риску династию и авторитет. И ты должен оправдать надежды, которые я на тебя возложил. — Андрей откровенно рассматривает слегка растрепанного Арсения, откинувшись на спинку кресла в самой что ни на есть расслабленной позе, и пробивает внутренние стены, заставляя и — что главное — позволяя доверять себе. — Если ты посмел придумать беременность, чтобы не лишиться места и положения, как я тебе обещал, то лучше бы тебе признаться в этом прямо сейчас и не продолжать свою пьесу. — Ваше Величество, я не лгу Вам. Боже, я... Я даже не думал об этом никогда, мне незачем, я... Слов недостаточно, и это Арсений понимает, перенимая некоторую долю спокойствия и подхватывая решительность так, что откидывается на диван, резким движением укладывает спутавшиеся волосы на одно плечо, крутит их на пальцы и смотрит в ответ на Андрея. Тот от него, очевидно, чего-то важного ждет и не намерен без этого чего-то покидать эту комнату. Доказательство? Помедлив, попытавшись выиграть время и суметь победить в борьбе взглядов, Арсений выдыхает и отпускает волосы, которые мгновенно рассыпаются по его груди прекрасными темными волнами. Еще несколько мгновений ждать точно не станут — заподозрят в чем-нибудь, и он отодвигает мешающиеся волосы, разделяет несколько тесемок на своей шее, отделяя подаренный на венчание кулон от креста, и подносит последний к своим губам, чтобы поцеловать. Губы обдает приятным теплом, Арсений прикрывает глаза, и волосы прикрывают его светлый лоб и немного щеки, но Андрей четко видит, как на вдохе чужие губы трепетно размыкаются. Арсений беспрекословно целует крест, заправляет его под одежду, снова убирает лезущие в глаза пряди за уши, поджимает губы в ожидании и глядит на Андрея с тихим вопросом. Тот кивает, но усмехается и медленно, с удовольствием приподнимает ладонь со своего колена и протягивает вперед. Внимательный, чуткий взор Арсения бегает от одного его глаза к другому, он вновь сравнивает его глаза с глазами Антона, но дальше этих размышлений не заходит, приподнимается над диваном, наклоняется вперед и подхватывает чужую ладонь, губами прижимаясь сначала к обручальному кольцу, а затем к центру. Кожа горячая, сухая, и Арсений, отстранившись и сев на диван, еще чувствует ее жар на своих губах. Этот жест Андрею нравится: Арсений делает все изящно, с верой и находится своевременно, чтобы поклясться не только перед императором, но и перед альфой, потому что целует обручальное кольцо, чем напоминает о Велесском и благодарит за его мнение. Именно это подкупает лучше любых танцев или слов. Андрей удовлетворенно улыбается, поднимается из кресла, треплет Арсения по волосам, поправляет его пряди, перекидывая пару из них через пробор, чтобы сохранить идеальную красу, и выходит спокойным, мягким и бесшумным шагом из комнаты.

***

Государственная служба во Всероссийской Университетской Комиссии вдыхает в Антона по-настоящему новую жизнь, начинается прекрасное время его самостоятельности и занятости. После сдачи экзаменов и фактического окончания образования он не остается без дела, занимается тем, чем обязан цесаревич, и все больше закрепляется в обществе и среди членов высших сословий как деятельный юноша, а не просто мальчишка, которого тщательно готовят к принятию престола через пару десятков лет — кто знает, когда ему придется подхватить империю? Да и ему не приходится особенно беспокоиться, потому что все для Антона открыто и готово. И от вдруг появившихся серьезных дел Антон расцветает. Его не нужно заставлять решать государственные дела, выезжать на собрания и принимать прямое участие в утверждении решений — он сам хочет участвовать в деятельности Всероссийской Университетской Комиссии, стремится к заседаниям и является одним из самых активных ее членов. От этого страдает разве что Арсений, который, привыкнув к постоянному или хотя бы длительному присутствию рядом Антона, учится занимать себя во дворце самостоятельно — учебные часы проходят легко, потому что за книгой и письмом ему не приходится скучать под надзором преподавателей, а время отдыха вызывает тоску и непреодолимое желание выехать в табор и встретиться со своей семьей. Но, как говорит Андрей, семья теперь у него только императорская. От приезжающего из Всероссийской Университетской Комиссии Антона всегда веет каким-то запредельным счастьем, словно он ездит на стрельбища или конные скачки, а не на государственную службу. По приезде во дворец он весь горит, восхищается, делится с Арсением, — реже — с Велесским — обсуждаемым и обязательно упоминает, на какую же дату назначено новое собрание. Не заседать же им там ежедневно, а, учитывая занятость Антона, оформленную как содействие императору в поездках и приемах, делать это в любом случае нелегко. Но Антон распускается, как самый долгожданный и лучший цветок, принимая на себя не груз ответственности, а легкость стремления вперед. За таким Антоном Арсению нравится наблюдать. Но не сегодня, когда он хочет поделиться тем, что внутри разгорается, и не может утерпеть ни мгновения. А Антон, руками камердинера выпутываясь из верхних одежд прямо в опочивальне, говорит и говорит про предлагаемые реформы и приезжих студентов. Видно, как того манит деятельность во Всероссийской Университетской Комиссии, как трепетно его отношение к происходящему там, как душа его направляется к государственным делам, и боязно разрывать образующуюся волшебную шаль счастья. И Арсений, сидя на тахте, укрытой несколькими одеялами разом, и прочесывая пальцами распущенные волосы, струящиеся по плечам и груди, смотрит на Антона восхищенно-ожидающе — «когда же ты закончишь, я так хочу с тобой поделиться благой вестью?!». Ему как и любому супругу нравится наблюдать за счастьем любимого, но сейчас он тоже хочет открыть душу и заговорить, чтобы Антон мог радоваться не только реформам, преобразованиям и своей свободе. — И вот, эта студенточка, Мария... Мария Яшина рассказывала у нас на заседании про образование в губернии до реформы отца! Она так хватила meinen Vater! Papa будет счастлив знать, как действует на умы! Арсений, ведь как славно все складывается, ты согласен? Антону сзади подают другую рубашку, он ловко скользит ладонями в рукава, подставляется под застегивающие пуговицы пальцы и разворачивает к молчащему Арсению голову, сверкая глазами и представляя, как на грядущем ужине поделится этими же сведениями с Андреем и Велесским. Именно его отдельная занятость дает полное право заговаривать о стороннем с ними, едва ли не ровняться с ними по важности дела, и от этого еще радостнее. — Антон, у меня тоже есть для тебя кое-что важное. — Расскажешь, правда ведь? Я буду запредельно рад послушать. — Запрокинув голову, Антон дает камердинеру закончить с тонким шарфиком поверх рубашки и оглядывает себя в зеркале. — Эту студенточку мы пригласили на следующее заседание, знаешь, как она увлеченно говорила про лекции губернского профессора? Это чудо чудесное, не иначе! Этого профессора уже вызвали в Москву, вот Papa обрадуется. С чего ты молчишь? Тебе неинтересно? — Нам скоро идти на ужин. А я хотел бы... поговорить с тобою наедине. — Георгий Власьевич — то же, что и я. Ты всегда можешь говорить при нем. Несмотря на слова Антона, Георгий Власьевич коротко откланивается им обоим и выходит со снятой одеждой в гардеробную комнату, которую покинет через другую дверь, чтобы не отвлекать от беседы царских особ и не прерывать их личных, супружеских разговоров. — Антон, я говорил сегодня с Его Величеством и Его Светлостью. — О чем же? — Совершенно спокойно, словно Антону далеко не восемнадцать, он отходит от зеркала, опускается на кресло напротив тахты и складывает расслабленные ладони на своих коленях, и на пальцах ярко блестят драгоценными камнями золотые кольца. — Не имело ли место мое присутствие? Могли вызвать меня с заседания, я бы прибыл так скоро, как справились бы лошади. — Лейб-медик сообщал Его Величеству и Его Светлости об изменениях... во мне и озвучил свое предположение о моем здравии. И я согласен с его словами, хоть мне и не верится, что... Не важно, не сейчас. — У него загораются опасливо-счастливо глаза. — Антон, лейб-медик сообщил, что я ношу твоего ребенка. Только услышав его слова, Антон замирает, поднимает брови на лоб от удивления, набирает полные легкие воздуха, словно готовится к прыжку в воду, но затем выдыхает, осматривает Арсения нежным горячным взглядом, наклоняется вперед, отнимает его ладонь от волос и переплетает пальцы, все еще не находя слов, раз губы его распахиваются и шевелятся без звуков. Он порывается что-то ответить, но только улыбается, заглядывая глаза-в-глаза. Антону известны грамоты, языки, формулы, требования к международным отношениям, терминология и правила английского фехтования, но никак не слова, которыми необходимо реагировать на подобную новость, чтобы не расстроить сказавшего, чтобы передать и свое удивление, и свое некоторое опасение, и, конечно же, свое удовольствие. В любой стрессовой ситуации Антон способен ответить, поддержать разговор любой направленности, но сейчас молчит и смотрит огромными блестящими глазами на Арсения. Этому не учат, и Антон только безудержно улыбается, гладя ладонь Арсения. Не то чтобы он не верит — верит, даже больше необходимого верит, просто находится в шоковом состоянии. Да, ожидать беременности нужно было, особенно после проведенных в Алексеевском дворце гона и течки, но Антону сообщают это так, словно ледяную воду льют для закалки на голову, и он не успевает сориентироваться, подумать и прийти к чему-то, а уже Арсений на него глядит внимательно-осторожно и ждет слов. О таком сведении необходимо предупреждать заранее, чтобы он нашел слова, подготовил речь на светло-желтой бумаге синими чернилами и не хлопал, как сейчас, ресницами в молчании и поражении. — Арсений... Ich habe keine Worte... Прости, ты не понимаешь, я совсем... Арсений, это же прекрасно? Тебе стоило прервать меня раньше, сказать сразу!.. Нет, я понимаю, может, тебе это все-таки рано, но я... Мне кажется, не рано, нам так положено, ты знаешь это... У нас будет ребенок. С голубыми глазами, как у тебя, и моей шевелюрой, да? Арсений, Männer können weinen... Я неосознанно перехожу, я просто не могу подобрать сейчас слов, пойми меня, пожалуйста! Отпустив его пальцы, Антон кладет обе ладони на его колени, скрытые под тканью коричневых кюлот, гладит в порывистых движениях бедра, оглядывает лицо Арсения, считывая с него эмоции, и весь загорается пуще прежнего. И главное — выглядит так, будто та студентка совсем не приносила счастья, конечно же, в сравнении с признанием Арсения. Снаружи он еще больше расцветает, словно то прошлое горение было лишь пародией, попыткой в пожар, а теперь-то начнется настоящее зарево красоты и счастья! — Что ты?.. Что ты, Антон? — У меня будет наследник. Или наследница, впрочем, это совсем неважно... В ближайший год у меня, то есть у нас будет ребенок. Я не верю, слишком же быстро... Мы же только вчера познакомились, Арсений! Ты тогда платок мне оставил, помнишь? Это же как вчера, как будто завтра мне вновь тайно ехать в ваш табор и искать тебя, как будто... А сейчас ты уже великий князь, ты цесаревич, ты уже носишь моего ребенка... Нашего, конечно, нашего ребенка, Арсений, — Антон поправляется с таким усердием и такой виной, потому что предполагает важность каждого слова для Арсения. — И Papa при всем желании не сможет отдалить его или ее от нас, я не позволю. Будущий ли я император, великий ли я князь или мелочная дура, чтобы мною и моею семьею могли вертеть? Арсений, будь уверен, я все сделаю, чтобы Papa позволил нам воспитание наших детей. Нет, я, конечно, буду счастлив, если он станет их становлением также увлекаться, но мы должны быть истинными родителями, что бы ни предписывали правила императорской семьи. Годы идут — правила меняются, это истина наших лет. Арсению ничего не остается — он кивает, ведь всецело доверяет и знает, что у Антона больше возможностей влиять, хоть Андрей и обещает детей от них не отделять. Арсению даже не хочется противостоять, доказывать, объяснять что-то, он только кивает головой, тянется за ладонями Антона и, когда тот их перехватывает и целует, вспоминает Андрея. Почему-то больше Арсений не страшится его влияния — и это уж точно не от слов Антона. Но от размышлений Арсений отвлекается достаточно быстро, потому что Антон продолжает говорить и делает это так быстро, что, чтобы уследить за мыслью, необходимо полностью сосредоточиться на его словах. И все же главное, что он слышит сейчас: — Ты самый лучший, милый. Я так тебя люблю.

***

4 февраля 1813 года.

После заседания Государственного совета Андрей подписывает манифест о культурной реформации, отправляя послов в газеты для распространения новости. С этого дня поэтические, художнические, архитектурные или любые иные организации могли получать статус государственно подтвержденных и финансирование для полноценного развития и работы над культурным образом России в мире. Для регулировки тех организаций, которые скоро начнут признавать государственными и разрешенными, создается Канцелярия дел культурных, и в нее в этот же день назначается руководство. Почему не провести реформу Совета сейчас и внести поправку в количество Комитетов? Потому что, во-первых, реформа Совета еще не подготовлена и не утверждена Андреем, во-вторых, решение государственных дел не может быть на одном уровне со стихотворениями, прозой и картинами, а в-третьих, Андрею не хочется лично отдавать приказы Канцелярии — в конце концов, цензуры как нет, так и не появляется, значит карикатуры или тихонькие насмешки останутся в том же количестве, что и раньше. А вот официальные коллективы поэтов, писателей, художников и иных людей творческих улучшат положение дел и, вероятно, укрепят его положение — в то, что трон могут только расшатать, Андрей никогда не поверит, ведь после выигранной наконец войны, множества удачных договоров с другими странами и преобразований становится еще большим народным императором, чем раньше. В созданную Канцелярию приезжают не только члены основной императорской семьи, но и члены Совета, Кабинета реформаторов и Всероссийской Университетской Комиссии, чтобы создавать обстановку полного единения вокруг благого дела. Уже в здании Канцелярии Андрей произносит речь, благословляет на верную службу народу руководство и, несмотря на нежелание принимать особенно чуткое участие в этих делах, требует доклады о проделанной работе лично в свой кабинет в Андреевском дворце. А еще оставляет за собой возможность роспуска руководства в любой момент, без обсуждения этого вопроса на собрании Совета — да, если захочет, Андрей может и Совет распустить по щелчку пальцев, никого не спросив пред тем, но все равно закрепляет за собой эти права и обозначает границы, не позволяя покуситься на исконное — власть монарха.

***

10 февраля 1813 года.

Юные снежные вихри взметаются из сугробов, перепрыгивают с места на место, бесшумно опускаются в новых местах, застилают белоснежные статуи или крыши оранжерей, морозят играющих в саду ребятишек, которые за высоким положением родителей; выбегающих вечером на улицу, чтобы слепить снежную бабу или поиграть в салки, путаясь в шубках и сапожках, обязательно скользящих по льду. Самые резвые обязательно набивают шишки или, вопреки просьбам нянек, сбрасывают меховые шапки. Но у всех без исключения щеки горят алым, словно на дворе нет никакого мороза, словно им только жарко от игр, смеха и развлечений, обыкновенных зимой для них. По центральным тропам сада гуляют придворные, освободившиеся от забот и способные к беседам про новый французский роман Жулье или государственную политику, в которой большинство не смыслят ничего, а все хотят говорить о ней. При ком-то резвятся собаки, постриженные по последним правилам моды, задаваемой обычно императорскими псарнями или псарнями Велесского в Алексеевском. У некоторых дам, в большинстве молодых, при себе нет муфт — они собираются и, когда остаются вдалеке от мужчин, которым хотят нравиться и казаться спокойными и деловыми, частенько перебрасываются снежками, хохоча и укрывая лица капюшонами во избежание. Незамужние себе это могут позволить, замужние же, которых мало при дворе, обыкновенно глядят на своих играющих детишек и с чрезмерной громкостью кричат им о том, что «пальчики околеют, ушки застудятся», когда те падают в сугробы или пытаются снять с головок пышные мешающиеся в игре шапки. У них, по первому впечатлению, нет и мыслей о мужчинах, но все-таки нужно уметь читать их — очень мало браков заключено по любви, оттого женщины, беты или омеги могут легко отворачиваться от мужей и, сохраняя брак внешне, разрушать его внутренне. Это одно из хороших негласных правил — измены должны быть сокрыты, браки не должны распадаться. И замужние женщины, следя за детишками, частенько обращают взоры к молодым служащим или приезжающим холостым гостям. Впрочем, измена среди женщин случается реже, чем среди мужчин. В самой глубине сада, куда обыкновенно никто в такое время не является из-за сборищ всех в других местах, стоит практически вековая тишина. Словно и не дворцовая это территория. Словно край мира, куда никому не позволено приходить. В отличие от публичных дворов, площадок для детских игр, беседок, здесь особенно не колышется и снег, ложащийся ровными одинаковыми покрывалами на прежние слои. Деревья, летом цветущие, любимые и пахнущие ярко, тонут в снежных шапках и шубах, укрывая посетителей от любых сторонних взглядов. Красиво здесь только то, как вычищена тропа и огорожены посадки от ходьбы, все остальное обычно и привычно. Тишина часто позволяет решать самые сокровенные вопросы и заговаривать на чуткие и важные темы, не поднимаемые при чужих людях и скрываемые тщательно ради общего вида семьи или отдельного человека. И сад Андреевского дворца всегда подходит для этого — хоть жарким душным и пышным летом, хоть темной прохладной и моросящей осенью, хоть светлой теплой и яркой весной, хоть ледяной белоснежной и сказочной зимой. Здесь достаточно решено, достаточно еще будет решено, но пока что разговоры обо всем и ни о чем разом занимают все вокруг. — Славно, что ты Арсения больше не гонишь. Он не враг нам и быть им не может. А Антон и вовсе любит его до безумства, а он как молодой и чувствительный лучше ощущает искренность, особенно ежели она от Арсения. — И что же мне, нам теперь его белы рученьки целовать? Он мальчишка добрый, жаль, что не обученный наукам. Это уж исправляется, но все-таки негоже великому князю не знать основ, правил и не уметь поддержать обыкновенный разговор на балу. Пока что все от него держатся, но скоро начнут на балах оказывать внимание как к великому князю, тогда ему придется отвечать, задавать вопросы и к месту улыбаться. — Уверен, скоро Арсений порадует тебя — Успокаивающе Велесский гладит его предплечье, за которое держится, и поднимает чуткий взор к его лицу. — Танцам же вон как скоро научился, как будто был выращен в дворянской семье. — Танцы не знания, от них ума не прибавится, — хмурится Андрей, осматривая открывающиеся метры сада и не отвечая на взгляд. — А ему, раз уж мы говорим таким образом, нужно иметь хотя бы образ образованного человека, хотя бы образ! Ты представь, что будет с дворянами, если они узнают, кто именно после меня станет их императором. Цыганского мальчишку на трон усадил собственноручно, какова катастрофа может быть из-за этого со страною. — Никто не узнает. Слухи слухами, а правды никто не откроет, уж поверь. Наконец Андрей одаривает Велесского недоверчивым взглядом, в котором, несмотря на очевидную для него уверенность, читается нежелание обсуждать возможные варианты событий, итогом которых будет что-либо отрицательное и волнующее. Арсения легко могут раскрыть, например, противники Андрея, которых он, проводя довольно либеральную политику, не уничтожает и которым не затыкает ртов. Нет ничего трудного в том, чтобы отыскать табор, приехать туда и дать денег или возможностей кому-то, кто готов продать правду. А потом еще и самому, заплатив за слова, стать известным на всю Россию, если не на весь мир. Это ведь будет новость газетных заголовков еще на несколько лет — цесаревич берет в мужья цыганского мальчишку, и никого не будет волновать, что Арсений вообще-то только выращен в таборе, а рожден в дворянской семье. Раз из табора, то цыган — и все! А это повлияет не только на образ Антона, Андрея, но и на образ России, которая только-только выправляется из войн и конфликтов, начинает проводить все новые и новые реформы и показывает многим странам пример. Какого мнения будут другие государства о том, что во главе России когда-то встанет цыганский мальчишка? И Бог был бы с ним, не будь Антон единственный прямым наследником и будущим императором. Мужья и жены императоров часто влияют на политику — и хорошо, если они успокаивают своих мужчин, напоминают про разумность и рациональность, а не требуют войн из-за брошенных оскорблений или казней из-за ослушания в моде или книжных тенденциях. Мало ли что может сделать цыганский (хоть сотни раз повторить можно то, что Арсений лишь выращен в таборе, что он рожден в дворянской семье, что его образ жизни не строился и не строится теперь только на цыганских обычаях и привычках, никто не задумается об этом, все продолжат в один голос повторять, что он цыган) выходец со страной, если Антон не станет его отдалять и тщательно контролировать. В конце концов, слишком много стереотипов про тех, кого большие народы знают слишком поверхностно и лишь по сплетням и слухам, и Арсению легко можно получить ярлык конокрада или обманщика. — Алеш, в тебе погиб реалист. — Тебе кажется. Я уверен, что Арсения будут любить, даже если правда откроется. — Дав с минуту времени на то, чтобы при желании высказаться, Велесский продолжает и вперед идет слепо, потому что смотрит на Андрея неотрывно, пристально, но так ласково, как никто более не смотрит и не может смотреть. — Поищи и плюсы в возможном раскрытии. Представь, как будут довольны, к примеру, меньшинства или крестьяне. «На троне юноша из цыганского табора, нас обязательно услышат, нам сделают пригожую жизнь!», разве не так? По крайней мере, они так обязаны судить. — А главы других государств решат, что я выжил из ума, как это было с моим отцом. Войну едва не проиграли, столько людей погубили, реформы начали на разодранный, разбитый и потрепанный бюджет, Совет без одного члена численностью, так еще и единственного сына за цыгана отдал! Вот какой авторитет у меня будет. — И во всем ты не прогадал. Умение пойти на риск — это не самостоятельный прыжок в ущелье. — У Велесского сегодня удивительно хорошее настроение, и его реализм разбивается о положительные стороны всех вопросов, точно о другом он и не задумывается, как положено рациональному человеку, оценивающему все плохое и все хорошее. — Война выиграна, а Турция начинает становиться здравым государством после нашей победы, пусть и трещит по швам. Реформы проходят, бунтов нет даже по окраинам, что меня удивляет, ведь где-то остаются недовольные, это естественно для государства, особенно большого. Совет без Владимира Павловича лучше, чем Совет с Владимиром Павловичем, и ты это отлично понимаешь своим прекрасным умом. А Арсений родит наследника в этом году, Антона будет воодушевлять, чтобы он здесь в стенах окончательно не оскорбел, чтобы занялся чем-нибудь грандиозным и любопытным. Гляди на все свои сомнения по-другому, будешь чаще решения верные принимать. Мне привести пример или сам меня понимаешь, Andreas? — Только не про моего отца, я не хочу обсуждать его в такой чудной обстановке. Тем более, когда мы наконец вырвались лишь вдвоем из кабинетов, собраний и заседаний. Теперь я слышать про него не хочу. Андрей останавливается, разворачивается, выпуская чужую руку, и в ласковом мужском жесте оправляет Велесскому меховой капюшон его черной длинной шубы, которая полами скрывает даже высокие, мощные, кожаные сапоги, обшитые по верхнему краю алыми тесемками с вышивкой. А смотрит так благодарно, точно у них здесь решаются действительно государственные вопросы, а не обсуждаются внутренние ощущения. Кто ж знает, раскроется ли Арсеньева тайна или уйдет в могилы вместе с современниками, как и положено какой-нибудь дворцовой тайне? Чтобы смотреть прямиком в лицо, Велесский запрокидывает голову и с интересом наблюдает за дальнейшими действиями, хотя сам только всовывает ладони в черную — в тон шубы, естественно, — муфту и ухмыляется по-доброму, с шуточным вызовом. Андрей слишком хорошо знает его и этот взывающий взор, которым он точит его, а потому делает шаг вперед, оказываясь вплотную, и целует Велесского в лоб, придерживая капюшон на его голове и тем самым сокрывая от чужих глаз, если таковые все же есть в этой отдаленной ото всех части сада. Как бы ни понятны они и их отношения были придворным людям, поцелуи стоит укрывать за капюшонами. — Какое же счастье, что ты со мной. Я как подумаю, что может быть иначе, так в голове не укладывается. Ты прочно в моей жизни, тебя мне Бог послал за все страдания и ожидания счастия, я верую в это. Взвесив все «за» и «против» за пару мгновений, Велесский вытягивает ладони из муфты, освобождая себя самого, и обнимает пояс Андрея обеими руками, подавшись вперед и опустившись ему на грудь. Пальцы уже начинают мерзнуть от метких попаданий нередких снежинок, а костяшки краснеют, словно стыдятся такого проявления любви. А пред Господом-то они равны, супруги друг другу, никакого греха, стыдиться можно только пред людьми, которые могут их случайно застать в откровенностях и проявлениях. Впрочем, чем больше годов проходит, тем меньше Велесский стеснен мыслью о разоблачении их чувств — нет ничего запретного в том, чтобы любить, но есть странность в том, чтобы не любить. И только Велесский думает об этом всем, ласково прижимаясь щекой к плечу Андрея и чувствуя запах шубы из белого меха, со внутренней декоративной вышивкой витиеватыми узорами, всей из себя царской, как вблизи слышится нескрываемый хруст снега под ногами — сколько ни чистят, все равно где-то снова ложится снег, налипая на подошвы сапог. Если бы их хотели застать, то скрывались бы, и в успокоении Велесский просто поворачивает голову и выглядывает на заносимой снегом тропе того, кто их тревожит. — Und ich suche euch beide! — на ходу стягивая варежки с ладоней, Антон улыбается и, обернувшись за свою спину, слишком не по-царски подбегает к ним с хрустом снега и по-детски радостно бегающими глазами. — Отец, Алексей Александрович, пойдемте со мной и Арсением к ледяным дворчикам для ребятишек! К часовне. Пойдете? — Es ist unmöglich zu sagen, dass du achtzehn bist. Du bist dasselbe Kind, wie vor acht Jahren, — замечает Андрей, осматривая светящегося Антона, у которого от бега и от воодушевления краснеют щеки и вверх взметаются светлые прямые брови. — Алеш, пойдем? — он обращается уже к Велесскому, склонившись к нему и поймав, несмотря на близкое между ними расстояние, его взгляд. — Быть может, хладно уже? — Сходим, — Велесский кивает и улыбается Антону уголками губ скромно и весело. — Мы будем быстрее, если ты скорее нас оставишь и позволишь договорить. Конечно же, под «договорить» Велесский подразумевает еще несколько минут наедине, вырванные у жизни поцелуи и успокоение Андрея, которое играет достаточно важную роль во всех делах. Любому человеку определенно нужен покой, а особенно императору, на плечах которого тяжелым грузом лежит вся страна. И Велесский, как и складывается почти сразу после их встречи, оказывается единственным в мире человеком, способным усмирить Андреевы беспокойства и прекратить его злость и ярость, ликвидируя до следующей вспышки гнева из-за ошибок приближенных. Только его слова Андрей действительно воспринимает как вариант, а не как показушный плюрализм — конечно, члены Совета могут Андрея переубедить, но это всегда долго, трудно и стоит нервов, когда Велесский устраивает все дело за один разговор и переубеждает Андрея в пользу империи, в пользу людей и человеческого отношения ко всему. — Да, конечно, мы ждем вас, — выдыхая и сбрасывая за спину капюшон шубы, блестящей белоснежностью, как и у Андрея, Антон по привычке склоняет перед ними голову. — Простите, если я... — Иди, мы сейчас будем. У Велесского к Антону свой подход — не отцовский, но семейный, потому ему так легко говорить с Антоном обо всем и уметь его убеждать и успокаивать. У него, в общем и целом, есть какое-то удивительное влияние на всех членов основной, ядровой императорской семьи — так вхож в нее, что уже сливается и не отличается ничем. И если в отношениях с Андреем это обусловлено любовью, то к Антону он испытывает смутно отцовские чувства — с одной стороны, он осознает, что никогда не будет ему родителем, а с другой, предполагает, что является для Антона авторитетом на основе любви и преданности. Велесский понимает, что Антон еще помнит свою матушку, что, несмотря на теплейшие чувства к ней, Антон относится к нему как к полноправному члену императорской семьи. Венчание, фактически, меняет всю суть, переворачивает и ставит с ног на голову его положение, но чувства ведь по щелчку пальца не изменить и не исправить. Антон чувствует то, что может, и здравость в мышлении Велесского предупреждает любые несвоевременные порывы, какие только могут быть. В конце концов, кажется, что Антон с ранних лет, когда еще была жива Анна Федоровна, любит Велесского — сначала из-за отношения Андрея к нему, потом из-за величия в фехтовании, конной езде, шахматах и уме, а уже после из-за всех его качеств разом, из-за поддержки и помощи, без которых Антон многое бы не обрел в своей жизни — например, Арсения. Антон удаляется, скрипя снегом под ногами, и в конце концов его силуэт теряется в темнеющем саду, сливается с обнаженными занесенными деревьями светлой шубой и одинокими в зимнем грустном холоде постройками и становится едва различимым, пусть и в спину ему уже не смотрят от ненадобности. — Нам обоим необходимо несколько отвести взор от дел государственных. Не всегда же перебирать прошения по вечерам или в комнатах отдыхать, пробуя вина и десерты, — все подождет. Тем более, Антон так счастлив был нас звать, что трудно ему отказать. — С языка снял, — соглашается Андрей, на прощание целует Велесского между бровей, скользнув прохладным носом по коже лба и поморщившись от щекочущих его чужих волос, и, отстранившись при всем нежелании делать это, берет его под руку. Ему как и любому альфе, любящему своего партнера, желается поцеловать его прямо сейчас в губы, но мороз и холод не позволяют. И обходиться при всем желании приходится мелкими ласками, касаниями и шествием под руку, что, на самом деле, сближает людей намного больше, чем самые страстные и жадные поцелуи. В последнее время они только и ходят под руку, не разлучаясь и не видя в этом особенной нужды. Разве альфа не может взять незамужнего и неженатого (для всех вокруг, кто не вхож в ближайший круг) бету под руку, тем более, когда в глазах народа они достаточно близки и духовно? А уж супруга-то кто ему запретит вести под руку в своем же саду? Ежели бы и нашелся тот, кто решился бы запрещать ему, то слушать бы его просто не стали и отослали бы заниматься его делами. Пускай каждый делает свое, тогда мир засияет — сейчас то самое «свое» у Андрея — это держаться Велесского, любить его всей душой, слышать и слушать его советы и слова. Значит, у других нет никакого права противостоять или высказывать недовольство. Искренней любовью могут быть недовольны только нелюбящие и завидующие этому чувству у кого-то рядом. Андрею, разрешившему большинство волнующих вопросов и нашедшему представление о дальнейших действиях во благо империи, легко становится жить. А уж венчание воодушевляет его помимо всего прочего, и Велесский рядом ему необходим, чтобы не терять запала и огня, разыгравшегося внутри бурей, над которой сам Бог не имеет власти. А если говорить не про государственные дела, а про простое человеческое желание любить, то Андрею Велесский нужен оттого, что дышится с ним легче. С любовью в сердце проще и спокойнее, по крайней мере им двоим.