Метаморфозы воспоминаний

Восстание, поднятое рабочими при строительстве железной дороги, не было большим и грозящим сильными беспокойствами. Услышав новости о недовольстве народа из-за плохих условий в дождливой осенней погоде, император Всероссийский с тяжелым вздохом махнул рукой и повелел отправить на стройку князя Григория Силовина. Решение было принято без пререканий, но, как водится, вызвало шепот среди придворных. Еще свежо было на слуху появление при дворе Великой Княгини Регины с ее младшим сыном Романом и то, сколько сходства старшие ее дети имели вовсе не со своим отцом, а с ее верным защитником. Вот так, все еще состоявший в Лейб-Гвардии, но на время отстраненный от императорской семьи князь Григорий, после череды скандалов был сослан для решения насущных проблем, что больше было временной ссылкой, чем нуждой. Вместе с ним Зимний Дворец покинул и его отец, честный человек, пристыженный слухами и не желающий оставлять сына. Их возвращения ждали уже через несколько месяцев, но ни Великая Княгиня, ни ее дети с тех пор так больше никогда и не увидели самого верного своего защитника. — В Зимний Дворец пришла срочная депеша, Ваше Императорское Высочество. Фрейлина, единственно верная, в честности которой Великая Княгиня ни разу не усомнилась, присела на колени у туалетного столика, где ее покровительница перебирала склянки духов. Ее голос дрожал, когда она спешила сообщить Великой Княгине последние новости. — Его Императорское Величество даже поднялся с кровати, чтобы встретить посланника. — Депеша?.. — Регина посмотрела на отражение фрейлины в зеркале и приподняла брови в вопросе. — Почему же она должна интересовать меня? Дела императора Всероссийского мало заботили его дочь, уверенную и твердую в своем положении. Брак был политически удачным, и защита от лишних слухов была усилена Германской империей, где новая семья приняла ее с распростертыми объятиями. Жизнь была отдана другой стране, и даже трудности, что приносила нелюбовь императрицы Александры, не омрачали спокойствия Великой Княгини и уверенности в будущем ее детей. Чрезмерно выбеленное пудрой лицо фрейлины лишилось последних красок, а голос упал до шепота. — Мне удалось узнать, что депешу доставили по случаю происшествия на стройке, Ваше Императорское Высочество. Сердце Великой Княгини предчувствовало беду с того мгновения, когда спина князя Григория скрылась за углом коридора, а юный Евгений, слишком умный для своих лет, уткнулся лицом ей в руки. Пускай бед для нее и ее детей не было, но вот люди, верно служившие и согревающие ее в минуты, когда жажда любви перевешивала долг, оставались вне защитных стен. И это влекло за собой потери, с которыми Великая Княгиня всегда мирилась с трудом. — Что за происшествие? — Регина почти что швырнула склянку духов на туалетный столик, заставив фрейлину у ее ног вздрогнуть. — Говори. — Я мало знаю, но слышала, что оползень повредил дома, где жили высшие чины и часть железной дороги рядом. — Это все? Ты не смогла разузнать больше, прежде чем бежать ко мне? Великая Княгиня на мгновение прикрыла глаза, стараясь одолеть в себе желание ворваться в кабинет императора Всероссийского и, как и в далеком детстве, потребовать к себе все внимание отца. Она вздохнула, поднимая руку и призывая фрейлину подняться. — Не нужно, — голос у Великой Княгини оставался спокойным, но в нем уже слышно было зарождение будущей истерики. — Разузнай побольше, но только не привлекая к себе лишнего внимания. Не нужно, чтобы двор шептался, что ты для меня новости выспрашиваешь. Фрейлина послушно присела в реверансе, скрываясь за дверями. Известие, однако, пришло раньше, чем фрейлина Великой Княгини успела задать свой первый вопрос. Его Регине принес ее супруг, вошедший в спальню с мрачным лицом и раскрытым конвертом в руках — каждый, кто ступал в Зимний Дворец, имел за собой доносчиков и шпионов, и сам Кронпринц Германской империи не мог быть в этом исключением. Великая Княгиня все еще сидела за туалетным столиком, одиноко ждущая новостей и получившая их в итоге от человека, с кем разделила главные тайны в жизни. Своего супруга она встретила полным надежд взглядом, разбившимся о произнесенные слова. — …Регина, у меня ужасные новости… Князя Григория Силовина больше не было, как и его отца и еще дюжины человек, нашедших свою смерть под ночным оползнем. Страшное событие для России, остановившее строительство железной дороги почти на полгода. С пострадавшими и рабочими, забывшими в этой беде о назревающем восстании. Но не это волновало Великую Княгиню, которая плакала, закрыв лицо руками и ощущая теплую тяжесть руки на плече. Дни спустя принц Евгений пришел в комнаты своей опечаленной матери перед сном, останавливаясь у ее кресла и показывая заплаканные глаза. Лицо у него дрожало и покрывалось красными пятнами, пока Регина пыталась заглушить рыдания сына объятиями. — Мама́… Мама́, разве князь… разве князь Григорий не наш?.. — Тихо, мой мальчик, — она склонилась, успокаивающе шепча в волосы Евгения. — Не стоит произносить таких слов в этих стенах. — Почему нам нельзя почтить его память, мама́? Долгий вздох уже в который раз сорвался с губ Великой Княгини, обжигая нутро болью. Не должно им было вспоминать князя Григория более других, но дражайший сын в ее руках не принимал этой истины. Как не принимала когда-то и она, но правда Великой Княгини вот уже как несколько дней лежала в земле.

Похороненные в старой могиле и разрушенных стенах

Маленькая простая комната, за десять долгих лет не нажившая в себе ничего личного от своего хозяина. Леонид проводил в этом доме все время, что себя помнил, но, оглядываясь, не понимал, что способно рассказать о нем. Кровать, редко когда аккуратно убранная, отличавшаяся небрежно наброшенным на нее покрывалом и упиравшаяся в громоздкий старый комод. Или, возможно, стол с обшарпанными резными ножками, которые он пинал, качаясь на стуле и прилежно читая книги, которые заставляла учить его Алиса. Записи с аккуратной прописью, неумелые рисунки тушью, деревянные фигурки, вещи — абсолютно все принадлежало ему и, наверное, многое в его жизни значило, но ни на что из этого не откликалось сердце. Леонид сидел, скользил по комнате взглядом, пока его заливали льющиеся в комнату закатные лучи, и как никогда ощущал себя в своем доме чужим. Какой была бы его комната, если бы он жил со своей семьей? И какой была та спальня, в которой он спал когда-то, но которую не мог вспомнить? — Скоро тебе пора будет выходить, — тихо нарушила его одиночество Алиса, приоткрывая скрипящую дверь, потому что у Леонида не доходили руки смазать петли. — Если твое желание еще не исчезло. Леонид ответил, даже не наклоняя к ней головы и продолжая смотреть на плывущие за окном облака: — Я готов. Он услышал тихий вздох и краем глаза увидел, как Алиса прошла в комнату и встала за его спиной. По привычке Леонид ждал, что ее рука легко опустится на его плечо, но этого не произошло — Алиса продолжала стоять, а ее пальцы спокойно переплелись у нее на животе. — Ты больше ничего не расскажешь? — Леонид повернул к Алисе лицо, не в силах придать себе бесстрастный вид. Он чувствовал, как все еще дрожат уголки его губ от горечи новых знаний. — Или ты опять оставишь объяснения для других? Алиса опустилась на кровать прямо позади Леонида. Голос у нее был грустным, но отнюдь не виноватым. — Мне нечего сказать тебе… Пойми, что я не та, кто может что-то пояснить в твоем прошлом, мой мальчик. — Но ты знала, кто я, — дрожь с уголков губ пролилась по лицу, и Леонид ощутил жжение слез в глазах. — Знала, где лежат мои родители. Почему ты хотя бы это мне не сказала? — Тебе там делать было нечего. — Как ты можешь так говорить? Там… Леонида прервали руки Алисы, обхватившие его за щеки и заставившие встретить ее твердый взгляд. — Сейчас тебе обидно и больно, — уверенно сказала она, удерживая Леонида от попытки отвернуть лицо. — Я понимаю твою боль. Но вскоре и ты поймешь, что мое молчание было только ради твоей защиты. Он несколько минут молчал, прежде чем неуверенно спросил: — Что?.. — Леонид. Я была одна, и я не смогла бы защитить тебя, узнай в тебе кто-нибудь выжившего сына Великой Княгини, принца Германской империи. Я всего лишь незаконнорожденная сестра человека, когда-то давно приближенного к императорской семье. Не более. Алиса улыбнулась и погладила его щеку, как будто хотела еще что-то сказать. Ей в лицо нещадно светило закатное солнце, превращая глаза в золотые озера. Леонид даже с обидами и горечью не мог долго противиться силе этого взгляда, единственного, что было с ним все эти годы. Пусть и не по своей воле, он был лишен памяти о глазах остальных членов своей семьи. — Одной мне хранить эту тайну было легче, чем пришлось бы нам двоим, — добавила, наконец, Алиса, складывая руки у себя на коленях и окидывая взглядом его комнату. — Но сейчас здесь есть кто-то из твоей семьи, кто способен помочь тебе. Этот день все же настал. Леонид нахмурился, больно прикусывая губу в попытке вернуть себе спокойствие. Он подумал о разговоре Алисы и Эдуарда, который подслушал, стоя за дверью. Все обсуждения — могилы, возвращения в Париж, семьи — озвученные холодным сухим голосом Эдуарда, крутились в голове как семена одуванчика после жестокого порыва ветра. Леонид не знал, что правильно, какой выбор будет для него лучшим, и запер мысли в своей голове, не желая думать о них, пока не придет время. Ему не нужен был Париж, ему нужен был дом. А дом был здесь, рядом с Алисой, оберегающей его целое десятилетие, и рядом с заброшенной дачей, где в земле лежали его родители. Леонид мог бы навещать могилу, даже скрытно, если это так волновало Алису, но никак не покидать их всех. Но в Париже его ждали два живых брата. Разве можно было отворачиваться от них в обмен на тех, кого он никогда уже не сможет обнять? — Я открою, — Алиса поднялась со своего места, когда тяжелую тишину нарушил стук в дверь. — Варвара Николаевна пришла, не иначе, скоро клюкой своей все дерево нам испортит. — Она напоследок провела ладонью по волосам Леонида. — Слухи ползут быстро. Леонид кивнул, поглощенный мыслями и попытками воссоздать в памяти что-то из красок своего прошлого. Ему нужно было найти в запертых уголках воспоминаний образ, который подтолкнет к решению. Но Леонид не мог вспомнить ни лица Евгения, ни его голоса. Не помнил он ни как брат спасал его зимней ночью, ни как выглядел в тот же самый день маленький Владимир. Единственным, что рисовалось перед мысленным взором Леонида, была прямая спина Эдуарда, который стоял на пыльном вокзале с саквояжем и задумчиво смотрел вдаль. Если он решит остаться, то пойдет ли провожать Эдуарда на вокзал? Не станет ли воспоминание о нем первым и единственным, что Леонид сохранит о своей прошлой жизни? — Леонид! Голос Алисы разбил его задумчивость, возвращая в дом, где он сидел в своей постели с пустым взглядом и не обращал внимание на ворчание соседки внизу и настойчивые окрики. Леонид потер виски, чуть оттягивая волосы, и со вздохом покинул комнату. Алиса стояла у лестницы, положив одну руку на перила и с улыбкой встретив его появление. Ее лицо было беззаботным, но в чертах отражалось тщательно замаскированное волнение. — Леонид, — Алиса качнула головой. — Опять до тебя не дозовешься. — Прости, тетя, — он вежливо улыбнулся, спускаясь и встречаясь взглядом с любопытной Варварой Николаевной. Их соседка уже обустроилась в кресле, в котором всего несколько часов назад отдыхал Эдуард. — Ты что-то хотела? — Да, купишь на обратном пути еще смородины? Мы пока с Варварой Николаевной чаю попьем, — Алиса подтолкнула его к двери, легко похлопывая ладонью по лопаткам. — Давай-давай, не ленись. Под пристальным вниманием соседки Леониду пришлось натянуть на лицо улыбку и выскочить на улицу, вдыхая знойный воздух прогретой за день земли. В это же время из дома самой Варвары Николаевны на улицу также должен был выйти и Эдуард, чтобы они оба могли вновь встретиться под злосчастной сосной и получить свое первое совместное воспоминание. Дорога в своей жаре казалась бесконечностью холмов и встречных людей. Привычный путь до вокзала, который был для Леонида едва ли не ежедневным ритуалом, растянулся неуютным неловким молчанием. Одному, погруженному в свои мысли и тяготы, идти всегда было проще, чем рядом с молчащим спутником. Но Леонид не стремился начинать разговор, лишь изредка скашивая взгляд на Эдуарда, который завел за спину руки и вымерял дорогу резкими широкими шагами. Губы у него были поджаты, а кожа в уходящем солнце окрашивалась нежным розовым, так разительно оспаривающим строгость внешнего вида. Время от времени Леониду казалось, что Эдуард вот-вот развернется, чтобы исчезнуть с дороги и из их села. Вернется в Париж, которым был создан его образ. Но вместо этого Эдуард продолжал шагать рядом, не спеша его покидать. — Значит, — протянул Леонид, когда они миновали вокзал и любопытную билетершу. — Я принц Германской империи. Эдуард едва повернул к нему голову. — Да. Уверенный ответ родил только больше сомнений в голове Леонида. Простая рубаха и штаны делали его грязным на фоне Эдуарда — вот уж кто действительно нес в себе голубую кровь. Но представить себя самого в чистом выглаженном костюме Леонид не мог и боялся. Ему не нравилось, даже когда Алиса тщательно приводила его в порядок, навязывая излишне приличный вид для фотографии или соседских встреч. Кому он, аккуратный и чистенький, в селе был нужен кроме нее? А с Эдуардом рядом хотелось выпрямиться и поправить ворот, как будто нитками в него была вшита прямая спина. — Не особенно я похож на принца. На эти слова Эдуард повернул к нему голову, благо, шел Леонид из вежливости со здоровой стороны лица. Взгляд скользнул по нему в уже привычном пристальном внимании и запнулся на губах, устремляясь к глазам. Эдуард посмотрел придирчиво и пытливо, а Леониду захотелось найти зеркало, чтобы проверить, не запачкан ли у него вареньем рот. — Да, не особенно, — сухо усмехнулся Эдуард и добавил вслед. — Ты и маленький таким был. Леонид чуть не споткнулся от неожиданности, на что ему хмыкнули и отвели взгляд. — И в детстве таким был? Растрепанным принцем? Да ни за что не поверю. Эдуард пожал плечами: — Как вспомнишь, так сам убедишься. В этом было столько спокойного убеждения, что Леонид впервые, наверное, за десять лет не усомнился — вспомнит. Обязательно вспомнит и еще поспорит с Эдуардом, что тот над ним шутил. Никогда прежде Леонид не чувствовал в себе подобной веры и уверенности в возвращении воспоминаний как сейчас, когда все в голове звенело в предчувствии. Это сладкое напряжение не покидало, пока он шел рядом с Эдуардом — как будто кто-то должен был зажечь свечу в темной комнате. Леонид слабо улыбнулся, позволяя себе мимолетное чувство радости от движения жизни, прежде чем увидел на горизонте развалины. Тяжесть утренних открытий вернулась на его плечи, опуская вместе с ними и уголки губ. — Это она?.. — Леонид провел рукой по вспотевшим у корней волосам, разглядывая обломки некогда красивого дома. Шаг Эдуарда стал уверенней. Он так стремительно приближался к даче, словно боялся, что при малейшей заминке развернется и убежит. Леонид старался не отставать, чувствуя невольное облегчение от упрямства, когда все силы уходили в дыхание и твердый шаг, а не в мысли в голове. Уже у самых стен, когда можно было различить трещины и разглядеть в пролете темноту, Эдуард остановился. — Могила находится за домом, — серьезно сказал он и прожег Леонида внимательным взглядом. — Если ты хочешь, мы можем пройти внутрь и осмотреться. Вполне возможно, что от этого ты что-нибудь вспомнишь. — Я хотел бы, — признал Леонид, смотря на стены как на гробы. — Но могли бы мы сперва пройти к могиле? — Как будет угодно. Эдуард повел его через поваленные камни и разросшиеся кусты прямо к небольшому холмику, скрытому в тени уходящего солнца. При виде воткнутого в землю креста во рту у Леонида разлилась горечь и обожгла горло. Он опередил Эдуарда, опускаясь на колени у безымянной могилы и упираясь ладонями в короткую холодную траву. Десять лет он жил в этом селе, не зная ничего о собственной крови, тогда как кости ее лежали в земле совсем рядом. — Кто именно здесь похоронен? — тихо спросил Леонид, не стыдясь слезливой хрипоты и покрасневших глаз. За его спиной Эдуард перечислил ровным голосом: — Твои дедушка и бабушка, император и императрица Германские Константин и Римма. Твой дядя, князь Дмитрий. Твои два младших брата Роман и Олег. Твоя мать, Великая Княгиня Регина и твой… отец, Кронпринц Леонид. Леонид сглотнул, повторяя про себя их имена. — Так я был назван в честь отца?.. — он прошептал. — Как я рад, что хотя бы имя мое осталось при мне. — Да, — Эдуард замолчал и продолжил после едва слышимого вздоха. — На моей памяти, ты был едва ли не любимчиком семьи. Тебя всегда баловали и все прощали. — он издал странный звук, обрывая себя на полуслове. Леониду пришлось вопросительно обернуться, чтобы увидеть, как искажается лицо Эдуарда. — И еще… возможно, здесь же похоронен твой младший брат или сестра. Евгений рассказывал, что в ту ночь у вашей матери начались роды. С тяжелым вздохом Леонид потянулся к кресту и провел по дереву пальцами. В груди крутило и сдавливало, хотелось кулаком пробить себе грудную клетку, чтобы глотнуть воздуха и заполнить пустоту. В могиле лежали люди, когда-то его обнимавшие, а он их даже не помнил. — Оставлю тебя, — нарушил молчание Эдуард. — Нужно еще кое-что сделать. Леонид посмотрел вслед уходящему Эдуарду, который за ближайшим обломком стены наклонился и принялся рвать траву с одуванчиками. Леониду было видно только сжатую челюсть и черную повязку, отрезающую от возможности разгадать чужие мысли. Оставшись в недолгом одиночестве, Леонид дрожаще выдохнул. Солнце скрывалось, и в углу могилы за стенами дома он уже был погружен в холодную тень. Дышать в этой тишине становилось легче, а горло не норовило сгореть от каждого вдоха. Леонид смял пальцами траву, прежде чем поднялся на ноги. В то же мгновение выпрямился в стороне и Эдуард, возвращаясь к могиле широкими шагами. Он склонился, положив под крест букетик одуванчиков, аккуратно прижатых друг к другу и очищенных от лишних травинок и грязи. — Скоро стемнеет. Мне бы хотелось успеть осмотреть дом, — Леонид вздохнул, рассеянно падая взглядом на испачканные соком от одуванчиков пальцы Эдуарда. — Вы составите мне компанию?  Эдуард потер пальцы, растирая сок, и кивнул. — Там уже мало о чем можно рассказать, — он скривил губы. — Но кое-что тебе увидеть бы стоило. О чем велась речь, Эдуард не пояснил, а только пошел вперед, перешагивая через камни. Леонид в ответ ничего не спрашивал — он последовал за Эдуардом молча, минуя обломки, дверной пролет и попадая в разрушенную гостиную. Но помещение это, как и остальные после, было чужим, не отдающимся в сердце ни болью, ни радостью. Леонид задержался у оконного проема, смотря на темнеющее небо, прежде чем Эдуард повел его дальше, мимо остальных комнат и вверх по лестнице. Обломки не пережившей трагедии дачи были такими хрупкими, что становилось страшно дышать, а половицы под ногами угнетающе скрипели. Каждый шаг отзывался страхом, что дом не выдержит тяжести и похоронит их обоих под собой — заберет то, что не смог забрать забытой зимней ночью. Второй этаж показался даже страшнее, чем все увиденное ранее, со своими следами пуль, выцветшей кровью и пустотой открытых комнат. Эдуард прошел по коридору и остановился, сдвигая прислоненный к стене тяжелый портрет и позволяя упасть на него последним лучам солнца. Леонид осознал весь смысл слов Эдуарда, когда встретился взглядом с собой же. — Он помог мне найти тебя, Леонид, — пояснил Эдуард, но этого и не требовалось. Пухлощекий ребенок на портрете узнавался прекрасно. Поразительно, что годы и пережитые события не изменили в нем ничего помимо того, что со взрослением поправила жизнь. Стертая пыль на лице Леонида выделяла его сияющим ореолом, чего не были удостоены остальные члены семьи. Рука Леонида неосознанно потянулась к портрету, чтобы очистить от грязи лицо женщины — его матери, как это должно было быть. Затем отца, в чьих руках он уютно устроился. Поднятая в воздух пыль заставила Леонида чихнуть в сгиб локтя, а Эдуарда отвернуться. — Я так мало похож на них, — он узнавал свои глаза в материнских и мягкость лица. Но прекрасных светлых волос, какие были заплетены и в косу Эдуарда, не было ни у него, ни у брата, ни даже у младенца в руках матери. — Мы с братьями носим черты дедушки? На это Эдуард не ответил, продолжая смотреть куда-то вглубь коридора, но только не на портрет. Леонид не стал выспрашивать больше, возвращаясь к своей семье и чувствуя слабую радость в груди от того, что хотя бы таким образом получил шанс увидеть их. Пусть и не всех, но теперь ему возможно было представить лицо матери в минуты особой грусти и тоски, тогда как прежде Леонид натыкался в своей голове на одну лишь пустоту. Портрет не вернул ему память, но подарил образы матери и отца — впервые за десять лет. Леонид прочистил горло, прежде чем нарушил молчание. — Не могу сказать, что я вспомнил что-то из своего прошлого, — осторожно сказал он, и Эдуард повернул голову, в некоторой степени выглядя разочарованным. — Но я счастлив увидеть родителей хотя бы таким образом. Благодарю вас. — Печально слышать. Признаться, я искренне надеялся, что портрет тебе поможет. Ничего, кроме как пожать плечами в печальном признании, Леонид сделать не смог. Эдуард отряхнул руки от пыли, возвращая портрет на место, и повел рукой к лестнице. — Тогда нам пора возвращаться, — предложил он, но Леонид качнул головой. — Если позволите, я хотел бы ненадолго вернуться к могиле. Если Эдуард и был удивлен просьбой, то не показал этого. Радости на его лице не отразилось, но он согласно кивнул. — Как пожелаешь. Мне составить тебе компанию или ты хотел бы уединиться? Любая мысль сидеть у креста в одиночестве приносила волну боли. Присутствие Эдуарда делало это легким и не таким мучительным — он был маяком, сияющим в тумане неопределенности, и Леонид цеплялся за Эдуарда как за веревку, пытаясь вскарабкаться по ней к своей прежней жизни. Поэтому и вернулись к могиле они вместе, без лишних разговоров и вопросов, принимая молчание как повод для раздумий. Леонид опустился на колени и прикусил губу, скользя ладонью по траве. Решение, зревшее в нем, обосновалось в груди и стало непоколебимым. Многое было жаль и многое он любил, но Леонид должен был сделать выбор. Первый на своей памяти. Пальцы впились в могилу, вырывая куски травы и набирая в ладони холодную землю. Леонид сжал ее в кулаках и замер, свистяще выдыхая. На краю зрения вдруг появился белый чистый платок, уголок с вышитой зеленой нитью монограммой завис прямо перед носом Леонида. — Мне не нужно вытираться, я лишь хотел… — Я знаю, — прервал его Эдуард. — Насыпь землю в платок. Не неси в руках. Леонид почувствовал прилив смущения, но согласно принял помощь дрожащей рукой. Он завязал платок с землей узелком и поднялся с колен, отводя взгляд и переживая, что запачкал что-то чистое, но предложенное ему с поразительными готовностью и спокойствием. — Мне… — Леонид облизнул пересохшие губы, опуская голову и разглядывая то крест, то брюки Эдуарда. — Мне бы хотелось, чтобы в Париже со мной осталась их часть. — Я понимаю это. Они встретились взглядами, совсем как впервые на вокзале — Леонид с горечью запнулся о повязку, а Эдуард о его родинку у нижней губы, прежде чем они долго смотрели друг на друга. Кожу жгло как от касания пальцев, а в груди то сжимало, то отпускало дыхание. Голос Эдуарда был похож на тихий шелест листвы. Умиротворяющий, но своим еле слышным звучанием напоминающий о том, что жизнь не стоит на одном месте. Кончился его десятилетний застой, Леонид прижал узелок с землей к груди и слабо улыбнулся. — Сегодня уже поздно для будущих планов. Приходите завтра к нам с тетей на чай.