Метаморфозы воспоминаний

Свадьба, после которой Германская империя обрела принцессу Регину — супругу Кронпринца Леонида, старшего и единственного сына Германского императора и короля Пруссии Константина — была пышной и долгой и выпала на ясные зимние дни. Для народа Германской империи Великая Княгиня из России, тогда еще Великая Княжна, стала символом будущего. Твердого и незыблемого, в котором императорская семья уже долгое время тщетно пыталась убедить своих подданных. Слухи о постыдных предпочтениях Кронпринца тайно обсуждали почти в каждом доме, и появление законной жены стало самым долгожданным успокоением, какое только можно было пожелать. Оставалось только дождаться маленьких наследников, внуков и внучек, чтобы ничто больше лишний раз не волновало умы народа. Кронпринц Леонид, любящий воинское дело и историю, отличался тем, что даже в детстве никогда не находил юных герцогинь или молоденьких служанок достойными внимания. Только единственная девушка в мире, принцесса Августа, была удостоена улыбок Леонида, который оберегал любимую младшую сестру. День ее смерти от долгой лихорадки стал тяжелейшим ударом для семьи, и многие говорили потом, что Кронпринц так и не пережил эту потерю. Друзья Леонида были из числа молодых герцогов и избранных слуг, и кроме них больше никто не составлял ему компании. Не было ни переписок, ни подарков, ни скандальных похождений с девицами. И то, что раньше казалось юношескими играми и блажью, с годами преобразилось в подозрения о недостойных постельных вкусах будущего императора Германской империи. Если бы родители его, Константин и Римма, не любили всем сердцем своего сына, то давно бы от него отказались. Как бы то ни было, долг оставался долгом, и ко двору были присланы портреты юной Великой Княжны Регины, а ответный портрет Кронпринца Леонида в лучших традициях с подарками был отправлен в Российскую империю. С того момента судьба любимых детей их родителями была решена — Леонид и Регина, еще в глубоком детстве игравшие друг с другом, спустя года встретились по велению своих семей. Что же происходило в те дни между Кронпринцем и Великой Княжной осталось между ними, но долгие разговоры, которые они имели на своих прогулках, привели к тому, что мир в будущей паре был достигнут. Многим позже, после вынужденных писем и подарков, подготовленных императорскими семьями встреч, брак их был официально объявлен. Через два с половиной года от свадьбы на свет появился маленький принц Евгений. Еще через год рожден был Леонид-младший, не похожий на Кронпринца Леонида в той же мере, что и его старший брат. Дитя, наверное, самое любимое своим отцом и дедом. — Чудесный малыш, — искренне говорил про младенца император Константин, которого не волновали слухи об изменах и увлечениях будущих правителей империи. — Очарователен, — соглашалась с ним его верная Римма, уже оставившая надежды наставить на верный путь Леонида. Кронпринц же держал второго сына на руках, бережно качая его и поправляя расшитое золотой нитью покрывальце. Его супруга устало сидела на софе, держа рядом Евгения, и улыбалась — нежно и мягко. — Он прекрасен, Регина, — Леонид, несмотря на все недостатки своего нрава и беспокойства двора, неизменно любяще шептал над младенцем и целовал его в маленький лоб. — Совершенен. — Наш милый сын… — долгие и тяжелые роды превратили звонкий голос Регины в утомленный и тихий. Для нее величайшим наслаждением было расслабиться в защите семьи, в компании ее детей и мужа. — Еще один милый мальчик. Они оба, счастливые родители, целовали своих детей в их темные кудри и не переставали восхищаться ими. И даже если Великая Княгиня Регина, принцесса Германской империи, когда-то и беспокоилась о пустоте их с Леонидом брака, то любовь супруга к детям излечила все ее страхи. Годы шли, но Кронпринц Леонид все также лежал в постели с мужчинами, пока сама Великая Княгиня Регина находила утешенье в чужих руках. Так все начиналось, так и продолжалось, привычное и не произносимое вслух соглашение. Да, Регина была воспитана в любви и всегда желала этого от собственного брака. В девичьих мечтах она до старости проживала свои дни рядом с единственным мужчиной, чтобы смотреть на него с той же нежностью, с которой мать когда-то смотрела на отца. Но, увы, Регина не могла дать супругу то, чего желал он, а он не мог подарить ей это в ответ. Единственное, на что они были способны — стать убежищем друг для друга и подарить любовь пусть не друг другу, но своим законным наследникам. Счастье Великой Княгини было омрачено только одним. Тем, что тот, кто подарил ей долгожданных детей, в России еще даже не получил известие о рождении своего второго сына.

Безжалостное время в ночной тишине

Часы в гостиной у Алисы стояли в самом углу, между полочкой с иконой и узким буфетом, в котором в ряд были выстроены фарфоровые чашечки на блюдцах и лежала засушенная веточка сирени. Маятник у часов качался размеренно и равномерно, даже сонливо, и их секундная стрелка в тишине отсчитывала: «тик-так, тик-так». В комнату лился яркий солнечный свет, вкусно пахло горячим хлебом и чаем с молоком, а расположившийся в уже облюбованном им кресле Эдуард ощущал себя так, будто в висок ему стучит обленившийся от летней жары дятел. Время тянулось медленно и тягуче, как льющийся с ложки янтарный мед. Застывший в утреннем покое Эдуард сидел прямо, борясь с желанием расслабить спину, вытянуть ноги и прикрыть смыкающийся после бессонницы глаз. Прямо напротив в такт маятнику усыпляюще раскачивалась нога Леонида, как и сам он, усевшийся на кресло-качалку и обнявший двумя руками маленькую подушечку, пока Алиса рядом перебирала за столом конверты и документы. Утро выдалось мирным и расслабленным, таким, какого Эдуард желал уже многие дни. Однако именно прошедшую ночь он, как назло, провел без сна, сбив в постели простыни из-за беспокойных движений, и сидел теперь в молчаливой борьбе с непрекращающейся головной болью. В мыслях у него ночью все мелькал Леонид. Как смотрел на него в пыльном коридоре, как рыл пальцами землю у могилы, как шел рядом, крепко держа в руках носовой платок. Слишком открытый, уязвимый и доверчивый, веселый и печальный — уже слишком разный для одного Эдуарда за несколько проведенных в России дней. Он ведь помнил Леонида так ярко и живо, чего сам не ожидал от себя, пока не сошел с поезда и не нашел на даче забытый портрет. Все помнил, от детского звонкого смеха с задорной улыбкой, до покрасневших от слез глаз. Юноша, с которым он случайно встретился на вокзале, перечеркнул десять лет жизни безжалостно и без сомнений. Вовсе не Евгения Эдуарду нужно было винить в своих растрепанных чувствах, а Леонида. За то, что выжил. Что действительно оказался здесь и не позволил Эдуарду уехать с чистой совестью от выполненного долга и больше никогда ни о чем в этой жизни не вспоминать. Как и следовало ожидать, его племянники как отравляли ему жизнь в далеком детстве, так не остановились и после. Что один, что второй. Только вот злость на Евгения, ядом растекающуюся по внутренностям, никак не удавалось перенести на Леонида. Не в те мгновения, когда Эдуард отводил взгляд, не в силах ответить на доверчивый вопрос или когда протягивал чистый, с вышитой материнской рукой монограммой платок. Тем более он не мог найти в себе ненависть даже в минуты уединения в собственных мыслях, и уже это было страшней многого другого. Потому что ему бы очень хотелось, но сил не находилось. — Виза твоя, — Алиса отложила в угол стола документ. Кресло-качалка скрипнуло, когда Леонид наклонился к столу, а Эдуард постарался сморгнуть стремительно наваливающийся сон. — Впрочем, я ее давно оформляла, много сложностей тогда было. Уже, должно быть, и поменялось все. Леонид протянул руку, забирая со стола визу и рассматривая ее. — Ты не рассказывала, — тихо сказал он. — Старые знакомые семьи помогали. Мне и тебе оформили на случай, если будем вынуждены бежать из России. С тихим вздохом Эдуард поднялся на ноги и подошел к столу, заглядывая через плечо Леонида в документ. — Сейчас оформление сменили. Менять придется. Запрокинув голову, Леонид впился в него обеспокоенным взглядом. — Так это же сложно, наверное, будет, — неуверенно предположил он, и Эдуард поджал губы в раздражении. — У меня есть деньги. Если вы, — Эдуард посмотрел на складывающую документы Алису, — подскажете, у кого здесь можно в обход документы оформить, то я все оплачу. С улыбкой Алиса встала и взяла в руки сложенную стопку бумаг. — Деньги и у меня есть, — сказала она. — И человека я нужного знаю. Если позволите, я сейчас верну документы на место и напишу вам его адрес. Он живет в Ленинграде. Она прошла мимо них, спокойная и легкая, и Эдуард сглотнул в горле вязкий ком неудобства. Утром, когда он пришел сюда, Алиса и Леонид встретили его уже собранные и готовые к будущим планам, и ни разу с момента этой встречи Эдуард так и не услышал от Алисы ни слова против или вопроса. Более того, она не говорила вообще ничего, кроме как о документах и вещах, которые Леонид обязательно должен был взять с собой, чтобы «выглядеть прилично». Леонид на это морщил лицо и вздыхал, а Эдуард терпеливо ждал, довольный тем, что никаких лишних разговоров и убеждений ему больше проводить не требовалось. Решение Леонид принял сам, без его участия, и чувство вины не должно было закрадываться Эдуарду в сердце при виде молчаливой тоски, по сути, незнакомой ему женщины. — Я не хочу покидать тетю. Тихий голос, раздавшийся, когда шаги Алисы уже удалялись по лестнице, заставил Эдуарда вынырнуть из своих мыслей. Он повернулся к Леониду и остановился взглядом на пятне солнечного света, упавшем ему на щеку, пока Леонид задумчиво вертел в руках визу. — Конечно же, — серьезно кивнул Эдуард. — Но могу выразить уверенность в том, что при должном желании эта встреча не станет для вас последней. Ты сможешь написать ей, и ты… Слова внезапно застряли в горле. Ошеломленный мыслью, что когда-нибудь Леонид решит сюда вернуться, Эдуард совершенно глупо застыл. Леонид, так и не дождавшийся от него окончания предложения, вновь поднял лицо, посмотрев на Эдуарда с выжидающим любопытством. — Смогу сюда вернуться? — прямо спросил Леонид. — Вы это хотели сказать? Эдуард облизал внезапно пересохшие губы. — Да, — быстро подтвердил он, чувствуя воронку в груди из-за ускользающего самообладания. Сердце стучало быстро, гулко. — Уверяю, это далеко от той неизвестности, что была у нас в отношении… тебя. С этими словами Эдуард отступил назад, делая осторожный глубокий вдох, пока сердце продолжало безжалостно биться о грудную клетку. Леонид проследил за ним обеспокоенным взглядом, но ничего не сказал, нахмурившись и отвернувшись. Все внутри у Эдуарда переворачивалось и менялось местами, как в юношестве, когда ему трудно было мирно засыпать после пережитого в когда-то родной России. Нужно было время, чтобы спокойное дыхание помогло, и сердце вернулось к прежнему ритму, и Эдуард пытался выиграть для себя это — просто еще несколько глубоких вдохов. Шаги на лестнице ворвались в воцарившееся неловкое молчание. Алиса вернулась в гостиную с чистым конвертом в руках и протянула его Леониду. — Вот. Того, кто вам поможет, зовут Герасим, не забудете. Здесь я написала его адрес и что сказать при встрече, — Алиса обернулась к Эдуарду. — Обязательно к нему с Леонидом вместе идите. Без Леонида он не поможет. Появление Алисы достаточно отвлекло Эдуарда, чтобы все в нем начало возвращаться на свои места. В груди стало спокойнее, и Эдуард кивнул, складывая за спину руки. — Вы в нем совершенно точно уверены? Взгляд у Алисы стал серьезным. — Да, в этом можете не сомневаться, — она положила руку на плечо Леонида и дождалась, когда он поднимет к ней голову. — Он вам поможет. Обязательно. Ты сможешь уехать в Париж. Видно было, как покачнулся кадык у Леонида, а улыбка задрожала на лице. Его пальцы сжали руку Алисы, лежавшую на плече, и Эдуарду захотелось отвести взгляд. Он уже собирался отлучиться в уборную, чтобы никого не смущать своим присутствием, но Леонид неожиданно подскочил со своего кресла. — Я отнесу это к себе. Если позволите. Алиса нежно улыбнулась, а Эдуард чрезмерно заинтересованно принялся разглядывать портреты на полках, когда Леонид протиснулся мимо него и скрылся в дверном проеме. Его быстрые шаги унесли его вверх по лестнице, пока в тишине дома не заскрипела отчетливо дверь комнаты. Они с Алисой остались вдвоем в тяжелом молчании. Эдуард продолжал бессмысленно смотреть на фотографию Леонида, а Алиса медленно подошла к нему и встала рядом. — Все же, — мягко начала она. — Эта фотография остается со мной. Эдуард чуть опустил голову, вспоминая недавний их разговор, когда еще думал, что ему даже не хватит упорства забрать в Париж хотя бы одну эту фотографию. Неприятное чувство вины прорастало внутри вопреки разуму, желанию и совести. Он на секунду задержал дыхание, прежде чем набрался смелости предложить: — Вы могли бы уехать вместе с нами. Вид того, как Алиса отрицательно качает головой, стыдливо расслабил Эдуарда, посылая по телу волну облегчения. — Нет… — она тяжело вздохнула. — Нет, я должна быть здесь. В голосе Алисы не было сомнения, он даже не дрогнул в нерешительности, когда она произносила эти слова. Эдуард скосил на нее взгляд, наблюдая, как Алиса протягивает руку и поправляет фотографию на полке, смахивая с нее невидимую пыль. Он подумал, действительно ли она должна была оставаться в этой стране или просто сама этого желала? Императорская семья ведь даже не была ей родной, но Алиса с почтением упоминала их в разговорах и с Эдуардом была вежлива, хоть и не всегда тепла. — Крест, — вырвалось у него, озаренного мыслью. Губы Алисы дрогнули в еле-уловимой улыбке. — Тот крест на могиле за дачей поставили вы? — Я. Эдуард полностью повернулся к ней, все еще не отводящей взгляда от фотографии. Если бы он только мог понять, почему она так заботилась об их прошлом, о Леониде и с таким беспокойством спрашивала про Евгения, то на душе было бы легче. Может быть, она действительно сама этого желала, по каким-то собственным и известным только ей причинам. Может быть, когда-то она дала обещание человеку, уже давно покинувшему этот мир. Но в любом из этих вариантов Леонид был жив ее руками, и Эдуард не мог думать, что есть что-то главней этого. — Благодарю вас, — искренне сказал он, не осознавая, о чем именно говорит. О том, что могила его сестры не была забыта или о том, что его племянник сейчас наверху готовился к тому, чтобы вернуться в свою настоящую семью. Но Алисе его объяснения не требовались. Она, все еще спокойная и мягкая, сияющая улыбкой, повернулась ему навстречу и сжала его плечи руками — жест, который не был позволен почти никому в этой жизни. — Ничто из этого не стоит благодарности, — ее глаза были ясными и большими, без игривого прищура, с которым она прежде смотрела. — Эдуард, я только хочу, чтобы вы смогли жить спокойно. Вы все, а не только Леонид. Все ошибки, какие были совершены до той роковой ночи давно умерли. Позаботься о нем, потому что я знаю, что Леонид также сделает все, чтобы позаботиться о своей семье. Он прекрасный мальчик. Прекрасный… Леонид был прекрасным всегда, и самое страшное было то, что Эдуард помнил это так отчетливо. Даже тогда, когда его племянник причинил ему сильную боль, даже сейчас, когда он вовсе не узнавал его — Леонид оставался собой. Разве можно было ненавидеть человека, которого в тоске уже никогда и не думал вновь встретить? В Эдуарде было так много всего, а Алиса была той, кому он мог сейчас все это многое высказать. Рассказать всю свою жизнь, с детства и до нынешних дней. Эдуард раскрыл было рот, но скрип двери на втором этаже ударил его прямо по темечку, заставив проглотить все, что вдруг накопилось и грозилось вырваться острым потоком. Он сжал челюсть, и уверенно сказал: — Я постараюсь. Я обещаю, что постараюсь. Алиса была с ними, когда Эдуард и Леонид покупали на вокзале билет до Ленинграда. С ними же возвращалась обратно, обсуждая будущую дорогу и хлопоты, какие могли возникнуть при путешествии. Она все говорила и говорила что-то о вареных яйцах, о свежей зелени, о варенье и о новых вещах, но Эдуард слушал ее вполуха, лишь иногда кивая в ответ на адресованные ему вопросы об удобствах в поездах. Встречные на проселочной дороге люди провожали их троицу любопытными взглядами. Эдуард раздраженно думал о еще одном вынужденном вечере в доме Варвары Николаевны, которая с каждым днем все больше и больше наседала на него со своим неуемным любопытством, и желал только одного — сесть поскорее в поезд. Он сделал все, что мог, и не желал оставаться тут дольше необходимого, отталкивая от себя непрошенные воспоминания о семье и уже забытый звонкий смех Елены, когда она вниз по холму сбегала к ним навстречу с цветами в руках. Эдуард был глубоко в своих мыслях, и весь путь с вокзала Леонид шел рядом с ним и изредка вздыхал посреди разговора: — Уже так скоро… А Алиса успокаивала его и говорила, что не с чем тянуть, а на могилу в лишние дни ожиданий все равно не находишься. — Они уже давно похоронены там, а тебя ждет в Париже Евгений. Ему не стоило влезать в их разговор, но Эдуард не мог не замирать внутренне, когда неуверенность в голосе Леонида прорывалась сквозь море его размышлений и возвращала обратно на дорогу, горячую от палящего солнца. Он уже видел сосну перед собой, ту самую, у которой несколько дней назад разглядывал Леонида — расслабленного и еще не ждущего ничего от странного незнакомца, каким для него должен был предстать Эдуард. Хотелось одновременно и остаться с ними, и скрыться в своей небольшой комнате, чтобы в одиночестве дождаться утра и шума прибывающего поезда. — Вы могли бы остаться на ночь у нас, — Алиса предложила это неожиданно, на время останавливаясь у развилки. — Это будет лучше, чем суматошно бегать в сборах завтрашним утром. Леонид повернулся к нему с открытой улыбкой и тоже кивнул, как будто сам и подал идею Алисе. — Мне не хотелось бы утруждать вас… — Ох! — Алиса взмахнула рукой. — Оставьте это, Эдуард. Завтра вы уезжаете. Мне бы хотелось провести этот вечер всем вместе. Он нерешительно посмотрел в сторону дома Варвары Николаевны. Его сомнения, судя по всему, были столь откровенны, что Алиса не стала ждать и внесла последний аргумент: — Спокойно отдохнете и без лишнего любопытства. Эдуард усмехнулся, не в силах отрицать заманчивость предложения. У него самого были не лучшие предчувствия на оставшееся время, которое он должен был прожить в доме пожилой женщины. И лучше всего из этого было бы доплатить ей сверху и с вежливой улыбкой уйти. — Тогда приму ваше предложение. Но сперва я должен забрать свои вещи. И в то же мгновение он получил взволнованный вопрос от Леонида: — Вам нужна моя помощь? Это заставило горло сжаться от непрошенных воспоминаний о маленьком мальчике, который с такой же надеждой когда-то просил его почитать вместе книжку с картинками. — Как ты помнишь, со мной на вокзале было мало вещей, — Эдуард коротко вздохнул, предвидя ненужные вопросы, которых, как и ничего не значащих слухов, станет больше, если Леонид составит ему компанию. — Уверяю, я управлюсь сам. И Леонид, и Алиса одинаково коротко вздохнули и закивали в понимании. Они оба уже успели не раз обмолвиться о том, сколько вопросов Варвара Николаевна успела задать Алисе по поводу их странного знакомства с Эдуардом. Не было секретом, что именно Алисе потом придется справляться с неуемным любопытством соседки. И, раз уж для нее было такой радостью собрать их всех под крышей своего дома, Эдуард не был тем, кто мог отказать. — Тогда ждем вас к ужину, — Алиса взяла Леонида под руку и потянула в сторону своего дома. Леонид напоследок мельком бросил на Эдуарда обеспокоенный взгляд. Он так и сделал несколько коротких шагов, пока Алиса что-то не зашептала ему на ухо и не перетянула все внимание на себя, заставляя повернуться и разразиться смехом. Эдуард смотрел им вслед несколько секунд, прежде чем сбросил с себя наваждение старых воспоминаний и направился собирать свои немногочисленные вещи. Через пару часов он уже был на пороге знакомого дома с саквояжем в руках и абсолютно обессиленный попытками избежать вопросов, которые на него посыпались от Варвары Николаевны. День, такой долгий в разговорах и хлопотах, тянул из него последние силы, что хотелось поставить саквояж на доски и опуститься прямиком на ступеньки. Дверь распахнулась прямо перед его носом, и из дома потянуло горячими запахами еды. — Ох! — лицо Леонида было покрасневшим. Он несколько раз растерянно моргнул, отступая в сторону. — Почему вы не входили? Я мог ударить вас дверью. — Я только подошел, — соврал Эдуард, проходя внутрь. — Ты куда-то собирался? Леонид только махнул рукой, закрывая дверь и качая головой. — Думал яблок с дерева нарвать, пока вас не было, но это не к спеху. Я покажу комнату, пойдемте. Они направились вверх по лестнице, пока внизу в столовой что-то напевала Алиса. Леонид привел его в небольшую аккуратную комнатку, с заправленной кроватью и окном, выходящим в сторону соснового леса. Эдуард опустил саквояж на пол, подходя к распахнутым створкам и протяжно вдыхая, ощущая дежавю от этого, как в детстве, когда он смотрел из окон своей спальни на деревья. — Это… немного скромно, — замялся в дверях Леонид. — Но здесь чисто и уютно. Я и сам люблю эту комнату. Эдуард обернулся. — Здесь вполне комфортно, — он тихо хмыкнул. — Я скоро спущусь. Его оставили одного. Дверь закрылась с легким скрипом, и Эдуард услышал, с каким топотом Леонид сбегает вниз по лестнице и как что-то кричит Алисе — «слон», как сказала бы его мать. Эдуард слабо улыбнулся. Он еще раз обернулся к окну, поражаясь охватившему его спокойствию, и медленно опустился на кровать. Эдуарду нравилось здесь. В этот краткий момент, с комнатой Леонида рядом, уютом дома и запахом еды и сосен, ему было хорошо. Сон не шел, хотя все в Эдуарде было спокойно. Возможно, именно это его и пугало — иллюзия дома, тепла, которого не было уже давно, которое Эдуард даже не мог вспомнить в далеком детстве. Ужин, что он провел в компании Леонида и Алисы был отличен от остальных встреч, которые из раза в раз омрачались историями прошлого и планами на будущее. Но этим вечером их спутниками были только горячая еда и разговор о мыслях Алисы о желанной поездке на юга. Хмурость и отстраненность Леонида как будто и не сидели у него на лице еще утром, а Алиса будто бы и не собиралась остаться одной уже следующим вечером. Ну а Эдуард… как будто не жил в смятении воспоминаний и картин, обжигающих его память за закрытыми веками. Возможно, что они трое просто негласно дарили друг другу спокойствие, застывая в мгновении, где не было ничего, кроме настоящего. Но, как только волшебное мгновение истекло, они разошлись со взаимными пожеланиями спокойной ночи, и, может быть, не только Эдуард не мог в эту ночь найти свой сон. Он смотрел в потолок, прислушиваясь к спящему дому, и ждал нового дня, призванного изменить в жизни нечто важное. Ему казалось порой в тишине ночи, что слышны покачивания маятника на часах внизу и отрывистое движение секундной стрелки. Скрип двери был тем, что Эдуард сперва списал на игры разума. Легкие осторожные шаги, пока кто-то крался по коридору, разубедили его в этом, заставляя внутренне напрячься в нескольких секундах тишины у его комнаты. Все замерло в Эдуарде, он ждал хотя бы единого звука, забыв и о часах внизу, и о стуке собственного сердца, пока этот кто-то не прошел мимо, бесшумно скользнув к лестнице и медленно по ней спускаясь. Он знал, кто это был. Как и знал то, что Леонид вернулся домой только к рассвету.