Метаморфозы воспоминаний

Князь Алексей Силовин вошел в стены императорского дворца лишь как неприметный младший брат Григория. Он был худ, сутул и прихрамывал на одну ногу, неправильно сросшуюся после детской травмы. Многие при дворе провожали его спину по коридорам шепотом и смешками, но замолкали, стоило неожиданным слухам о покровительстве юной императрицы Александры достичь их ушей. Вопреки общему внешнему недугу, взгляд, как и разум, у Алексея Силовина был острым, и видел он все в округе лучше любого охотничьего ястреба. С рекомендациями отца князь с готовностью был принят в Тайную экспедицию, где его уже в первый год службы отметили, как крайне умного и расчетливого человека, работающего на благо Российской империи. С дальнейшей подачи императрицы Алексей завидно быстро продвинулся. После был переведен во второй департамент Сената, а с гибелью отца и брата — стал во главе Министерства внутренних дел Российской империи. Все это было как заслугой фамилии и императрицы, так и хитрого ума. Князь, казавшийся неприметным и робким, собственными ногтями выцарапывал себе путь к вершине императорского дворца. Знал все обо всех, был до поры до времени верным, и желал управлять, но не править. Мало кто догадывался, каким сильным было влияние Алексея Силовина на привязанную к нему интригами и страхом императрицу Александру. Юная супруга императора, перенявшая от отца любовь к власти и интригам, не могла соперничать со знаниями своего протеже. — Ваше Императорское Величество, боюсь, Европа не желает, чтобы в руки Великого Князя Олега перешел сильный престол, — шептал ей в уши Алексей Силовин, когда раз от разу составлял императрице компанию за краткими вечерними застольями. В первый раз, когда эта фраза была произнесена, Олег был еще совсем мал, и любимым его занятием было кидать в младшую сестру Елену заботливо сшитые для нее куклы. Императрица Александра, рано ставшая матерью и живущая под гнетом своего положения и потери старых друзей, тянулась к любому малейшему проявлению заботы в отношении ее и ее детей. Второй раз, ненавязчиво произнесенный во время прогулки по саду среди цветущих камелий, был озвучен, когда слухи о будущей помолвке Великой Княжны Регины перестали быть слухами. — Это благородный брак, князь, — Александра держала руки на животе, где носила третьего своего ребенка. — Кронпринц Леонид — партия, достойная старшей дочери самого императора Российской империи. В отъезде уже бывшей подруги императрица не видела для себя большой трагедии. Воспоминания о проведенном вместе времени теперь не грели сердце, а раздражали горькой недостижимостью, и жизнь вдали от Великой Княжны казалась более спокойной, чем та, что имелась сейчас. Фраза была повторена в третий раз с рождением принца Леонида II, и следом — после того, как свет увидел принц Роман. К навязчивой мысли прислушивались не в пример внимательно, с каждым разом она все более и более точно била в цель, и хитрый князь в мыслях довольно потирал руки. Несмотря ни на что, маленькие наследники Германской империи были любимы всеми членами большой семьи, оберегаемы и ценны. Императрица Александра терзалась завистью к вниманию, которого были лишены ее дети, ведь супруг, император Владимир, проявлял больше нежности ко внукам, чем порой к собственным отпрыскам. Расстояние и разлука с Региной и бережная забота императрицы Александры не мешали императору продолжать жить в беспокойствах исключительно о старшей дочери. Как он утверждал вечерами, держа руку супруги в своих, еще не иссушенных болезнью, семья была самым ценным в жизни. Но детей, оставшихся с ним, ребенка, что должен был управлять Россией после его кончины, он никогда не видел даже в своих лучших мечтах. — Европа уже скалит зубы, Ваше Императорское Величество, — Алексей Силовин держал в длинных крючковатых пальцах рюмку с водкой, сидя с императрицей рядом прохладным весенним вечером. В пятый раз фраза была произнесена, когда слухи о Великой Княгине Регине и князе Григории новой беспощадной волной пронеслись по коридорам дворца. Алексей Силовин не стал долго ждать, чтобы повторить ее. — Германская империя становится сильнее. На этот раз императрица Александра вновь защитила старую подругу перед ближайшим своим соратником. — Увы, слухи очерняют не только Великую Княгиню, — но Алексей Силовин был силен в своих убеждениях, он мог лепить из людей формы. Даже, казалось бы, сильных духом умел превращать в глину в своих руках. — Мои волнения касаются исключительно интересов России и ее наследников. — Речь идет о вашем родном брате, — императрица Александра не пила, но расстроенно грела в ладонях наполненную прозрачным ядом рюмку. — Россия превыше всего, Ваше Императорское Величество. Это была истина, ведь не было ничего важнее. Императрица Александра, сделав глубокий вздох отвращения, опрокинула в себя рюмку водки, чтобы позволить слезам скатиться вниз по покрасневшим щекам. Князь Алексей Силовин покровительственно улыбался, ближе к императрице пододвигая блюдце с хлебом и маленькими кусочками соленой рыбы. Она приняла подношение, как и все его ненавязчивые ранее советы. Результат пришел совсем скоро в виде скандала и сосланного к восстанию на железной дороге Григория Силовина. Сердце императрицы Александры успокоилось на мгновение, полное надежды, что император Всероссийский наконец принял ко вниманию всю ту грязь, что источала Великая Княгиня Регина. Но гнев, однако, не превратился в привязанность к обделенным отцовской любовью сыновьям и второй дочери. Увы, сердце императрицы в страхе сжималось после известия о трагедии на железной дороге, и она замаливала грех, чувствуя за спиной торжествующую улыбку князя Алексея Силовина. Возможно, Александра доверяла себя и своих детей не тому человеку, но чем больше он говорил ей в уши, тем сильнее зрела в душе ненависть. Князь Алексей Силовин хотя бы был на ее стороне, убеждала себя страдающая императрица. Была ли она в этом права, показали дальнейшие годы и тяготы Российской империи. Играя на вине Александры, выдуманной не без причины, князь пробирался все выше. Впереди были дни семейной вражды — боль, детские крики, клятвы верности и плач матерей. Для него это были дни побед и свершений. — Подруга ли для России Германская империя? Оброненная фраза, когда император Всероссийский уже долгие месяцы был прикован к постели. Когда дети его давно не видели сестру свою и племянников, не зная о них ничего кроме взращенных матерью ненависти и страха. Положение императрицы Александры было твердо, как камень, а старший сын ее должен был взойти на престол. Но фраза, покинувшая ядовитый рот Алексея Силовина, уже пускала корни. А была ли подругой для России Германская империя?

Тихий сон в озаренной солнцем комнате

Леонид наклонился так, что его нос почти вплотную прижался к покрытому царапинами грязному окну. Заблудившаяся муха билась в стекло прямо над головой, и он рассеянно смахнул ее рукой, улыбаясь и качая ладонью навстречу Алисе. Ему в ответ ярко улыбнулись и что-то прокричали, но голос Алисы ожидаемо пропал в шуме и закрытом окне. Он покачал головой и указал на уши, пытаясь дать понять, что, кроме голоса Эдуарда за спиной, которого беспорядочно закидывала вопросами какая-то женщина, и бесед остальных пассажиров ничего не слышит. Ладони Алисы сжались, как будто в молитве, и она наклонила голову, прижимаясь к ним рукой. «Спи», — сказали Леониду ее губы. Тяжелый ком встал в горле, и Леонид побоялся его сглотнуть, принимая как есть — с покалыванием в переносице и мутной пеленой в глазах. Ему предстояло трястись в этом поезде несколько часов до Ленинграда, и последнее, что ему хотелось делать в это время, так спать. Краем уха Леонид слушал речь Эдуарда про места и билеты и слышал его раздраженный вздох. Желание обернуться было сильным, тянущимся за ниточку, прикрепленную к его голове, но взгляд не отрывался от Алисы, пока она продолжала улыбаться ему с перрона, изредка успокаивающе качая головой в родном движении. Утром Леонид был маленьким, напуганным и дрожащим в ее мягких руках после бессонной ночи. Несколько дней назад — все еще спасенным ею мальчиком без памяти и прошлого. Он, наверное, остался бы таким навечно, не случись чуда и не вернись его память сама или не вынеси Алиса держать эту тайну в себе вечно. Но Эдуард на пыльном вокзале, усталый и задумчивый под палящим солнцем, перевернул в мгновение все в Леониде и в жизни, к которой он старательно привыкал целых десять лет. Взгляд Алисы оторвался от Леонида и скользнул вбок, прямиком к Эдуарду, усевшемуся на место напротив и раскрытой ладонью сметающим со лба светлые пряди волос. К окну он сидел слепой стороной, что заставило Леонида почувствовать укол вины из-за своей глупости и поспешности занять удобное место. Но Эдуард ничего не сказал ни в тот момент, когда в расстроенных чувствах Леонид почти рухнул на свое место, прижавшись к стеклу, ни сейчас. Он просто повернулся всем корпусом к окну и едва-различимо улыбнулся, коротко кивая Алисе головой. Поезд уже был готов к отправке, но они не отрывались друг от друга, пока не началось медленно движение, и Алиса не пошла вслед, до последнего не отпуская Леонида взглядом. Шанс передумать и выбежать из поезда, бросаясь в объятия спокойной понятной жизни, был Леонидом упущен. Вскоре Алиса пропала за рамой окна, ее фигуру еще можно было видеть несколько мгновений, прижимаясь к стеклу щекой, но Леонид нашел в себе силы выпрямиться на своем месте и прикрыть на время глаза, чтобы дорогое лицо как можно дольше сохранялось за закрытыми веками. — Нам предстоит несколько часов дороги, — ровный голос Эдуарда шелестом ворвался в уши. — Думаю, мы можем попробовать отдохнуть в это время. Леонид приоткрыл глаза, когда услышал шуршание бумаги — напротив него Эдуард собирался читать, закрывая свое лицо газетой и бросая мельком на Леонида неясный взгляд. Если бы не острая складка между бровей, Леонид бы решил, что живое лицо Эдуарду заменила глиняная маска. — А вы не собираетесь отдыхать? — спросил Леонид больше из вежливости, чем из интереса. Он был уверен всем своим существом, что Эдуард, точно как и он, не спал ночью, вслушиваясь в гнетущую тишину и скрип половиц, по которым Леонид крался. Не было никаких сомнений, что и Алиса, и Эдуард знали о его побеге ночью. Но никто за все утро так это и не прокомментировал. Ночь, проведенная у безымянной могилы на заброшенной даче, со слезами и полным беспамятством, стала для Леонида здесь последней. — Я выспался, да и чтение расслабляет меня, — Эдуард перевернул страницу так скоро, что закрадывались сомнения, будто на предыдущей была прочитана хотя бы одна буква. На заверение Леонид слабо улыбнулся. Вопреки грустным мыслям и усталости, Эдуард, так спокойно сидящий напротив и ненавязчиво желающий утешить, что Леонид чувствовал сердцем, помогал. Действительно помогал, чему не мог не радоваться сам Леонид, никогда прежде не ждущий тепла от незнакомцев. Однако… знакомыми они были, и желание вспомнить это оставалось одним из самых в нем ярких. — Никогда не любил газеты, — Леонид с тихим вздохом прижался виском к стеклу, от чего стук колес начал отдаваться у него в голове. — Предпочитаю книги. С ними проще и честнее. Под его взглядом длинный палец согнул бумажный уголок, позволяя Эдуарду поверх газеты в ответ посмотреть на Леонида. Здоровый глаз у него прищурился то ли в сдерживаемом смехе, то ли в подозрении — Леонид не мог прочитать, поэтому поднял брови в надежде, что Эдуард что-нибудь скажет. В шуме поезда он с трудом услышал тихий смешок. — Не могу не согласиться. Но у меня с собой единственная уже зачитанная мною книга, и она на французском. Ты читаешь? Леонид облизал губы, задумавшись. Он не считал себя особо образованным человеком, пусть Алиса и занималась тщательно его воспитанием, но всегда знал больше того, что учил. Это пугало и наталкивало на странные мысли, но теперь, с истиной прошлого, обретало смысл. — Не могу утверждать, что хорошо. Немецкий я знаю лучше, — ему пришлось понизить голос, чтобы никто больше не обращал внимания на их беседу. — Я взял пару своих любимых книг, но они в чемоданах. К сожалению… я не подумал, что мне захочется их прочитать. — Я могу одолжить тебе свою, — Эдуард отложил газету в сторону, доставая саквояж и роясь в нем. Наблюдая за этим, Леонид не сдержался. — Простите, но почему вы приехали только с одним саквояжем? Может… Я не спрашивал раньше, но вам всего хватает? Эдуард кивнул, доставая книгу и протягивая ее Леониду. — Это Марсель Пруст, «Пленница», — пояснил он. Несколько секунд Леонид молча рассматривал обложку, прежде чем открыл книгу и пролистнул пару страниц. Эдуард отвернул голову к окну. — Я не хотел оставаться в России надолго, — наконец ответил он на прошлый вопрос. — Может, это повлияло и на мои сборы. Я взял только самое нужное. Будь у Леонида хорошее настроение, он бы пошутил, что груз в его лице все равно не поместился бы ни в какой чемодан. Вместо этого он прикусил губу и посмотрел на книгу на своих коленях. За корешком у нее лежала плетеная тонкой тесьмой закладка, по которой Леонид осторожно провел кончиками пальцев. Часть слов ускользала от его понимания, но Леонид занимал себя тем, что старался отгадать их смысл и потом спрашивал у Эдуарда, который лениво отвечал, погрузившись в чтение газеты. Так прошел почти час, и сон, которого прежде в Леониде не было, начал себя проявлять. Стук колес, спокойствие Эдуарда и долгая бессонная ночь вдруг навалились разом, решив взять свое. Голова у Леонида нырнула один раз, второй, и вот он, не вынеся ее тяжести, закрыл книгу и на время прикрыл усталые глаза, вопреки укачиванию поезда крепко засыпая. Герасим, о котором так тепло отзывалась Алиса, жил в нескольких улицах от Витебского вокзала. Это были места, стертые из города и памяти его жителей, с закрытыми торговыми лавками и грязными мужчинами, пьющими на покосившейся скамье. Леонид и Эдуард заплутали, пытаясь узнать у менял на вокзале примерную дорогу и не желая привлекать к своим поискам лишнего внимания, но сами же и смотрелись в этой «дыре», как отозвался об улицах Эдуард, сродни маякам в тумане. Поезд прибыл в город в первом часу ночи, им приходилось заставлять себя идти и держать в руках чемоданы, чуть покачиваясь под тяжестью собственных голов. Краткий сон в поезде, которым они с Эдуардом успели воспользоваться, не восполнил столь необходимых сил — Леонид ощущал себя, как умывшийся песком, измятый и выжатый прямо в лужу под его ногами. — Это должно быть здесь, — записка с адресом была в руках Эдуарда, и он щурился, когда смотрел на нее вдали от света разбитого фонаря. Леонид чувствовал стыд за то, что отдал адрес Эдуарду, заставив его тем самым мучиться в попытках разобрать витиеватый почерк Алисы. Можно было бы и отдать один чемодан Эдуарду, а самому пытаться найти нужный им дом, но сперва Леониду показалось неправильным нагружать его своим чемоданом. Вот только теперь он не мог набраться смелости и предложить лучший вариант, не желая акцентировать внимание на явных сложностях с чтением у Эдуарда. — Да, мы пришли верно, — Эдуард кивком головы указал в сторону. — Вот та аптека, о которой здесь написано. И номер дома совпадает. Они стояли у небольшого двухэтажного дома с покатой крышей и раскрытыми ночной прохладе чердачными окнами. — Стоило остановиться в гостинице. Врываться к человеку посреди ночи… — Но тетя сказала идти сразу к нему, — возразил Леонид, прерывая сомнения Эдуарда, ведь нужный дом был уже перед носом. Ему и самому было неловко, но слова Алисы для Леонида были первым, о чем стоило помнить. — Если она сказала, что он примет нас, значит, так и будет. Эдуард с сомнением посмотрел на него и тихо сказал: — Сколько веры в твоих словах, слышала бы она. Тем не менее, он в согласии спрятал записку Алисы и направился к серой двери. След от далекого фонаря едва освещал их, и Эдуард выглядел сошедшим со страниц книги, вычерченный тушью и жестким графитом. На стук в дверь сперва никто не ответил — Леонид слышал только тишину, раздраженный и усталый вздох Эдуарда и далекие голоса неспящих людей. Но спустя еще одну попытку в одном из окон мелькнул свет, и через несколько минут дверь приоткрылась. — Куда ломитесь посреди ночи? — через дверную щель к ним выглянуло оплывшее лицо женщины. — Приношу извинения за беспокойство, но нам нужен человек по имени Герасим, — Эдуард встал так, чтобы из двери было видно и Леонида, как и ему самому — дверь. — Нам сказали, что он живет здесь. — Как вас зовут? Леонид нервно поджал губы, но кивнул, когда Эдуард вопросительно посмотрел на него. — Вы можете назвать ему наши имена. Леонид и Эдуард. Женщина окинула их еще одним взглядом, как показалось Леониду по щекочущему в затылке ощущению, и исчезла за дверью. Следующим, кто появился перед ними, был уже пожилой мужчина в длинном махровом халате, накинутом прямо на пижаму. Леонид вспомнил слова Эдуарда о неприлично позднем визите и ощутил стыд, что они подняли незнакомого человека с постели посреди ночи. — Леонид?.. — мужчина, по-видимому, тот самый Герасим, посмотрел сперва на Эдуарда, а как тот покачал головой — на Леонида. Дверь сразу распахнулась шире в приглашении пройти внутрь. — Заходите. — Мы от тети… от Алисы, — зачем-то пояснил Леонид, когда в узком коридоре, заваленном какими-то вещами и сломанной мебелью, поравнялся с Герасимом. Тот в ответ потер свою залысину и вздохнул, заводя их вверх по лестнице. — Да понял я, молодые люди, понял… — он достал из кармана халата маленький ключ и отпер дверь на втором этаже. — Здесь оставьте вещи. И можете отдохнуть, хотя кровать одна. Других мест не имеем. Эдуард прошел в комнату первым, аккуратно оставляя саквояж у ножки стола. Два чемодана в руках Леонида не давали много шансов для подобной легкости и маневра в тесном коридоре, но, прежде чем он успел догадаться оставить часть багажа на полу или попросить помощи, Эдуард уже забрал один из чемоданов и устроил его рядом со своим саквояжем. Все это они делали под пристальным взглядом Герасима, и Леонид, чувствовавший внимание кожей, пытался побороть желание обернуться и уставиться в ответ. Он мельком осмотрелся, разочаровываясь от захламленности комнаты кучей перекошенных буфетов и столов, и посмотрел на Эдуарда. Тот совершенно спокойно одернул рукава, сняв пиджак. — Письмо, — сказал Эдуард одними губами, даже не поворачивая головы. Леонид мысленно хлопнул себя по лбу и опустился на корточки, открывая чемодан и вытаскивая подготовленное Алисой письмо. Его он протянул Герасиму. — Моя тетя просила передать это вам, — он чуть прикусил губы, смотря, как Герасим достает из конверта записку и быстро пробегается по строчкам взглядом. Рядом встал Эдуард. Его руки были заведены за спину, но Леонид со своего места видел, как сильно пальцы Эдуарда сжимали маленький кошелек с деньгами. Секунду спустя Леонид вспомнил, что у него были и свои деньги, которые добавила Алиса, но не нашел сил возражать стремлению Эдуарда оплатить услуги Герасима самому. Так было гораздо легче, это помогало не чувствовать себя одиноким. Не бояться, что все вдруг исчезнет, и Эдуард покинет его, так и не дождавшись возвращения воспоминаний. — Мне нужны старые документы и деньги, — резко прервал молчание Герасим, возвращая письмо. Он посмотрел на Эдуарда, и Леонид успел заметить промелькнувший у Герасима на лице холод. — Я правильно понял, что вам помощь не требуется? На настроение Эдуард, казалось бы, внимания не обратил, выполняя просьбу и передавая нужные документы и деньги. — Только Леониду. И поскорее, если это возможно, — губы у него сжались в тонкую линию, а в комнате будто упала температура. Слишком рано Леонид решил, что Эдуард не придал значения хмурому виду Герасима — эти двое резко превратились в людей, невзлюбивших друг друга с первого взгляда, чему Леонид не смог найти объяснения. После ответного холода со стороны Эдуарда Герасим вышел из комнаты. — Оставайтесь здесь, — велел он. — Отдохните. Если не будет никаких лишних помех, то все будет готово уже к завтрашнему утру. — Герасим неловко переступил с ноги на ногу, обратившись к Леониду. — Вам Маргарита уборную покажет и даст лампу керосиновую. Вони от нее много, но если окошко приоткрыть, то не страшно. А с едой до утра придется подождать. — Мы не голодны. Эдуард на эту ложь чуть приподнял бровь — как и Леонид, он нормально поел лишь незадолго до прибытия в Ленинград, и это сложно было назвать хорошей едой. Но, в любом случае, голод был не таким сильным, а Леонид успел прикупить на вокзале для них пирожки, на которые Эдуард смотрел сперва подозрительно, но съел потом часть за милую душу. На случай у них даже осталась пара пирожков и про запас, потому что Леонид всегда был слишком голоден. Когда им принесли лампу, и в доме вновь воцарилась тишина, он неуверенно опустился на край кровати. — Предлагаю нам прислушаться к совету и отдохнуть, — сказал Эдуард, выкладывая на стол те самые пирожки и книгу. — Ты можешь занять кровать. — Почему бы нам не лечь вместе? — предложил Леонид. — Она, конечно, узкая, но если развернуться валетом… Рука Эдуарда практически пулей взлетела в протесте. — Ох, благодарю, но нет. Мне уже хватило подобного. Уж лучше спать с удобствами или вообще не спать, — с этими словами Эдуард устроился на стуле, вытягивая ноги под столом. Он был упрямый, как осел, но Леонид ничего не мог с этим поделать. На этот раз ему действительно хотелось спать, а мимолетный отдых в поезде пусть и помог после бессонницы, но не дал шанса запастись силами на ночь будущую. — Как скажете. Но мне немного неловко занимать эту постель одному. — Тогда я разбужу тебя через два-три часа, и мы поменяемся, — Эдуард оглянулся через плечо на дверь, замолкая и прислушиваясь к звукам. — Кто-то из нас должен не спать на случай, если возникнут проблемы. Мысль была разумной, хотя внутренним чутьем Леонид и не ощущал в доме опасности. Да, Герасим и та женщина, Маргарита, не были особо гостеприимны, но не более того. И он действительно верил Алисе, которая твердо убеждала его перед отъездом, что Герасиму стоит доверять. Веки тяжелели преступно быстро, заставляя Леонида опуститься на подушку и сжать челюсть в попытке сдержать громкий зевок. — Тогда я прилягу, а потом вас сменю… Последние слова он уже бормотал сонно, но успел увидеть согласный кивок Эдуарда и легкую улыбку, когда тот на него посмотрел. Разбудили Леонида яркие солнечные лучи, встретившиеся, благодаря отсутствию каких-либо занавесок на окне, прямиком с его лицом. Он застонал, пытаясь предплечьем закрыться от солнца и уткнуться носом в подушку, но в комнате было уже слишком светло для этого, да и сон стремительно убегал песком сквозь пальцы. Организм, взявший от ночи положенный отдых, вытолкнул из сновидения резко и беспощадно. После протяжного вздоха Леонид понял, что что-то в его пробуждении не так, ведь по планам он должен был проснуться не ранним утром, а еще глубокой ночью. Кровать противно скрипнула, когда Леонид резко сел и осмотрел их комнату. На удивление, даже отвратительный резкий звук не потревожил Эдуарда — тот продолжал спать прямо за столом, опустив лицо на скрещенные руки. Ремешок его глазной повязки чуть съехал от неудобного положения, и на солнце несколько прядей торчали забавными петушками. Под головой лежал сложенный аккуратно пиджак, и, когда Леонид спустил ноги на пол, Эдуард сонно вздохнул и чуть повернул голову, почесывая по пути нос о свою же одежду. Не сдержав мягкой усмешки, Леонид медленно встал, но кровать все же оказалась слишком скрипучей, чего ночью из-за усталости никто из них не отметил. Ресницы у Эдуарда дрогнули, и замерший у стола Леонид встретился взглядом со светлым сонным глазом. С улицы раздался сигнал клаксона. — Вы меня не разбудили, — глупо выдал Леонид, когда туман в чужом взгляде сменился осмысленностью. Эдуард резко выпрямился и принялся поправлять на себе глазную повязку и приглаживать волосы. Его голос был немного хриплым после крепкого сна. — Видит бог, что я пытался это сделать, — под взглядом Леонида он встал и откашлялся. — Я отлучусь в уборную, а после того, как мы приведем себя в порядок, можно будет узнать новости у Герасима. Оставшись в одиночестве, Леонид от скуки подошел к окну, выглядывая на полупустую улицу. Утром более живую, чем ночью, где то тут, то там по тротуарам медленно плелись люди, иногда катя перед собой тачки с мусором и разговаривая в редких компаниях. Среди этих людей Леонид узнал и Маргариту, возвращавшуюся к дому с бумажным кульком. Через несколько минут после ее возвращения, когда Эдуард уже вернулся и Леонид только собирался последовать его примеру и привести себя в порядок, Маргарита постучала в дверь и достаточно вежливо известила о скором завтраке. Не желая заставлять кого-либо ждать и быстро освежившись, Леонид спустился вниз на светлую кухню, где уже мирно, на первый взгляд, беседовали Герасим и Эдуард. Рядом с рукой Эдуарда на развернутом цветастом платке Леонид увидел корочку свежего документа. — Все готово, — сказал Герасим и неожиданно улыбнулся. От него повеяло чем-то отеческим, заставившим отозваться собственной улыбкой. — Алисе я сам напишу, расскажу о вас. А билеты на поезд советую взять сегодня, мало ли что еще удумают у нас. — Здравая мысль, — Эдуард отпил кофе, пододвигая по столу к усевшемуся Леониду его документы. — Ты готов? Мы можем отправиться за билетами после завтрака или… — Леонид заметил, каким жестким на мгновение стало лицо Эдуарда. — Или прогуляться по городу, если тебе будет угодно. Соблазн потянуть время и увидеть новое был велик, но Леонид боялся, что если познакомится тут с чем-то большим, то привяжется настолько, что сил взойти на поезд у него уже не останется. Столь явное нежелание Эдуарда прогуливаться по Ленинграду, которое он постарался спрятать за своим предложением, надломило в сердце у Леонида что-то неясное. — Я думаю, нам бы не стоило тянуть с билетами. — Насколько я знаю, ближайший поезд во Францию будет отправляться через два дня. Еще прогуляетесь, если возникнет такое желание, — встрял в разговор Герасим. — Если так, то Маргарита подчистит комнату, чтобы вас разместить поудобней. Им ничего не оставалось, кроме как с благодарностью принять предложение и подготовиться к тому, что через два дня Россия будет вновь для них потеряна. И неизвестно, насколько долгим и мучительным окажется для Леонида этот разрыв.