Метаморфозы воспоминаний

Сад Зимнего дворца поглощал каждого, кто когда-либо решался в нем затеряться. Весной, когда буйно цвели цветы, в воздухе стоял насыщенный аромат, тяжелый и терпкий, там любили пропадать вечерами придворные дамы в компании своих многочисленных поклонников, а днем в нем среди деревьев пряталась в покое от внешнего мира императорская семья. Это было местом для избранных, тех, на кого ложилась привязанность свыше. Императрица Александра проводила в саду многие часы со своими детьми, как когда-то с Великой Княжной. В юности она бродила по аллеям с Региной под руку и заливалась смехом, обсуждая внимание молодых князей, а с болезнью императора Всероссийского — сидела рядом с ним, рассеянным взглядом наблюдая, как три ее сына гоняются друг за другом вокруг фонтана, а на пальце у дочери сидит пылающая оранжевым большая бабочка. Тихий и мирный сад Зимнего дворца, спрятанный за тяжелой оградой, что сжимал их, как прутья клетки сжимают диковинных птиц. Молодые Великие князья вопреки запретам изредка прибегали к этой ограде. Старший, наследник Российской империи Олег, смело и гордо подходил к самым воротам, надменно ухмыляясь людям за ними из-за спины часового. Благо его будущих подданных в те годы Олега не волновало, а ответственность была только словом, что пытались внушить беспокойному юнцу его родители. Самый младший, Даниил, не имея особого интереса к будущему Российской империи и далекий от престола как характером, так и именем своим, взятым матерью, чтобы стать ближе к народу, просто проходил мимо часового, прежде чем неизменно возвращался к учителям. Второй сын императора Всероссийского, Эдуард, задумчиво смотрел на ограду, на людей за ней не обращая внимания. Никогда трое Великих князей не смотрели на предначертанный им мир вместе. — Папа́, можем ли мы отдохнуть в Царском Селе? Елена, вторая дочь императора Всероссийского, только с этой просьбой и обращалась к отцу. Улыбчивое дитя, как отмечали придворные, увлеченное миром вокруг, — княжна всегда стремилась к природе. Не в силах стать любимой дочерью, она к этому и не стремилась, довольствуясь той лаской, которую ей дарил страдающий от болезни Владимир. Возможно, поэтому он согласно исполнял единственную ее просьбу раз за разом. Не в пример клетке Зимнего дворца, о которой невольно размышляли как императрица, так и ее дети, Собственный садик в Царском Селе являлся большей отдушиной. Они бродили по его аллеям мимо скульптур и деревьев, теряясь в них и забредая за границы сада, познавая свободу и тишину. Здесь было много места, и каждый находил себе уединение в тени деревьев или под навесом украшенной плющом беседки. Даже Великая Княгиня Регина с Кронпринцем Леонидом любили в России посещать именно Царское Село, позволяя старшим своим сыновьям отрываться от бдения нянек. Одной такой весной сын императора Всероссийского, Эдуард, желавший себе выбрать место для кратких набросков вдали от шума старшего брата и беспокойства племянников, стал свидетелем тайного разговора среди деревьев между императрицей Александрой и верным ей князем Николаем. Смысл беседы для Эдуарда был скрыт, и только тон матери, окрашенный презрением, давал понять, что речь ведется о чем-то для нее неприятном.  — … они посмели заражать этой грязью Россию. — Они скоро уедут, Ваше Императорское Величество. — Тем не менее, она… она посмела привезти в родной дом и этого… мужчину. Слухи о нем и Кронпринце даже ушей двора императора Всероссийского достигли, как не стыдно! То, как выплевывала слова императрица Александра, было для Великого князя чуждым. Для него мать всегда была идеалом, понимающая и посвященная собственным детям и Российской империи. Никогда она не говорила о чем-то с такой ненавистью, всегда держа лицо и оберегая наследников от собственных чувств. Еще больше его смущали слова, которые произносились, ведь единственным близким к Кронпринцу Леониду в нынешнем пребывании в России был один его ближайший друг. Даже имени его Эдуард не запоминал, отдаленный от старшей сестры и ее мужа собственным желанием и потугами матери. — Великая Княгиня Регина никогда не отличалась чувством стыда, Ваше… — Думайте, что говорите, князь. Тон у императрицы Александры умел быть резким и твердым, не оставляющим после себя дозволения на пререкания. Но со своего места юный Эдуард видел, как довольно лицо его матери замечанием князя Николая. Как согласна она с ним выражением собственных глаз. — Прошу прощения, Ваше Императорское Величество. Разговор их постепенно пропадал за шелестом листвы и расстоянием, оставляя после себя мирную тишину. Забыто было желание юного Эдуарда запечатлеть красоту природы в бумаге. Он был всего лишь вторым сыном, умным, стремящимся к познанию нового, но часто не понимающим многих вещей. То, что казалось ему материнской защитой, на деле было лишь отстраненностью императрицы Александры от собственных детей, которая с каждый новым ребенком шла трещинами, уча неопытную Александру любить и болеть сердцем за их безопасность. Что тайны и боль, которые их мать держала в себе всеми силами, прорывались ядом в редких замечаниях, которым сперва никто не придавал значения. Уши Великих князей впитывали многое, украдкой забирая себе в память все чаще и чаще повторяющиеся слова о незаконнорожденных принцах и странных увлечениях их грешных родителей. В сердцах детей императрицы Александры прорастала ненависть к старшей сестре, такой далекой и не стремящийся простирать к ним руки. К Великой Княгине Регине, что навсегда забрала с собой тепло и любовь императора Всероссийского, оставив младших братьев и сестру без нежного внимания отца.

Прогулка по городу без имени и прошлого

Все, что Эдуард в России ненавидел, было сосредоточено в большинстве своем именно в Ленинграде. В городе, где было похоронено все его детство, семья, их счастливые и горькие воспоминания. Улицы были покрыты серой пылью, дома перекрашены, чтобы было невозможно узнать в них прошлое Российской империи, а люди закрыты. В одном из разговоров Алиса как-то вскользь упомянула, что ничего в людях-то не поменялось, как и в дорогах, по которым они ходят, а сменился взгляд на них. Эдуард посчитал это ложью или блажью женщины, живущий почти все десять лет в одном и том же селе. Теперь, когда в ожидании у него было в запасе несколько дней вынужденного проживания в Ленинграде, он по-прежнему верил себе, а не Алисе. «Вы же не видели ничего дальше императорского дворца, Эдуард», — Алиса сказала это на веранде рано утром, когда они оба оставили Леонида проститься со своей комнатой. — «Как вы можете знать, что изменилось в простом человеке?» Но это ему и не надо было, он и без того об изменениях знал достаточно. И Эдуард твердо был убежден, что право ненавидеть имеет. Потому что это был их город, их страна, их семья и вера. А если и не изменилось в людях ничего, то ради чего все было? С какой целью тогда мать тащила за собой в криках не просто детей, а потомков целой династии. Для чего тогда кости Великой Княгини Регины были ссыпаны в яму, будто не ее когда-то забрасывали, провожая в Германскую империю, цветами. Город все это поглотил, а чтобы Эдуард не смог вернуть себе свою законную жизнь, — сменил имя. Санкт-Петербург Эдуард любил, но вот Ленинград он ненавидел. Однако, пока Эдуард медленно прогуливался в компании Леонида с билетами до Парижа в карманах, чужие улицы и дома переставали раздражать глаз и посыпать солью рану воспоминаний. Его племянник, потерянный, которого он собирался собственными руками вырвать из этой страны, смотрел вокруг сияющими глазами, и все лицо его живо двигалось в восклицаниях восторга. Если бы Эдуард был полностью слеп, то не придавал бы значения изредка мелькающей на самом дне чужих зрачков грусти, но он не позволял ей прорастать, поднимая в ответ Леониду уголок губ в попытках улыбнуться и поддержать разговор. Нужно было вытерпеть всего два дня, а с Леонидом рядом, чем дальше они шли вместе, — тем больше тянулись часы. Время, которое некуда было деть, заставляло обращать внимание на себя, на Ленинград, на Герасима и на затянутое тучами небо, через которые упрямыми лучами пробивалось солнце. Эдуард в своей жизни поэтом никогда не был, но Леонида рядом с собой мог сравнить только с этими самыми лучами, которые вынуждали смотреть на Ленинград просто как на город, по улицам которого они бесцельно бродили. В воспоминаниях он воскрешал маленького мальчика, отмеченного непослушными вихрами волос и несущегося по вымощенной тропинке сада прямо к высоким зеленым стенам садовых лабиринтов. Мало что в Эдуарде поменялось — как и сейчас, лучшими друзьями у него в детстве были книги, краски и тишина. Но, когда племянник, сбивчиво шумный и на целой смеси языков кричавший что-то нянечкам, вдруг ожидаемо возвращался в Германскую империю, маленький Эдуард начинал по нему невольно скучать. Тогда он не мог себе объяснить тоску, но, повзрослев и иногда возвращаясь мыслями к старым картинам в голове, осознавал. Осознавал ту самую нехватку эмоций, что привносила его старшая сестра Регина в их размеренную жизнь. Если можно было одновременно любить и ненавидеть, то их жизнь в те года была именно такой. То была его семья, и, как бы ни ненавидел он ее, никогда в самых злых мыслях не представлял того, что этой части больше никогда с ними не будет. Слова Леонида о Ленинграде, взмахи его рук и волосы, спадающие на глаза, толкали Эдуарда вперед. Заставляли идти и чувствовать что-то еще помимо заезженной колеи, в которой он жил, заботясь о матери и сестре и раздраженно разговаривая со старшим братом, чтобы на следующий день действия повторялись с малейшим изъяном. Появлению Евгения в новой жизни его семьи Эдуард не радовался. Не желал пальцем лезть в затянувшиеся раны и видеть через приоткрытую дверь, как его мать стоит на коленях у иконы в своей спальне и плачет от вернувшихся воспоминаний. Он жаждал своей уверенной размеренности до тех пор, пока не подумал о ней в будущем без Леонида. Икона Божией Матери осталась главным напоминанием о России, богатых комнатах дворца и о теплом свете церковной свечи. Она была единственным, что мать Эдуарда успела забрать с собой при побеге из России, украшенная драгоценными камнями — сверкающая, к которой хотелось прижаться лбом и заплакать со стенаниями о жестокой судьбе. В поезде, сжавшись под материнскими руками вместе с братом и сестрой, Эдуард думал, что их в пути должен оберегать Бог. Но после нескольких дней вынужденного голода и усталости, в которых они без гроша в кармане пытались пересечь границы стран, чтобы добраться до безопасности, Эдуард стыдливо размышлял, что за эту икону можно было бы выручить хорошие деньги. Об этом ему шептал и Олег, ноющий о горячем чае и уютной постели. Эдуард к тому моменту был напуган, зол и голоден. И ему было очень холодно, когда снежинки падали на лицо, задерживаясь на разорванной тряпке на лице. Церковь и вера долгие года были в жизни императорской семьи неизменными спутниками, с самого рождения обнимающими покровительственными руками наследников российского престола. Эдуард чтил законы и молился, как и его мать, верно в свое время принявшая православие. Он даже спустя десятилетие помнил заветы и молитвы, хотя и с трудом раскрывал собственный рот, чтобы их произносить. Мать говорила, что они живы, и это было милостью свыше. В душе Эдуард отвергал подобные мысли и считал себя недостойным благословений, но лицом никак не высказывал перед матерью нежелание опускаться на колени для молитв. Свой грех он осознал еще в первом разговоре о возможной будущей семье и детях. Олег, уже как несколько лет живущий в распутстве и публичных домах, окончательно разуверил мать в том, что когда-то выберет себе женщину для достойного брака, и она нашла отдушину в надеждах на Эдуарда. Наследовать им было уже нечего, и приходилось смотреть в будущее с ясным взором и без прошлых долгов. Эдуард, живущий до этого разговора спокойно и приучавший себя, что жизнь их семьи на окраине Парижа — это единственно главное, вдруг ощутил, что никого не желает. Не просто не жаждет сейчас рядом с собой женщину, но даже не может представить себя с ней, касающимся мягкой ладони. Тогда он списал внутреннее смятение на вину Олега, которого Эдуард накануне разговора вытаскивал из публичного дома. Тот лежал среди полуобнаженных тел женщин и двух мужчин, и это было не самое развратное, что видел от него Эдуард, но самое кольнувшее, когда один из «доступных мальчиков» вытянулся за спиной Олега и сверкнул в сторону Эдуарда тягучей улыбкой. Пьяный Олег, прислонившийся к его плечу и пропахший табаком, шептал Эдуарду в краснеющее ухо о том, что даже такой холодный человек, как он, рано или поздно поддастся требованию собственного тела. И, чем дольше он будет с этим тянуть, тем сильней и беспощадней накроет его следом страсть. Пусть Эдуард и не был так увлечен удовлетворением собственных низменных потребностей, нескольких раз ему хватило, чтобы вымученно вздохнуть и постараться жить, не думая обо всем этом. Что ему прекрасно удавалось до тех пор, пока он в задумчивости и сонной усталости не принялся бессознательно разглядывать лицо спящего Леонида, по коже которого от керосиновой лампы плясали светлые пятна. Здоровый глаз Эдуарда жгло от желания спать, но он сидел за столом, вытянув ноги и подперев щеку кулаком, и смотрел. На вздернутый нос, черные линии ресниц, брови, сперва выискивая в них воспоминания о потерянном маленьком мальчике, а потом — тяжело сглатывая при взгляде на приоткрывшиеся во вздохе губы. Эдуард покинул комнату, в уборной ополаскивая лицо холодной водой, которую рывками выплевывал из себя кран, и раздосадовано следом упираясь руками в бортики раковины. Прав он был в своих мыслях, что Россия разрушит в нем все, еще в Париже собирая свои вещи под нескончаемыми просьбами матери — все гнилое вытягивалось именно здесь, вместо с болью и старыми страхами. Утром, когда они уже стояли у кассы с купленными билетами, Леонид спросил у Эдуарда, не будет ли он против его краткой прогулки по улицам у вокзала. — Ты хочешь прогуляться по городу один? — озадаченно уточнил Эдуард, опасаясь неправильно истолковать вопрос и радуясь ошибиться. Леонид чуть нахмурился и немного неловко пожал плечами. — Мне показалось, что вы утомились, — ответ был произнесен с осторожной улыбкой. — Спать за столом, должно быть, неудобно, вам стоило бы отдохнуть еще немного. То, как вежливо Леонид преподнес лишь половину правды, вызвало у Эдуарда краткий смешок. Он не тешил себя надеждой, что смог достаточно хорошо скрыть свое отторжение к городу в разговоре за завтраком, и попытка Леонида обойти эту тему стороной на мгновение вызвала в груди приятную волну тепла. Наверное, именно поэтому он и пошел наперекор себе, предложив: — Я могу составить тебе компанию. Но какая-то женщина, вперевалку тащившая чемодан в сторону кассы, перебила его. — Товарищи, пройти дайте. Эдуард и Леонид отступили друг от друга, больше инстинктивно, когда женщина, бросив любопытный взгляд на Эдуарда, решила протиснуться прямо между ними. Пальцы невольно пробежались по ремешку, проверяя, как сидит глазная повязка, прежде чем Эдуард сжал губы и отвел в раздражении взгляд. Домик из карт, который он начал в себе строить, рухнул, сметенный резким порывом ветра. Предложение Леонида имело смысл, и Эдуарду стоило бы вернуться в дом Герасима и немного вздремнуть. Прежде, чем он взял свои слова о прогулке назад, Леонид с улыбкой сделал обратный шаг к нему навстречу и продолжил. — Тогда я бы этого хотел — немного город посмотреть. В селе у меня мало где пройтись можно было, да и не с кем особо. Промелькнувшее на последних словах Леонида одиночество было Эдуарду знакомо и отзывалось в нем. И вот, они вдвоем уже шли мимо домов, которые Леонид раскрашивал подобно лучам солнца. Он не спрашивал о прошлом улиц, о том, сколько видел в своем детстве Эдуард и помнит ли что-то из мест, которые они проходили — нет, Леонид говорил о запахе горячей выпечки, когда они миновали пекарню, о птицах, когда голуби взлетали в серое небо единой волной, о многом другом, за что цеплялся его восторженный взгляд. Эдуард так восторгаться не умел, в нем все противилось, но любопытство Леонида он принимал с готовностью, позволяя себе слабость смотреть на Ленинград чужими глазами. Будто они и не принадлежали этому городу когда-то, а были всего лишь людьми, заблудившимися на его улицах. Самым невыносимым оказался день, предшествующий их отбытию во Францию. Минувшей ночью Эдуард и Леонид смогли выспаться в приведенной в относительный порядок комнате, где Леонид быстро занял низенькую раскладушку, которую устроили недалеко от окна, оставив скрипучую кровать на пользование Эдуардом. Маргарита и Герасим, как и обещали, обустроили им спальные места и мебель и все наладили так, что жильцы нескольких других комнат почти не пересекались с их компанией. Крепкий сон сделал свое дело, и на утро Эдуард, приведши себя в порядок, осознал, что даже в селе у него не было подобной пустоты в мыслях о том, чем же занять предоставленное время. Первая половина дня омрачалась легким дождем, на который он смотрел, стоя у окна и прослеживая взглядом стекающие по стеклу капли. В доме царила тишина, нарушаемая редким грохотом передвигаемых вещей и шумом улицы. Леонид за столом читал, уточняя, как и в поезде, у Эдуарда смыслы отдельных слов, а иногда даже целых абзацев, не имея терпения их переводить самому. Ими обоими было решено провести этот день в доме у Герасима, но занятий здесь было оскорбительно мало, и Эдуард понимал, что ему, судя по всему, придется заняться своим любимым делом, чтобы скоротать время, — размышлениями. Он даже думал спросить у Маргариты про какие-нибудь имевшиеся у них книги, но не хотел лишний раз обращаться, потому мог только погружаться в собственные мысли, чему не способствовал Леонид, нарушающий покой одним своим присутствием. Даже сидя за книгой или покидая комнату, чтобы помочь в домашних делах Маргарите и Герасиму, Леонид притягивал к себе все от воспоминаний до мечтаний о будущем. Если он был рядом — взгляд Эдуарда невольно тянулся к нему, пытаясь прочитать изгиб губ и наклон головы, если вдалеке — Эдуард подсознательно вслушивался в эмоциональный голос в коридоре. «Не думай. Не смей думать», — единственная разумная мысль, крутившаяся в голове, хотя смысла ее и Эдуард сам понять не мог. О чем ему думать не следовало и почему этих мыслей он так боялся? Ответ звенел в голове за закрытой дверью, которую он не решался распахнуть. Эдуард пытался восстановить самообладание, но запрет думать «о чем-то» только нарастал гулом и уже не прятался так легко, как удавалось Эдуарду его отвергать в доме Алисы или у могилы семьи Регины, отводя от Леонида взгляд. Часы шли, плавно перетекая из утра в обеденную сонливость. На сырую погоду реагировала старая травма, и Эдуард все чаще и чаще несдержанно хмурился от головной боли. Он старался скрывать это, отворачивая лицо и мало разговаривая, что только придавало ему большей угрюмости, как всегда отмечала даже его собственная мать. Эдуард пил чай в их комнатушке, сидя у приоткрытого для свежести окна, когда не так давно отлучившийся Леонид вернулся вдруг с мокрым полотенцем в руках. — Тетя мне говорила, что на пасмурную погоду при головной боли может помочь обтереться, — без каких-либо вопросов начал он, уверенно подходя ближе. Что это значит, Эдуард знал. Когда он был моложе, ему всегда при головных болях бережно обтирали лицо смоченными в холодной воде тряпками. Руки матери, обычно мелко дрожащие, были в такие моменты уверенными и спокойными и ласково проходились Эдуарду по вискам и лбу. Сам он ополаскивал периодически лицо, но не думал, что Леонид, пусть и во многом открывшийся навстречу Эдуарду, будто они всегда были старыми друзьями, осмелится взять полотенце и прийти к нему с помощью. Слишком личной, до того личной, что сперва Эдуард отшатнулся от рук Леонида. — Это не требуется, — вырвалось у него прежде, чем он понял, что полотенце просто положили к нему на стол, а не потянулись насильно к глазной повязке и вискам. Улыбка у Леонида вышла не такой яркой, какой он делился с ним еще днем раньше, но все же искренней. Он скрестил руки на груди и посмотрел сперва в сторону окна, а потом на Эдуарда. — У меня часто голова раскалывается. Просто как будто в колокол бьют, — пояснил Леонид. — Мне мокрое полотенце помогает. — В этом… есть смысл, — слова Эдуард практически выдохнул после секундной заминки. Он заметил, как мелькнула досада или раздражение в глазах у Леонида, когда тот в ответ кивнул. — Благодарю. Лицо у Леонида тут же посветлело, хотя это могло быть лишь желанием Эдуарда вновь окунуться в солнечный свет. Иначе его кололо. Колол каждый момент, когда в задумчивом погружении в себя Леонид смотрел на него, на его глазную повязку и волосы смутным взглядом Регины — краткие секунды, в которые Эдуард ждал возвращение чужих воспоминаний. — Я не вспомнил об этом сам. Леонид уже направлялся к двери, когда Эдуард сказал это. — Извините, я должен был сперва спросить у вас, — они пересеклись взглядами с Леонидом, мгновение смотревшим на него через плечо. — Я все еще… помню себя только как мальчишку из села. Он вышел, оставив Эдуарда вновь одного в блаженном уединении и тишине. Полотенце, которое лежало на столе, Эдуард смял пальцами. Тяжелый вздох был единственным, что он издал, прежде чем встал со своего места и направился к кровати, прижимая ко лбу и вискам предложенную помощь. Из сна Эдуарда выдернул очередной сигнал клаксона с улицы. Он открыл глаз с тихим стоном и несколько мгновений смотрел в потолок, осознавая, что заснул почти сразу, как прилег на кровать с полотенцем на голове. За окном вечерело, Эдуард проверил маленькие часы на столе, с удивлением отметив, что проспал не менее четырех часов. Полотенце все еще было влажным, но уже теплым, согревшимся от его кожи. Свою задачу оно выполнило — пульсирующая боль Эдуарда покинула, оставив после себя только легкое сонное гудение, которое прошло после того, как Эдуард сходил нормально умыться и размял шею. Он уже хотел спуститься и поискать Леонида, но натолкнулся на поднимавшегося к нему по лестнице Герасима. В руках тот держал темную бутылку, без этикетки, только с биркой, болтающейся на прицепленной к горлышку бечевке. — Я бы тебе водки предложил, — сказал Герасим без предисловий, проходя в комнату вперед Эдуарда. — Но ты вряд ли оценишь. Бутылку он торжественно поставил на стол и потер руки. — Это мне еще при императоре подарили. Отце твоем, — челюсть у Эдуарда сжалась, но Герасим на него даже не смотрел. Он обернулся к одному из полупустых сервантов, сдвинутых в кучу для большего места. — Вон там рюмки, бокалы стоят. Захотите с Леонидом по России выпить — возьмете. — Где он? — Леонид-то? С Маргаритой в лавку торговую ушел. Бродил все по дому, глаза ей своим мельтешением мозолил. Напрягшийся Эдуард расправил плечи, переводя взгляд с Герасима на бутылку. Из нее явно уже пили, но горло сжало в желании приложиться к ней губами. От Герасима продолжал идти холод, а вино, даже если и было предложением мира — слабо походило на таковое. Эдуард мысленно отмахнулся, чем успел вызвать чужую неприязнь, это не было важным. Все должно было остаться в России, как и прошлое, которому он не был виной. Если попыткой утопить тайны, о которых не знал даже Эдуард, должна была стать эта бутылка, то нельзя было ничего сказать против. — Она открыта, — зачем-то отметил Эдуард. Герасим ухмыльнулся, кивая: — Конечно, открыта. Мы с Леонидом пригубили ее с часок назад. Тело пришлось заставлять двигаться, Эдуард подошел ближе к столу и подцепил пальцами бирку. — Я попробую, благодарю. — Это вам с Леонидом, коль завтра уезжаете, — Герасим развернулся, собираясь уходить, но в последний момент обернулся. — Или водочки?.. у Маргариты есть и рыбка, и огурчики с хлебом. У Эдуарда вырвался нервный смешок, когда он представил, какие ароматы будет источать после застолья с Герасимом и рыбой. Его гримаса на лице должна была все сказать сама за себя, и вызвала неожиданный хриплый смех. — Надо же, — просмеявшись, сказал Герасим. — Жаль, Леонид у тебя такой жизни на лице еще не видел. Покажи ему как-нибудь. Ошеломление было внезапным и сильным, и Эдуард с минуту глупо смотрел на закрывшуюся дверь. Из коридора еще раз донесся смех Герасима, постепенно стихший. Закусив изнутри губу, Эдуард перевел взгляд — на бутылку, на книгу, на свой саквояж и чемоданы Леонида. На полотенце, которое висело, подсыхающее, на спинке стула. Его лицо… Леонид обсуждал его? Имел совесть? Эдуард пил до того редко, что названия марок алкоголя запоминал только по бутылкам от Олега, но вот вкус вина он знал. Обычно сладковатое, из того, что мог выпивать, терпко оседающее ягодой на языке. Бокалы нашлись быстро — стояли в большом серванте рядом с рюмками и сложенными в стопку пыльными альбомами. Достав сперва два бокала, почти как дома, из граненого хрусталя, Эдуард хмыкнул и вернул один на место. В тишине своего этажа он вышел, не обращая внимание на разговор Герасима внизу с одним из постояльцев, промыл бокал в раковине в уборной и, вытерев его своим полотенцем, вновь спрятался в комнате. Вино влилось в горло кислой сладостью, а после осталось дымом. Эдуард даже не пытался разобраться в послевкусии, наливая до краев новый бокал и стягивая с головы глазную повязку. Вместо того, чтобы опять выпить залпом, он сделал глоток и уткнулся лицом в ладонь, тяжело и протяжно вздыхая. Как всегда говорил Олег, пьянел он смешно и быстро, и Эдуард уже чувствовал подтверждение этому. Он даже не смотрел на время. Просто сидел, иногда поднося к губам бокал, а вино в том все не кончалось и не кончалось. Вспоминал дом, вспоминал Париж, вспоминал свою детскую спальню в Зимнем дворце. Вспоминал лицо Леонида, когда тот смотрел на него днем, держа в руках полотенце. И лицо, когда Леонид спал, Эдуард тоже вспоминал. Сперва в разум ворвался голос, а потом — сквозняк от распахнувшейся двери. — Герасим сказал, что принес вам вино. Я уже выпил немного, но, может, мы вместе… Эдуард? Дверь захлопнулась и раздались слоновьи шаги, после которых рядом возник Леонид. Оторвав от губ бокал, Эдуард медленно моргнул и поднял лицо. — Принес, — слово выкатилось изо рта вяло. — Неплохое. Глаза Леонида сузились, а ноздри смешно раздулись. Он наклонился к столу и взял в руки бутылку, качая головой. — Сколько вы выпили? — цокнув языком, Леонид отставил бутылку на другой край стола и вернулся вниманием к Эдуарду. Взгляд у него метнулся по обнаженному лицу, и Эдуард вспыхнул как спичка. — Красиво, да? — он мог бы зашипеть, но вино продолжало выталкивать слова медленно и лениво. — Узнал работу? — О чем вы?.. Но Эдуард не стал слушать, а встал, достаточно резко для того, чтобы он мог понять свое же движение. Комната покачнулась несколько раз перед глазами, пока Эдуард шел к кровати. Он тяжело сел, и скрип вышел таким громким, что выругались оба — и Эдуард, и Леонид. — Много о лице моем болтал? — невпопад вырвалось у Эдуарда после пары бранных слов. Леонид покачал головой, как делает разочарованная в сыне мать. — Сидите здесь, — велел он. — Я смочу полотенце еще раз и принесу. Будет полегче. — Стой! От собственно окрика замер Эдуард, но не Леонид — тот фыркнул, пожал плечами и подошел ближе с полотенцем в руках, противно сырым. Наклонившись, он попытался заставить Эдуарда лечь, а сам Эдуард впился взглядом в мелькнувшую перед глазами родинку под губой. Все она была там, как и в детстве, как и на вокзале, подчеркивающая собой каждое изменение на лице Леонида. — Как хотите, — фоном говорил Леонид. — Ложитесь только. Лежать Эдуард не хотел. Его руки метнулись вверх, обхватывая чужую голову и пальцами путаясь в темных прядях. Глаза у Леонида расширились так, что Эдуард даже отражение свое увидел, если бы только оно не оказалось пьяным наваждением. Как и всегда, когда их взгляды встречались прежде, у Эдуарда что-то кольнуло. От этого вида незнакомого юноши, которого он помнил не по детству, нет, а по вокзалу. Незнакомца, стоявшего в палящем солнце и с испачканными смородиной губами. Сейчас у губ не было грязных следов ягодного сока, но об этом Эдуард не думал. Он просто волной покачнулся вперед и попытался сам найти потерянный вкус, вместо которого его опалило солью. У Леонида вырвался хрипящий звук удивления, но Эдуард уже потерялся, смазано двинув губами в желании согреться жаром чужого рта. Казалось, что это было и мгновением, и бесконечностью — то, как он целовал в пелене винного тумана. Леонид даже головой не двинул, а когда попытался, Эдуард оторвался сам и стремительно прижался губами к родинке, продолжая отчаянно и крепко держать в ладонях лицо Леонида. Почти всасывал в свой рот маленький кусочек кожи и жадно скользил по родинке языком. — Эд… Эдуард, — Леонид выдохнул ему прямо в шрам, в наполненную мертвым шаром глазницу, и дрожь, пробежавшая от этого по спине, почти отрезвила. — Ты пьян. Твердые руки легли на плечи и отстранили его ровным сильным движением. Лицо у Леонида было покрасневшим, со следом страстного поцелуя, и Эдуард с отстраненным удивлением увидел отпечаток своих зубов на мягкой коже. Образ перед глазами поплыл в сторону, размыто улетел, и Эдуард тяжело завалился на кровать. В поле зрения пятном проявился полупустой бокал с вином, которое он так и не допил. — Нет, — руку осторожно перехватили и прижали к груди. Леонид подсел к нему на самый край постели и уверенно держал, не давая шевелиться. Да этого больше и не хотелось. — Тебе уже хватит. От его вида во рту обжигало, пусть даже на деле это и было вином. Эдуард недовольно повернул голову, пытаясь остудить себя холодной подушкой, которая быстро нагревалась под щекой. Желая, чтобы хотя бы что-то уняло жар внутри — новый глоток вина или соленый вкус кожи Леонида.