Метаморфозы воспоминаний

Годы, прошедшие с дней последнего посещения Великой Княгиней Региной Российской империи, были омрачены тоской и разлукой. Ссора с императором Владимиром, вызванная кознями императрицы Александры и ее сторонников, надолго отвернула бывшую княжну от семьи. Оскорбление детей было тем, что упрямый нрав Регины простить не мог. И даже то, что отец ее, Владимир, яростно внуков защищал, не оправдало в глазах Великой Княгини нанесенной обиды. Она вернулась обратно в Германскую империю с мужем и тремя детьми, подбадриваемая Германским императором и королем Пруссии Константином и императрицей Риммой. Отныне чужая страна окончательно стала для Великой Княгини Регины домом. Ее сыновья, благо возраст их был для этого восприимчив, перестали скучать по России, все реже и реже вспоминая о местах, которые когда-то любили посещать в Санкт-Петербурге. Младший Роман был совсем мал, а старший Евгений — слишком обижен и упрям в мать. И только второй ее драгоценный мальчик Леонид долгое время со слезами вспоминал последнюю их зиму в России. Но время лечило все. События и обиды уходили, сметенные ветрами, привнося в жизнь новые заботы и воспоминания. Спустя несколько лет после гибели любимого мужчины в жизнь Великой Княгини вошло другое увлечение, от которого на свет появился четвертый ее сын — Олег. Возможно, кровь императорской дочери взяла свое, а, может, сыграл роль светлый лик любовника, но мальчик был рожден в большей мере с отличительными чертами матери, чем первые трое. Но любим был родителями наравне со старшими братьями, и не менее ими же оберегаем. — Мама́, почему он такой маленький? — Евгений был первым из детей Регины, кому было позволено увидеть новорожденного. Он сидел рядом с матерью на кровати, рассматривая ребенка, которого она бережно прижимала к груди, пока отец с тихим смешком возвышался с ними рядом. — Так ведь все новорожденные такие, — поправив детское покрывальце, Регина улыбнулась. — И ты таким был, солнце мое. Евгений покачал головой в разные стороны и возразил: — Но Роман был больше. Я же помню, мама́. — Так и ты в его рождение поменьше был, вот он тебе таким и казался. В подтверждение слов супруги Кронпринц Леонид протянул руку и с улыбкой растрепал темные волосы сына. Евгений сморщил нос, считая себя слишком взрослым для отцовской ласки, и с сомнением посмотрел на маленького Олега. Каким бы ни был упрямым юный принц Евгений, у него уже были два младших брата, и такой крошечный третий требовал от раскрытого сердца особой заботы. А еще через два года сцена в покоях Великой Княгини Регины повторилась, только вот с удивлением второго ее сына, принца Леонида, который вместе со старшим братом благоговейно взирал на младенца в колыбели. Владимир, названный в честь деда по матери, смотрел на братьев любопытными ясными глазами и даже не плакал. — Он такой маленький, мама́, — шепотом повторил Леонид старые слова, а Евгений ему в ответ уже с умным видом возразил: «Это ты стал больше». За что получил надутые губы Леонида и родительский смех. Как любил отмечать Германский император Константин, когда упоминал в разговорах первого наследника своего сына — принц Евгений, пусть и был старше брата всего на год, вел себя, будто родился лет на пять раньше. Заботился и ругал он Леонида с тем же рвением, что и вовлекал во все шалости. Это был бы прекрасный правитель, достойный Германской империи. Но на вопрос матери, заданный по дороге в Российскую империю — навстречу снегам и долгожданной встрече после долгой разлуки, когда руки Регины поглаживали круглый живот, Евгений отвечал просто: — Мне бы хотелось сестричку, мама́. Братьев у меня уже слишком много.

Долгожданный день, что нам запомнился разлукой

— Что ж ты волнуешься-то так? Мне сахара не жалко, уж им запаслись, но не слипнется ли у тебя? Чайная ложечка звякнула о стенку чашки. Вырванный из размышлений, Леонид под любопытным взглядом Маргариты озадаченно посмотрел на сахарницу у его руки и не смог вспомнить, сколько уже успел ссыпать себе. С тихим вздохом он устало потер переносицу. — Говорила я вчера Герасиму не спаивать вас, — Маргарита вытерла руки о маленькое кухонное полотенце. — А в итоге что? Один с открытыми глазами спит, а второй даже с кровати еще не вставал. Я ему рассол нашла, успел бы только выпить до ухода. — Выпьет, — фыркнул Леонид, на свой страх и риск отпивая чай. Он с огромным трудом сдержал лицо от прокатившейся по горлу противной сладкой волны. Все было так плохо, что Леонид даже вкуса чая не ощутил, только крупицы не растворившегося сахара во рту. Под ней, под липкой сладостью, навязчивой памятью вспыхнул привкус вчерашнего вина. Каким бы это ни было сокровищем для Герасима, но Леонид все равно прямо ночью слил то, что осталось в бутылке, в раковину, напоследок сделав лишь один рваный глоток, чтобы как-то успокоить заходящееся в горле сердце. Забытое вино в бокале Эдуарда тускло блестело, когда он вернулся в комнату — все еще в полном раздрае и с горящим лицом. Леонид старался не обращать внимания на сонное сопение с кровати, но не смог заставить себя не повернуть к Эдуарду голову. Тот лежал полностью одетый, в обуви и со свесившейся с кровати рукой. Половина лица Эдуарда, со шрамом и поврежденным глазом, утонула в подушке. Та самая «работа», о которой должен был помнить Леонид, но которая все еще была погребена вместе с остальными воспоминаниями. А он ведь даже по первому мгновению испугался этого мертвого взгляда, но не мог не зацепиться о него, хоть и постарался одернуть себя приличиями и уважением к чужой жизни. Уже утром, после беспокойного сна и произошедшего сумбура, у Леонида что-то перышком защекотало в затылке, стоило ему подумать о росчерке шрама на бледном лице и безжизненном протезе. Но в тот момент, в тот первый раз, когда он увидел — был только резко нахлынувший испуг. Возможно, была и вина, но Леонид не хотел о ней думать. Это было одно из немногих, мысли о чем он отвергал. Все в голове было стерто. Он был бы рад ухватиться за что-то, но оно соскальзывало и возвращало к чужим губам и жаркому дыханию на коже. С того ошеломительного мгновения, как ладони Эдуарда обхватили его щеки, любая разумная мысль покинула голову Леонида и считалась им же пропащей. Единственное, что помнил он из остатков ночи, так это смятое полотенце, что лежало комом на столешнице. Как оно успело оказаться там, Леонид даже и не подумал, просто молча развесил на спинке стула и направился к своей раскладушке. Он так и заснул, мгновенно, как будто ничего не было и не произошло. Но спал беспокойно, вздрагивая от ощущения губ на своем лице. Утром Леонид сбежал из комнаты еще до того, как проснулся Эдуард, и больше часа сидел с Маргаритой на кухне под ее нескончаемой болтовней. «Тетя, ты мне нужна». Это была единственная искренняя мысль, которую Леонид позволил себе, ранее старательно запрещающий воспоминаниям о прошедшем вечере всплывать в голове. Он силой воли проглотил то, что осталось от чая, но вкус вина все равно упрямо проявил себя под сахарной липкой крошкой. Алисы не было здесь, и он вряд ли смог бы еще увидеть ее, если бы не взял сейчас свои чемоданы и не сбежал бы обратно в село. Ему сказал прошлым вечером Герасим, что можно жить и так, без потерянной за границей десятилетия памяти, но Леонид тогда в ответ отрицательно покачал головой с легкой улыбкой. Ныне утром идея сбежать казалась даже заманчивой. Только Алиса могла бы успокоить его паникующее сердце. Она, как и в детстве, села бы на его кровать, пока он за столом на листках бумаги выводил бы каракули, и рассказывала бы — об истории, о примерах и науках, о языках и людях. Леонид любил слушать от нее как о войнах, так и о тайнах людских сердец. Фраза, которую она когда-то осторожно обронила, мельком рассказывая ему о Германской империи, навязчиво колола. «Любить можно всякого и по-разному, Леня. За чувства людей нельзя осуждать», — как бы он мог сейчас это не вспомнить? То, что любила повторять Алиса, когда рассказывала о связях императорских дворов и трагедиях, какие следовали за ними. Он никогда и не осуждал, но о любви только слушать любил, а сам в эти дебри не лез. И про отношения между… двумя мужчинами тоже слышал достаточно. Алиса много чего говорила, пусть и запрещала об узнанном по углам трепаться. Тем не менее, если он и думал о будущем, то как о семье с милой девушкой — все прочее считал дурью. Да ему бы в лицо вмазали, заикнись он на двух мужиков, что пусть делают, чего хотят, пока к нему не лезут. По лицу Эдуарда ему тоже хотелось заехать кулаком. Так, чтобы со всей силы, наотмашь и прямо по точеной скуле. За то, что полез. За то, что отторжения от его губ на своих Леонид не испытал. На кухню к ним с Маргаритой ввалился взмокший Герасим, со своими блестящими залысинами и свертком, который он без объяснений всунул Маргарите в руки. Леонид прикусил изнутри щеку, заставляя себя сосредоточиться на них, а не на вихре в голове. Но, если мир и был против него аж с прошлого вечера, то все еще не пытался облегчить существование — Герасим, как только увидел Леонида, сразу же махнул рукой в сторону коридора. — Дружок твой встал уже. — Он не мо… — Леонид осекся. — Это вы с Эдуардом там разговаривали? — Если бы, — Герасим упал за свое место за столом. — Я другому нашему жильцу объяснял, почему уборная с ванной заняты, будто там царь в маслах отмокает. Прежде Леонид не замечал у Эдуарда тяги пропадать в уборных и слишком много времени уделять внешнему виду, что было удивительно при его всегда достойном появлении на людях. Вероятней всего Эдуарду было плохо после вчерашнего вина — как показалось Леониду, он особо не умел пить и пьянел довольно быстро, а если так, то пропадать в уборной мог по ясным причинам. Поборов страх и желание спрятаться от Эдуарда до самого их отъезда, Леонид поднялся под замечание Герасима: — Знал бы, что его так вино сморит, себе бы оставил. Вспомнив, как нещадно он вылил остатки вина в раковину, Леонид промолчал. Он почти взбежал по лестнице, заслышав за дверью уборной как течет в умывальнике вода. Рука безвольно повисла вдоль тела вместо того, чтобы постучать, но стоило Леониду уже почти поддаться желанию вернуться в комнату и дождаться Эдуарда там, как он не дал себе времени передумать. — Эдуард? — Леонид осторожно постучал, сжав зубы и стараясь сохранять спокойствие и уверенность. — Вам не нужна помощь? Сперва он не слышал ничего, кроме шума льющейся воды. Голос Эдуарда, когда тот заговорил, отдал напряжением. — Все в порядке, Леонид. Я скоро выйду. — Хорошо. Он вернулся в их комнату, рассеянно оглядывая кровать, которую Эдуард, как оказалось, заправил, и их вещи, также уже подготовленные, хотя Леонид даже не прикасался утром к чемоданам. Все говорило о том, что Эдуард проснулся достаточно давно, но так и не спустился к нему на кухню. Только саквояж стоял на столе раскрытым. Не зная, чем себя занять в ожидании, Леонид сел на самый край кровати и смял пальцами жесткое покрывало. Он чуть покачивался, вспоминая о маятнике часов в гостиной их с Алисой дома, и смотрел на сервант, где стоял убранный им ночью бокал. Дверь открылась, и внутрь вошел Эдуард с какой-то небольшой кожаной коробочкой в руках и глазной повязкой. Он покосился на Леонида, когда тот вздрогнул от неожиданности. — Я позже извинюсь перед Герасимом, что так долго занимал уборную, — тихо сказал Эдуард, подойдя к столу и пряча коробочку в саквояж. Леонид внутренне надеялся, что Эдуард повернется к нему и вновь позволит увидеть свой поврежденный глаз, но тот быстро что-то поправил на лице со стороны протеза и надел глазную повязку. Единственное, чем он удостоил Леонида, так это кратким взглядом, сказавшим слишком много. И все в Леониде нервно задрожало. Эдуард помнил. Это стало ясным, как белый день, когда его взгляд пересекся со взглядом Леонида. Борясь с желанием либо дать Эдуарду в челюсть, либо позорно сбежать из комнаты, Леонид рвано выдохнул и спросил: — Как ваше самочувствие? — Все сносно, благодарю, — Эдуард закрыл саквояж и уперся взглядом в окно. Потом покачал головой и повернулся к Леониду. — Мне нужно было заняться протезом перед дорогой. Обычно это занимает немного меньше времени, и я не подумал предупредить. — О, я не думаю, что с этим будут проблемы. Можно было молиться, чтобы Герасиму не пришло в голову делать какие-нибудь язвительные заметки, но в благоразумии Леонид уже не был уверен. Поднимать тему с глазом Эдуарда было страшно, как и любой другой человеческой травмы, но именно этот длинный и чуть изогнутый шрам с протезом волновали Леонида больше всего остального. Не больше поцелуя, правда, о котором они определенно помнили оба. — Маргарита вам рассол приготовила, — вспомнил Леонид, желая убедиться. Проверить то, о чем спрашивать напрямую было не просто неловко, а неестественно. Эдуард нахмурился в непонимании. — Рассол? — уголок губ у него дернулся. — Я надеялся на что-то более… проверенное медициной. Но и рассол подойдет. До времени, когда им предстояло покинуть дом Герасима и отправиться на вокзал ждать поезда, оставалось около двух часов. Надежда провести их в покое у Леонида еще была, но мысль, что они с Эдуардом следом вновь будут… предоставлены только друг другу, сбивала дыхание с ритма. Он еще раз совершенно невольно перехватил взгляд Эдуарда, звенящий и напряженный. Как будто ему не хватало малейшего движения, чтобы порваться и выплеснуть все накопившееся. Это напомнило Леониду о бельевой веревке, которую он обычно туго натягивал для Алисы во дворе их дома, и в забаве оттягивал пальцем, вырывая из веревки низкий вибрирующий звук. Алиса шутила, что когда-нибудь веревка оборвется и даст ему по носу за подобные игры с собой. — Леонид, — резко сказал Эдуард, опираясь руками о столешницу и отворачивая в сторону лицо. — Касательно… Протестующее «нет!» едва не сорвалось у Леонида с языка. Хоть бей его, хоть закрывай уши — все желание что-то прояснить стиралось перед реальной возможностью облечь страхи в слова. Но, пусть язык у Леонида и казался быстрее мозга, явно не мог соперничать с Герасимом. — Там рассол не вечный, — в комнату тот ворвался без стука. Просто распахнул дверь, и Эдуард сразу же отвернулся, прерванный на полуслове. — Будешь тут сидеть, я его сам выпью. На подносе не принесу. — Да что же за проклятый… — Леонид услышал шепот только потому, что был рядом, таким тихим он вышел. Эдуард оторвался от стола, слишком резво разворачиваясь для человека с похмельем. — Не могу отказать себе в удовольствии испробовать это чудодейственное средство, Герасим. Широким шагом Эдуард прошел мимо Леонида, скрываясь в коридоре. Все, что он мог сказать, исчезло вместе со звуком шагов. Сожаление позорно скрутилось под спадающим страхом перед объяснениями. Леонид покачал головой и поднял взгляд, когда услышал смешок все еще стоявшего дверях Герасима. — А вот я его и в детстве таким вспыльчивым помню. О таком купе, какое было у них, Леонид даже и не мечтал. Он, конечно, знал, что им по средствам было добраться до Парижа с комфортом, но никогда не раздумывал, каково на деле будет очутиться в двухместном купе с чистым бельем, скатертью на столике и полным простором. Проводница была вежлива, когда проверяла их билеты с паспортами, рассказала о вагоне-ресторане и пожелала добраться до Франции с комфортом. — Это как будто другой мир, — тихо признался Леонид, когда Эдуард закрыл за женщиной дверь купе и поправил на стекле шторку. — Ты близок к истине, — отозвался Эдуард. Он снял с себя пиджак, аккуратно разглаживая его на вешалке и пряча в шкафчик. — Только этот мир другой в разные стороны. — О чем вы? Поезд стоял на вокзале, и люди ходили по перрону мимо их окошка. В коридоре вагона шумели пассажиры, но закрытая в купе дверь с задернутой шторкой дарила достаточно уединения. И, как бы ни был отвлечен окружением Леонид, он не мог не почувствовать себя от этого странно — провести несколько дней в одном купе с мужчиной, который целовал его вопреки всем законам приличия. Прошлый вечер все еще был написан над их головами знаком вопроса. — О том, что сейчас для тебя это удивительно, но в прошлом вместо одного такого купе ты бы ехал с семьей в отдельном вагоне. Леонид представил это себе — целый вагон, только для него. Представил, как сидел бы у окошка на коленях у матери, чье лицо в мыслях расплывалось, сменяя черты с портрета на глаза и улыбку Алисы. Как его отец и старший брат смеялись бы рядом с ними, а под стук колес они бы все пили горячий чай. Пусть он слишком мало знал о своем прошлом, но картинка в голове воображалась живой и разливающей на душе тепло. Когда поезд тронулся, а город начал уплывать, что-то в Леониде задрожало, обжигая в груди. Они с Эдуардом достали книги и завернутые в полотенце с бумагой свежие вареные яйца и картофель, которые им буквально перед выходом из дома всучила Маргарита, после чего молча сели друг напротив друга и одновременно уставились в окно. Даже не картина с двумя незнакомцами, ведь тогда можно было бы ожидать друг от друга приветствия. А вот им двоим оставалось молчать, да и только. Шум в вагоне постепенно успокаивался вместе с мерным стуком колес. Устав смотреть на проплывающие мимо дома, заметно редеющие, Леонид принялся чистить яйца. Краем глаза он смотрел то на Эдуарда, подпиравшего щеку рукой и прикрывшего в полусне глаз, то на пейзажи за окном. Хотелось сказать что-нибудь и разбить гнетущее напряжение, но Леонид даже представить себе не мог, что. Пусть сейчас в поведении Эдуарда и их разговорах все казалось довольно мирным, Леонид ощущал ее — эту туго натянутую веревку. И злился, потому что натянул ее не он, да и виноват сам ни в чем не был. Найди он в себе отвращение, стало бы проще дать волю чесавшимся кулакам. — Я почистил. Вы хотите? Эдуард легко вздрогнул, приоткрывая глаз и встречаясь с Леонидом взглядом. Им предстояло всего несколько дней дороги, но одно неверное слово могло бы превратить путешествие в омраченный нетерпимой ссорой ужас. Всеми силами стараясь избежать этого, Леонид кротко улыбнулся, протягивая очищенное яйцо. — Да, благодарю, — с недоуменным видом Эдуард принял его мирное подношение. Он держал яйцо как фарфоровую фигурку, изящно обхватив пальцами. — Маргарита сказала, что дала нам соль. Мы достали ее? — Вот лежит, — Леонид указал на маленький бумажный сверток, берясь за второе яйцо. За последовательными действиями — почистить, съесть, убрать за собой мусор, выпить чаю — становилось проще. Если Леонид отвлекался, то ему удавалось достаточно легко делать вид, что ничего и не было. Всего-то одна пьяная выходка, о которой даже ее виновник, как видится, думать не хотел. И в любом случае, это было всяко лучше, чем если бы Эдуард по пьяни стал буйствовать, как многие мужики на селе. Таких Леонид успокаивал с трудом. Они каким-то чудом заняли себя в первые часы дороги, перекусывая, читая и отдыхая. Даже на ужин сходили в вагон-ресторан, где Леонид и думать забыл о тревожащем, усевшись за стол с красивой ажурной скатертью и улыбаясь во весь рот. На его восторг Эдуард усмехнулся, разглядывая меню, и сразу стал как будто бы мягче. Черты у него, с самого утра заостренные, сгладились, он вежливо спросил, чего бы Леониду хотелось попробовать, и с готовностью рассказал о своей дороге в Россию. Это был приятный ужин, собравший первые осколки, на которые разбилось их общение в доме у Герасима. Перед сном Леонид стоял в узком проходе вагона, смотря через стекло в черноту леса. Было тихо, если не считать приглушенных бесед остальных пассажиров. В купе позади него мягко горел свет и готовился к ночи Эдуард, но у самого Леонида сна не было ни в одном глазу. Выстроенное внутри умиротворение еще не было достаточно твердым, чтобы мысли об отношении к нему Эдуарда и ответном отношении Леонида не забивали лишними беспокойствами голову. Стоило бы дать еще времени, чтобы воссозданное за ужином общение укрепилось, а для этого любую минуту сомнений Леонид старался проводить в отдалении. Настолько, насколько это было возможно в вагоне движущегося в его будущее поезда. Поэтому Леонид и стоял так долго, сколько мог. А когда укладывался спать, надеялся, что откроет глаза сразу через несколько дней и уже в Париже. Их путешествие закончилось на Восточном вокзале, когда они с чемоданами сошли на перрон под теплое солнце Франции. Леонид, утомленный ранним прибытием и оттого сумбурной ночью, сонно оглядывался, пока Эдуард вел его к выходу с вокзала. Стараясь не отставать и не путаться в собственных ногах, Леонид шагал тем же широким шагом, что и Эдуард, но все равно держался у него за спиной. Люди вокруг шумели, Леонид выхватывал обрывки фраз на французском, опасаясь надолго отводить взгляд от ровной осанки Эдуарда, и не верил. Не верил в то, что он покинул страну, которую считал родной. Не верил, что за несколько дней его жизнь резко вильнула в сторону и пути назад, на самом деле, не было. Леонид уже не мог передумать и вернуться в руки Алисы, выбрав жизнь без памяти и прошлого. В том мире, что он по собственной воле покинул, Леонид бы вскоре пошел работать на завод, завел бы семью и жил, как и все остальные люди. Может, в будущем он еще сможет выбрать именно этот путь, но не сейчас. Уже нет. Силы Леонид черпал из уверенного шага Эдуарда. Игнорируя страх, думал о долге перед братом, который все годы помнил его и ждал. Желал увидеть младшего Владимира, лица которого даже не имел шанса узнать на портрете. Хотел обнять остатки своей семьи. Но чем свободней в новом окружении становился Эдуард, чем ближе они, по его словам, становились к дому, тем сильнее начинало стучать между ребер сердце. Леонид чувствовал, как потеют его ладони, когда Эдуард вел его уже не по центральным улицам Парижа, а по узкой дорожке вдоль домов с цветущими кустами и раскидистыми старыми деревьями. Спине было холодно, чемоданы наливались непосильным весом, а он у каждых ворот думал, что вот — его новый дом, но Эдуард все вел и вел, пока не остановился и не обернулся к Леониду. — Пришли, — сказал Эдуард, стоя у старой ограды, увитой плющом. От камня веяло холодом, у калитки была прибита железная табличка с улицей и номером дома. — Ты готов? Возможно, нужно время… — Я готов, — оборвал его предложение Леонид, не желая давать себе еще больше времени на раздумья. Сомнение во взгляде Эдуарда было ожидаемым, но Леонид на него не ответил и подошел ближе, когда калитку распахнули перед его носом, пропуская внутрь. — Тогда — добро пожаловать. Внутри вдоль стены к дому вела вымощенная камнем тропинка, по бокам от которой росли кусты роз. Это был маленький дворик, не сравнимый с просторами у Алисы, где можно было вдохнуть полной грудью, оглядывая округу, но достаточно уютный. Леонид молча шел позади Эдуарда, вбирая в себя краски, пока не наткнулся взглядом на босые ноги в траве. Прямо рядом с дверьми в кресле качалке в тишине развалился молодой мужчина в полурасстегнутой рубашке с закатанными рукавами и с раскрытой газетой прямо на лице. Перед ним замер и Эдуард, с грохотом поставивший на соседний с креслом столик саквояж и следом же сдернувший газету с чужого лица. — Олег! — молодой мужчина даже не вздрогнул на низкий рык Эдуарда, а только приоткрыл один глаз. — Вставай. Олег, в ком Леонид пораженно угадал наследника Российской империи, потянулся и выпрямился в кресле. Он был похож на Эдуарда примечательными чертами императорской крови — со светлыми чуть вьющимися волосами и сверкающими на солнце серым с голубым глазами. — Ну надо же, кто вернулся. Эдик, — взгляд скучающе скользнул по Эдуарду, пока не наткнулся на Леонида. Выражение лица у Олега с ленивого в мгновение ока сменилось напряжением. — Ты действительно нашел его? — выдохнул Олег, смотря прямо Леониду в глаза. — Это он? — Он. Леонид, — подтвердил Эдуард, и Леонид приблизился, поставив чемоданы у столика и протягивая руку Олегу. — Наш второй племянник. Леонид, это Олег, мой старший брат. Олег встал и подошел вплотную, без вопросов положив руки Леониду на плечи, давя слишком близким и пугающим контактом. — Мама дома? — спросил застывший с ними рядом Эдуард. Плечи Леонида тут же оказались на свободе — Олег отступил от него и с серьезным видом кивнул в сторону двери. — Дома. Мы только что доктора отпустили, вы на десять минут разминулись. — Пошли, — сказал Эдуард, положив на лопатки Леониду ладонь и уверенно подталкивая. Если Олег и хотел еще что-то добавить, то все равно замолчал, когда Эдуард и Леонид подошли к дому. — Сперва я провожу тебя к Евгению, а потом встретишься с остальными. Но с Александрой, бывшей императрицей, они встретились раньше. Та замерла на полпути ко входной двери и смотрела на них большими не верящими глазами. Леонид с трепетом узнал ее по старым описаниям Алисы и по тому, как нежно протянул к ней навстречу руки Эдуард. — Мама, все позже, — тихо сказал он, пока Александра смотрела на Леонида из-за его плеча. — Пусть увидит Евгения. — Евгений наверху. Он… Ничего не слушая, кроме шума в ушах, Леонид вне всяких приличий бросился к единственной лестнице и под удивленными взглядами Александры и Эдуарда с грохотом взбежал по ступенькам. Он даже не знал, что толкнуло его к этой позорной потере контроля, к человеку, которого он даже не помнил. Но чувство чего-то близкого, его самой родной крови, стерло все мысли и испытываемые ранее беспокойства. Леониду просто нужно было увидеть. — Вторая дверь! —  вскрикнула снизу Александра, когда Леонид запнулся на последней ступеньке. Ее подсказка и не требовалась, ведь первым, кого увидел на втором этаже Леонид, был мальчик, стоявший у той самой второй двери. Похожий на женщину с портрета округлым мягким лицом и светлыми волосами. Он смотрел на Леонида, как и Олег с Александрой — с неверием в глазах, и отступил в сторону, когда Леонид подошел ближе. Даже не сказал ничего, а только беспомощно перевел взгляд на дверь, побуждая взяться за ручку. В нос ударил густой запах лекарств и засушенных трав. В небольшой комнате было светло, в тишине слышалось тихое хриплое дыхание со стороны окна, где на узкой кровати под одеялом лежал человек. За иссушенной сероватой кожей и тонкими темными волосами Леонид узнал юношу своего возраста, может, чуть старше. Того самого маленького Евгения с портрета. — Владик?.. — он повернул к двери голову, когда под пяткой у Леонида скрипнула половица. Ноги сами понесли к оставленному у кровати стулу. Медленно, как через болото, но Леонид подошел ближе под поддернутым горечью усталым взглядом, и с каждым шагом человек перед ним становился все живей и знакомей. Евгений смотрел тоскливо, ничего не говоря, и только когда Леонид опустился на стул, выражение лица у него задрожало, а в глазах появился блеск счастливого удивления. Рука Евгения, до этого безжизненно лежавшая на груди поверх одеяла, потянулась к Леониду, и его собственные руки готово потянулись в ответ. — Женя, — имя шепотом скатилось с языка. Ладонь у Евгения была болезненно тонкая, но пальцы сжали удивительно твердо и бережно — пробуя, словно проверяя в доказательство, что перед ним не морок. Леонид услышал свое имя, произнесенное так тихо, что его почти заглушили шаги в коридоре за спиной. Он только-только хотел сказать что-то в ответ. Протолкнуть слова через сжатое тисками горло, но рука в его ладонях слабо задрожала, а улыбка счастья маской застыла у Евгения на лице. Несколько секунд Леонид молча смотрел, как исчезают блики в полуприкрытых глазах напротив, пока не понял — вот он и вспомнил все. До самого последнего своего мгновения в снегах императорской дачи.