Метаморфозы воспоминаний

В народе любили поговаривать, что дружба между княжной Региной и ее мачехой Александрой окончательно раскололась в тот день, когда дочь наместника Царства Польского встала рука об руку с императором Всероссийским Владимиром. Кто-то видел в том зависть своенравной княжны, которая в своей гордости не могла назвать императрицей прежнюю фрейлину, игнорируя неопытность и растерянность Александры в делах двора. Не опасаясь гнева императора, Регина уходила с совместных завтраков и отталкивала от себя протянутые руки бывшей подруги, ставшей жертвой отцовских интриг. Другие же, напротив, винили во всем Александру. Будто бы жаждущая власти и полного контроля над императором Всероссийским, хитрая Александра боялась влияния княжны Регины на Владимира. Всеми силами молодая императрица пыталась разорвать эту крепкую семейную связь, но раз за разом терпела неудачу и от того становилась еще яростней. Однако же, вопреки подобным мыслям, остатки былой дружбы упрямо тлели между ними долгие годы, прежде чем все в разбитых отношениях не стало окончательно потерянным. Знакомство состоялось в тот день, когда совсем еще юная Александра была представлена ко двору, оказавшись в числе фрейлин императрицы Марии. Это была яркая осень, одна из самых любимых поэтами за свои яркие цвета и нежный хруст листьев под ногами. Время, буквально созданное для рождения чего-то прекрасного, но хрупкого — такого, какими и оказались отношения в будущем Великой Княгини Регины и императрицы Александры. Приметив зародившуюся дружбу между своей дочерью и новой фрейлиной, императрица Мария позволяла девочкам проводить свободные часы вместе. Статус их допускал близкое общение, и все более часто при дворе шутили, что княжна Регина украла любимую фрейлину у матери, потому что та проводила гораздо больше времени с подругой. Многое в те далекие годы их объединяло. Регина и Александра, почти всегда ходившие рука об руку, говорили о поэзии, о театре и званых вечерах, вместе хихикали, если мимо них проходил какой-нибудь статный юноша. Обе были благочестивы, но в своей юности открыты маленьким грехам и мыслям. И пусть княжна всегда была более резка в своих порывах и стремлениях, спокойствие и кроткий нрав ее подруги сглаживали эту картину. Если между ними и были раздоры, то столь мимолетные и незначительные, что их никто и не замечал. — Сегодня так солнечно. Регина стояла у окна, носочком туфли нетерпеливо постукивая по полу. Прежде ее за эту привычку всегда ругали нянечки, сетуя на испорченные туфли и столь недостойное раздражающее поведение для молодой девушки, но сладить с Региной так и не смогли. Если княжна желала именно таким образом выражать свою скуку, то она слушалась только себя. — Сашенька, ты ведь пройдешься со мной до фонтана? Уже привыкшая к подобному обращению Александра лишь улыбалась, все более и более принимая сердцем православие, чем свои немецкие корни. Оторванной от семьи, ей приходилось искать утешение в Церкви и в любви своей ближайшей подруги. — Конечно же, душа моя, — мягко отозвалась Александра, закрывая на коленях книгу и откладывая ее на столик. — Только нам стоит взять твою шаль. Это платье слишком легкое для осенних ветров. С явным несогласием, но Регина послушалась, накинув на свои плечи расшитую ткань. Княжна улыбалась так, будто говорила: «Смотри, я прислушиваюсь только к тебе, моя дорогая подруга», и Александра покровительственно на это улыбалась, будто была одной из ее нянечек. Взявшись за руки, они обе шли на очередную прогулку под взглядами сплетничающих придворных. Две лучшие подруги, не спорящие друг с другом и желающие друг другу угодить. Мало кто мог предположить, что через несколько лет ласковое «Сашенька» в криках разъяренной Регины сменится на «завистливую мегеру», а Александра позабудет слова «душа моя» и крикнет в лицо Великой Княгини позорное «шлюха!».

Старшему брату от его любящей семьи

Со своего места у дверного проема Эдуард видел только спину Леонида. Сперва склоненная к Евгению в тянущей надежде, она в один момент вдруг резко поникла и сгорбилась. На минуту вокруг них воцарилась тишина — ее даже шумное дыхание не нарушало, а лишь приглушенный звук с улицы. — Как трагично, — едва слышимый шепот уловил только Эдуард. И то, потому что не ждал от брата чего-то хорошего. Тот всегда слетался на чужую боль, как муха на естественные отходы. Но в этот раз было не так. Олег стоял в отдалении, скрестив на груди руки и опираясь бедрами о перила лестницы, а лицо его, несмотря на слова, явственно выражало собственное внутреннее страдание. Эдуард уже знал, что сказал доктор. Мать успела передать ему обреченные слова, прежде чем вырвалась и пошла по лестнице вслед за Леонидом. Даже не замечая того, она тащила за собой за руку и Эдуарда, пока им не пришлось остановиться у дверей в комнату больного. Сейчас, другой свободной рукой, Александра сжимала детскую ладонь Владимира. Было так тихо, что Эдуард легко мог различить тон, с каким Леонид обратился к старшему брату. Ту ласку и дрожащую тоску в нем, которую Эдуард прежде не слышал. При нем Леонид даже с Алисой не говорил подобно, что все переворачивалось внутри от желания крепко прижаться друг к другу и не размыкать объятий еще долгие годы. Имя Евгения он произнес так нежно, будто помнил, с кем говорит. — Владимир. В общем молчании тихий голос Леонида прогремел подобно грому. От этого зова Владимир вздрогнул так, что увидел даже Эдуард — всем телом, и освободил дрожащую ладонь из хватки Александры. Он вбежал в комнату, чуть не споткнувшись о свои же ноги на пороге, и подлетел к кровати. Еще через несколько долгих секунд его рыдания пронеслись по дому и забились в уши остальных. Так и стоявший у лестницы Олег запрокинул голову к потолку, и Эдуард увидел, что у него дрожат губы. Даже в собственной груди взметнулась горькая волна, обжигающе проходясь по внутренностям. Эдуард обнял мать, когда она закрыла лицо руками и затряслась посреди коридора. Но больше всего он жаждал увидеть Леонида. Не только его спину, не локти и затылок склоненной над плачущим Владимиром головы, а лицо. Никто не переступал порог комнаты, где два брата оплакивали третьего. Всем уже стало ясно, что действительно случилось в момент их воссоединения, и Эдуард… он оказался не готов. А если такое чувство испытывал даже он, то что должно было быть в груди у Леонида? Под взглядом Эдуарда Леонид отодвинул стул от кровати и встал, позволяя Владимиру практически забраться на кровать. Он поддержал его, когда Владимир покачнулся, принявшись тереть лицо руками, а потом наклонился к нему и что-то шепнул. В ответ голова у Владимира кивками затряслась как у болванчика, и он даже не оглянулся, когда Леонид отступил и развернулся к двери. Его взгляд ударил Эдуарду между ребер. У Леонида были серые и пустые глаза, лицо с нахмуренными бровями, вместившими своим изгибом в себя и боль, и злость. Это было лишь мгновение, после которого связь между ним и Эдуардом разорвалась, и Леонид быстрым шагом подошел к дверному проему и обратился к Александре. — Прошу прощения, где в доме?.. Хриплый голос запнулся посреди фразы, и Леонид отвернул лицо. — Конечно, да... Я провожу тебя, — Эдуарду пришлось отступить в сторону, когда его мать пошла по коридору к уборной, ведя за собой Леонида. — Сюда. Они удалялись, и Эдуарду захотелось окрикнуть Леонида, позвать, но в итоге он так и не разомкнул губ. В комнате у тела Евгения все заливался слезами Владимир, уже икая от истерики, а Олег, проводив взглядом мать и Леонида, спустился на первый этаж. Через несколько мгновений от его ухода стало слышно, как хлопнула входная дверь. Оставшись в одиночестве и с привкусом горечи во рту, Эдуард сделал шаг к комнате и прислонился лбом к косяку, глубоко вдыхая и выдыхая. Вопреки его попытке успокоиться и вернуть разум, сердце только зашлось в еще большем ритме. — Я оставила его, — на плечо опустилась мягкая теплая ладонь, и Эдуард выпрямился, переводя взгляд на мать. — Но не думаю, что ему стоит быть одному. — Если он так желает, мама, то… Но она всегда знала многое и была умней. Пусть Эдуард, чем старше становился, тем реже соглашался, матери он никогда не перечил. Поэтому, когда она скупо покачала головой и скорбно поджала губы — вся такая зажатая даже спустя десятилетие, и сказала: — Он ведь не помнит своей жизни? Эдик, ты с ним в эти дни был. Стоит ли оставлять его в столь тяжелый момент? — Эдуард не знал, как ей возможно возразить. Были ли они с Леонидом так близки?.. До того момента, пока потерянный от вина Эдуард не прижался пьяно к чужим губам — он думал, что да. Был шанс обрести в жизни что-то из далекого больного прошлого, что могло бы согревать и в настоящем. Дарить тягу к жизни и ее течению. В последние несколько дней Эдуард своих недолгих и полных надежд мыслей уже, увы, не разделял. Но все же не смог спорить с матерью и, легко сжав ее предплечье, пошел к уборной. Путь, как бы ни смешно это было, ощущался как дорога на эшафот. Посреди коридора Эдуард обернулся, чтобы увидеть, как его мать вошла в комнату с тихим шепотом: «мои мальчики». В закрытой уборной было подозрительно тихо. По крайней мере, так в первые секунды показалось Эдуарду, пока его мысль не была опровергнута судорожным коротким всхлипом. Занесенная для стука рука сжалась в кулак и на мгновение прижалась ко рту, и Эдуард сделал несколько шагов от двери, опираясь спиной о стену. Потребовалось несколько быстрых вдохов, чтобы взять себя в руки. — Леонид, — Эдуард постарался придать себе нужные мягкость и твердость, но самому ему показалось, что голос дрожал до постыдного откровенно. Ему ответил еще один еле слышный всхлип. — Прошу прощения, я сейчас. Послышался шум воды, после чего дверь открылась, и в коридор вышел Леонид — с виду спокойный, без следов слез, но с чуть покрасневшей кожей в уголках глаз. Эдуард заметил это, потому что пристально впился в него взглядом, не зная, кидаться ли утешать его, знать бы как, или же просто молча проводить обратно. — Дядя, — сказал при виде него Леонид и как-то криво улыбнулся. Он вздохнул. — Я тебя даже в детстве не называл так, как же странно сейчас. Эдуарду пришлось сглотнуть ставший в горле ком. — Не стоит, — выдавил он из себя, и удивился, как спокойно это прозвучало. — Просто Эдуард. Они знакомились уже в третий раз, и в этом была злая ирония, заставившая уголки губ Эдуарда нервно дернуться. — Что же… — Леонид покачал головой и посмотрел в другой конец коридора, откуда еще доносились рыдания. — Спасибо. Спасибо, что привез меня сюда, Эдуард. Евгений был похоронен на юге Парижа, на одном из самых дешевых участков. Его могила была обозначена аккуратным надгробием с подписью «Старшему брату от его любящей семьи» и маленькой фотографией, сделанной уже во время болезни. Как рассказал Олег в вечер его возвращения, уже изрядно пьяный, все те дни, что Эдуард был в России — его семья в Париже готовилась к неизбежному. Сразу же после того, как Эдуард покинул дом, Евгений слег и в последующем почти не поднимался с кровати. Их семейный доктор не давал особых надежд на то, что Евгений доживет хотя бы до возвращения Эдуарда, с потерянным Леонидом или же без него. Они просто ждали, поднимая свои сбережения и подыскивая приличное место на кладбищах, как о том их попросил сам Евгений. Леонид, который в дни подготовки к похоронам старался не отходить от Владимира и с Эдуардом сталкивался только лишь взглядами, хмурился. Его главным вопросом, как оказалось, было непонимание, почему истинный род Евгения никак не был обозначен на надгробии. «В этой земле лежит не только мой брат, а наследник Германской империи», — холодно сказал он, когда все впервые поехали на кладбище. Даже Эдуард не знал, что сказать. Но выход нашла, совершенно внезапно, его мать, убедившая Леонида в том, что они обязательно заменят надпись, как только Вольфган покинет этот свет и уже не будет способен навредить потенциальной угрозе своему правлению. Причины Леониду, на первый взгляд, показались нестоящими чести брата, но он не стал спорить, когда узнал, что Евгений сам был согласен с этим. Ради безопасности младших братьев. И вот они стояли у свежей могилы с цветами в руках. Эдуард то и дело скашивал взгляд на Леонида, но тот ни разу не обернулся, поглощенный собственным горем. Владимир стоял с ним рядом, и они впервые с момента встречи держались за руки как настоящие братья, и Эдуард боролся с глупым желанием подойти и взять Леонида за другую руку. С момента, как всем стало ясно, что Леонид вспомнил свое детство, между ним и Эдуардом был только вежливый прохладный ветер, заставлявший ежиться под лучами летнего парижского солнца. После похорон его мать осталась у могилы вместе с Леонидом и Владимиром, чтобы помочь им потом с дорогой и разделить еще несколько мгновений скорби. Олег ушел первым, и Эдуард не сомневался, что тот собирается провести ближайшие дни в одном из своих любимых заведений. Еще через несколько минут Елена, непривычная к таким долгим прогулкам в больших компаниях, начала взволнованно качаться на пятках. Перед тем, как отпустить ее и самого Эдуарда домой, мать крепко обняла их и перекрестила. Втроем они дошли до ворот, где расстались с матерью, и Эдуард увел Елену под руку, даже не оглядываясь в сторону кладбища. Несмотря на раннее беспокойство Елены, их путь до дома не принес проблем — она опиралась о его руку, улыбалась солнцу и указывала пальцем на птиц, как когда-то в детстве. Дома Олега действительно не оказалось, как Эдуард и предполагал. В тишине он помог Елене выпить таблетки, обтер ее лицо влажным платком и сидел с ней рядом, пока она не заснула. После чего тихо вышел и поднялся к себе, оставив дверь в комнату приоткрытой на случай, если Елена все же проснется. — От любящей семьи… — Эдуард прошептал слова, начертанные на надгробном камне, и почти рухнул на стул, запуская пальцы в пряди волос у висков.   Это несло в себе ложь. Эдуард не любил и давным-давно перестал считать Евгения своей семьей. Он уже умер, а Эдуард все равно ненавидел. С той самой минуты, когда тот вернулся в их жизнь, с того мгновения, когда доктор сказал им, что даже дряхлые старики здоровьем лучше, чем их воскресший племянник. Эдуард не согласен был терять кого-то повторно, а Евгений, упрямый, дерзкий и вечно задирающий, заставил его это сделать. Только одной своей смертью, вновь пережитой, он заслуживал всей накопленной ненависти. Пол перед ним начал расплываться, и Эдуард сморгнул слезу, позволяя ей легкой щекоткой скользнуть вниз по лицу вдоль носа и по губам. Новая такая уже повисла на ресницах, и ее он быстро смахнул, принявшись следом нервно тереть глаза. Закусив губы, Эдуард все тер и тер лицо, а слезы накапливались и накапливались. Будто он для себя потерял нечто дорогое, а не забытого в прошлом ненавистного человека. Шмыгнув носом, Эдуард стянул с себя глазную повязку и полностью закрыл лицо руками, позволяя сорваться с губ рваному рыданию. Он заплакал, сам не понимая, по чему или кому — по Евгению ли, по теплу Леонида, по собственной изломанной семье или по прошлому, которое нещадно выдернули у него из-под завалов воспоминаний. Это был тихий плач, но в молчаливом доме Эдуарду думалось, что его способна услышать даже Елена, забывшаяся сном от своего снотворного. Он не хотел ее будить. Не хотел, чтобы она опять заламывала руки и жалобно кричала при виде их слез. До возвращения в дом матери с Леонидом и Владимиром у Эдуарда оказалось достаточно времени, чтобы успокоиться и несколько минут молча просидеть, глядя в окно. Он привел себя в порядок, проверил Елену и на кухне принялся готовить чай в ожидании остальных членов семьи. Олега он так и не дождался, но вскоре на пороге кухни появилась мать, забравшая у него маленький чайник и сообщившая, что Леонид и Владимир поднялись в свою комнату и скоро спустятся к ужину. Ели они почти в полном молчании, а в центре стола стояла бутылка водки. Когда Эдуард опрокинул в себя рюмку, согласно поминая Евгения, он поймал направленный на него пристальный взгляд. Леонид смотрел нечитаемо, и Эдуард не мог его расшифровать. По горлу прошла вторая иллюзорная обжигающая волна. Он быстро расправился с остатками ужина, извинился и вернулся к себе в комнату. Там его перед сном и нашла мать. — Мы должны быть сильными, — такими были ее слова, после того, как они сперва обсудили Елену, ее доктора и тяжесть прошедшего дня. — Нужно держаться друг за друга. На это Эдуард криво улыбнулся и пожал плечами. Он даже не знал, что сказать, чтобы сделать ей легче. Только привычное: «Хорошо, мама». Она сидела на краю его постели с таким печальным и потерянным видом, что Эдуард не выдержал. Сев рядом, он сжал ее руки и успокаивающе прошептал, что теперь все будет лучше. Что они обрели часть семьи, что Леонид вспомнил. Пусть и на мгновение, но успел встретиться с Евгением. Дальше должно было стать легче. — Знаешь… — Эдуард поднял взгляд, когда услышал тихий голос матери. — С тех пор, как ты уехал, мы все время этого ждали. Он слег так быстро. Но Женя всегда выглядел… как тонущий человек, отчаянно цепляющийся за обломки корабля на воде. Из последних сил. Держался. Если бы только… Слезы неконтролируемо хлынули у нее из глаз, и Эдуарду вновь пришлось быть тем, кто утешает. Редко когда его мать была в своих словах настолько поэтична, что картина у Эдуарда в голове представлялась живой, обычно придерживаясь сухих слов и молитв. Но он сидел рядом все то время, пока чувства не улеглись, и материнское лицо не вернулось к прежней маске отстраненной застарелой боли. С этим Эдуард уже был знаком, Эдуард знал, что с этим делать. Она поцеловала его в лоб, прежде чем ушла. Грехом было бы утверждать, что после похорон Евгения дни пошли своим чередом, но это было так. В этом была жестокая правда жизни, о которой думал Эдуард, продолжая вставать по утрам, завтракать, набивать на печатной машинке заумные тексты, чтобы отдать их знакомому публицисту и получить за это деньги, и видеть, как точно так же в их доме встают и остальные. И живут дальше, иногда отворачиваясь с блестящими от слез глазами или скрываясь в уединении спальни. У них выработался свой особенный распорядок, в котором Леонид искал себе место, то сидя в комнате, то стремясь в чем-то помочь по дому или по саду. Они вдвоем редко разговаривали и даже не оставались наедине, и Эдуард к этому почти привык. По крайней мере, он думал, что способен на это — делать вид, что не жаждет вновь идти рядом, разговаривать и иметь что-то общее. Эдуард даже понять не всегда мог, в какой момент Леонид у него из рук выскользнул и затерялся в темной воде. Было ли это, когда он пьяным поцеловал его или когда из Евгения ушла жизнь, вернув Леониду взамен воспоминания — то было уже не важно. Ни то, ни другое Эдуард исправить уже не мог. Наверное, именно поэтому он нерешительно замер, войдя в гостиную и встретив там Леонида, сидящего в полном одиночестве с какой-то книгой в руках. Эдуард даже был готов стыдливо уйти, пока его не заметили, но оказалось слишком поздно, и Леонид сам к нему обратился. — Ты закончил с работой? — без приветствия спросил он, хотя они, как бы это ни было удивительно, живя в одном доме, не видели друг друга с прошлого ужина. У Эдуарда оставалась еще одна страница, которую ему стоило перепечатать. Он надеялся вернуться к этому после краткого отдыха в саду, но Леонид сидел тут, грустный и одинокий, — и Эдуард прошел в гостиную, опускаясь в кресло напротив. — На время. Мне нужно было сделать перерыв, — Эдуард прислушался к тишине. В эти часы его мать обычно брала с собой Елену на прогулку. Олега в доме определенно не было, Владимира он тоже не слышал. — А Владимир разве не дома? — Он на прогулке. Вместе с Александрой и Еленой, — спокойно ответил Леонид, перелистывая страницу. По корешку книги Эдуард узнал ту самую, какую дал ему еще в поезде — Марсель Пруст. Они тогда в спешке закинули ее в чемодан Леонида, и Эдуард так и не вспомнил о книге. И не подумал узнать, дочитал ли историю Леонид. Эдуард хотел спросить, почему он сидит тут один, явно не наслаждающийся своим одиночеством, но вопрос был проглочен. Однако, Леониду слышать это и не требовалось. Не отрывая взгляда от книги, он пояснил: — Я думал пойти с ними, но мне показалось, что это лишнее. Владимир хотел побыть в их компании, а не моей. Объяснение было сказано почти безразличным голосом, но Эдуард смог уловить нотки расстройства за кажущимся спокойным тоном. — Он привык к нашему дому и сдружился с Еленой, — Эдуард откинулся на спинку кресла, пытаясь расслабиться. — Ему нужно еще немного времени. — Да, я знаю. Книга на коленях Леонида закрылась с глухим хлопком. В обычное время Эдуард бы разозлился и высказался против такого вандализма, но он молчал, смотря, как пальцы Леонида бережно скользят по обложке. В конце концов Леонид выдохнул и заговорил. — Я знаю, что ему надо привыкнуть. Он же вообще никого не помнит, таким маленьким был. Для него все эти годы существовал только Женя, — Леонид прикусил губу, и Эдуард едва не задохнулся от мелькнувшего кончика его языка так, что пришлось быстро отвести взгляд. — Я… стараюсь дать ему время. Иногда он ко мне тянется, а иногда как будто и видеть не хочет. Я все понимаю, но мне… мне одиноко, Эдуард. От этого в груди стало плохо, заставляя покачать головой в растерянности. — Есть я, — слишком сухо, как ему самому показалось, отрезал Эдуард, но только потому, что сдавило горло. — Я понимаю, что говорю о другом, но ты всегда… Он не смог закончить предложение, не понимая, что способен предложить взамен. В те далекие годы Леонид и сам был ребенком, и Эдуард не представлял, что он должен чувствовать сейчас, в своих безответных попытках стать ближе к единственному живому брату. На все в этой жизни требовалось время, но как же порой его трудно бывало прожить. К счастью или же нет, но Леонид, казалось бы, понял то невысказанное, что осталось у Эдуарда на уме. Он слабо улыбнулся и позволил им быть рядом в тишине более благодушной, чем царивший ранее в гостиной холод. — Так что… — Леонид резко остановился, а потом глубоко вздохнул и продолжил. — Я все спросить хотел, что со здоровьем у Елены? Это произошло после?.. Эдуард перевел взгляд на висящую на стене фотографию, сделанную пару лет назад. На ней Александра сидела в окружении трех своих детей, оставив с самого краю бросающееся в глаза пустое место. — Да, — было ли у него искреннее желание говорить об этом Эдуард не знал, но слова полились сами собой. — В ту ночь, когда началось восстание, мы уже спали. Даниил, судя по всему, первым вышел из своей комнаты, и… его застрелили. Как мы потом поняли, о его тело в суматохе споткнулась Елена. Мы нашли ее рядом с ним и телами нескольких слуг. В крови всю и ревущую. Он видел, как Леонид сглотнул. Даже самому Эдуарду было тяжело вспоминать это — крики за спиной, быстро их настигающие, тело брата, которое их мать сперва пыталась тащить за собой, Елена, в пугающем молчании убегающая с ними из дворца. — Мы даже не сразу поняли, что что-то не так, — выдохнул Эдуард, потирая переносицу. — У всех был испуг. Ну а потом… это стало заметно. Ее странное поведение. — И ничего нельзя сделать? — спросил Леонид через некоторое время. Эдуард пожал плечами. За эти годы ими было перепробовано многое. Если шанс и был, то его даровали не Елене. — Доктор сказал, то, что есть сейчас — лучшее, на что в ее случае можно рассчитывать. Когда-то он вообще предлагал упечь ее в лечебницу для душевнобольных. — Какой кошмар, — тихо сказал Леонид, качая головой. Он продолжал сидеть, и каждую секунду зуд под кожей у Эдуарда усиливался. Будь здесь его мать, она бы сказала что-то вроде «после всех препятствий свыше мы, наконец, вместе», но для Эдуарда это ничего не меняло. Для Леонида, как он думал, тоже. Вот они и молчали оба, сидя друг напротив друга и смотря в разные стороны комнаты. Пора было возвращаться к работе, если он хотел получить в ближайшее время дополнительные деньги, но Эдуарда будто пришили нитками к креслу. Он мерно постукивал пальцами по дереву подлокотника и переводил взгляд с портрета на край дивана, стараясь не задевать Леонида.  Но заметил легкое движение и силой воли удержался от вопросительного взгляда, когда Леонид встал со своего места. — Думаю, я выйду к ним навстречу, — Леонид сжал в руках книгу, явно собираясь забрать с собой. Он посмотрел прямо на Эдуарда, открыто, как не делал с самого их приезда в Париж. — Если ты не против, я сперва дочитаю ее, а потом сам занесу к тебе. Эдуард не был против. Разве он мог бы.