Метаморфозы воспоминаний

— Друг мой, Вольфган, так странно встречать тебя в России посреди наших сугробов и ветров. То было приветствие, произнесенное в лютую непогоду лживой сладостью голоса. Князь Алексей Силовин слыл человеком гостеприимным и в своем имении, доставшемся ему по наследству после страшной трагедии при строительстве железной дороги, принимал гостей со всеми положенными тем почестями. Для такого у него всегда был накрыт лучший стол и звучали приятные разговоры, пусть сам хозяин на лицо радушным бывал редко даже при самых желанных гостях.   Все у него всегда было готово и споро, и если вдруг императрица Александра решала отдыхать у своих немногочисленных близких друзей, то первым делом выбирала имение Силовиных, чем сам князь очень гордился. Не любил Алексей только непрошенных визитов, но его должность при дворе и воспитание быстро приучили быть готовым к внезапным событиям, отмеряемым краткими записями в учетной книге ежедневно и скрупулезно. Младший брат самого Германского императора и короля Пруссии Константина другом Алексею не являлся, но соратником был настолько близким, что позволял себе изредка в поездках по миру посещать имение в заснеженной России без личных приглашений. — Ох, Леша, как вы только живете в такой нескладной погоде, — по обыкновению первым делом говорил Вольфган в ответ на приветствие. Они друг дружке улыбались и пили чай, к вечеру переходя на водку под свежую рыбку. На деле, Алексей и Вольфган любили друг друга не больше, чем дворовой потасканный кот будет любить своего собрата, запертого в доме и завистливо смотрящего на него с заставленного цветами подоконника. Одно их объединяло крепче любого рукопожатия, являясь едва ли не страшнейшим грехом человеческим — и Алексей, и Вольфган людьми по природе своей были поглощенными завистью и способными на самые низкие для чести поступки. А зависть, как известно, конца в себе не имела. В личных разговорах уже устроившийся в жизни князь Алексей Силовин смотрел на измученного болезнью императора Всероссийского Владимира и связывал с ним затухающую Россию. Императрица Александра, его верная покровительница, сердца также не трогала, как и законные ее наследники. Тяготы и нужды простого человека не волновали Алексея так, как он приукрашивал в долгих беседах с Вольфганом, ведь то были лишь ступени в мечтах о лучшей жизни. Его гость, отпивая из чашки крепкий душистый чай, сам печально говорил о позоре Германской империи и самодурстве брата, стремящимся посадить на трон своего порочного сына, который открыто и позорно воспитывал детей неверной супруги словно те были ему родными. — Я к народу ближе, чем вся семья императора, — убежденно говорил Вольфган, хотя дальше лучших постоялых дворов никогда не заглядывал и людей слушать не любил. — Там столько волнений, что, не ровен час, восстание грянет. Не хотят люди на троне видеть незаконных отпрысков. Так они и разговаривали, черня каждый свое, сами чистые в показном благородстве и целях во благо. На деле, оба хотели лишь еще больше власти в руки и лучше бы не платить за нее. — Не частил бы ты ко мне, Вольфган. День, когда Алексей Силовин сказал это, был туманным. Великая Княгиня Регина уже несколько лет не возвращалась в гнездо своей колыбели, отягощенная обидой, но ходили слухи, что ее переписка с отцом возобновилась, и скоро император Всероссийский пожелает увидеть свою любимую дочь. Не этих новостей князь желал, все серьезней и чаще раздумывая над лучшим для себя будущим. Сперва разговоры, а теперь уже паутина интриг была готова прийти в действие и подмять под копыта жизни невинных людей. Алексей Силовин любил только себя, ненавидя даже собственных отца и брата. — Отныне встречаться не будем, — согласился Вольфган еще за год до того, как свершилась страшная судьба Великой Княгини Регины. — Помни только, что, если у меня за троном после придут, тебе и своего не видать. Щенков убрать бы первым делом. — Сделай, что должно, и правь, сколько требуется, — спокойно отмахнулся Алексей. Ежась в тумане, князь проводил внезапного гостя и вернулся в имение. Судьба Германской империи его не волновала. По крайней мере, в ближайшие к событиям годы.

Одиночество сильнее в чужих стенах

Лето в Париже подходило к концу, принося с собой больше прохладных ветров и печальных мыслей. Жизнь была слишком размеренна, чтобы что-то планировать, и слишком тускла, чтобы о чем-то мечтать, и Леонид плавал в ее течении как в киселе, что когда-то любила готовить ему Алиса. Он думал о ней. О, если бы она знала, как часто он о ней думал и с какой болью вспоминал, желая вновь очутиться в своей небольшой комнатке в кольце теплых рук. Но, бросая взгляд на угрюмого Владимира или же навещая могилу Евгения, к которой быстрее всего выучил дорогу, Леонид понимал, что не было для него иного пути. Со всеми внутренними страданиями, со всем одиночеством и метаниями — ни разу он не пожалел о своем выборе. Место его было именно здесь. Вопреки воспоминаниям, упавшим на голову как снежный ком с крыши, Леонид ощущал себя в ином мире, где как будто бы и не было в далеком прошлом искаженного яростью лица императрицы Александры и горящего обидой и ненавистью единственного глаза Эдуарда. Их прошлое теперь было общим, и Леонид не мог прикрыться забвением, падая взглядом на росчерк шрама на красивом точеном лице. Это, как оказалось, действительно было делом его рук, и, возвращаясь в памяти к моменту, когда непоправимый вред был нанесен, он с неизбежностью вспоминал и прижатые к нему губы. Потому что именно они в поцелуе последовали за жестокими словами Эдуарда в доме Герасима, все невыразимо встревожив внутри. Эдуард поцеловал его, зная, кто он, имея всю их общую память, и Леонид теперь знал тоже. Ему бы не думать об этом, отвлечься на что-то в повседневных делах, но даже в грусти и попытках стать ближе к Владимиру Леонид то и дело в мыслях обращался к Эдуарду. Вспоминал его отстраненность, мимолетные взгляды и тоскливый взгляд в тишине гостиной. Действительно ли он был в этом доме одинок или же просто не позволял себе обрести нечто новое? Прошли дни, когда все в Леониде из чувств было погребено под болью от смерти Евгения. Жизнь укладывалась, постепенно заставляя привыкнуть к повторившейся потере. Приходилось жить дальше, и Леонид делал это, как умел. В их теперь общем доме царило свое течение жизни. О деньгах Леонид не спрашивал, но знал, что средства на существование еще оставались в достатке. Изредка подрабатывал Эдуард, иногда из дома отлучалась и Александра, оставляя заботу о Елене на плечах сыновей. И в общем все текло в спокойной уверенности, что не придется побираться на улицах, что, собственно, самого Леонида не избавляло от бесконечных мыслей занять себя чем-то полезным. Но он не решался пока поднимать эту тему, стараясь делать все из возможного по дому. В конце концов, в душе наступило подобие успокоения — как бурная река, только-только покрывшаяся льдом, ступать на который еще было нельзя. И в один из дней Леонид нашел себя вырывающимся из метафорического сна, сидя за столом в их общей гостиной и наматывая на руки пряжу для вязания, которую раскручивала Елена. Она часто так делала — брала клубок и тянула из него нить, пока Александра на руку, как сейчас сам Леонид, ее накручивала. А потом эту же нить сматывала обратно в новый клубок и складывала в сундучок на полочке. Но сейчас Александра была занята тем, что читала у окна корреспонденцию, а Владимир с ней рядом старательно переписывал на листы бумаги то, что она при этом диктовала. Это было частое для них занятие, и в своих мыслях Леонид был благодарен, ведь его знания во французском оказались не такими глубокими, а Владимир должен был в скором времени поступить в местную школу. Откинувшись на спинку стула, Леонид нашел взглядом Эдуарда, в кои-то веки не пропадавшего в своей комнате, а мирно читавшего книгу в кресле в их компании, и задумчиво его оглядел. С их маленького разговора в гостиной — первого толкового с момента прибытия в Париж, Леонид чувствовал, что ему действительно стало легче дышать. Ребра, конечно, все еще мучительно давили на легкие и при мыслях о прошлом и потерянном настоящем отдавало под языком огненной горечью, но было лучше. Потому что он старался верить, несмотря ни на что, что Эдуард оставался с ним рядом и не стремился отдалиться. Что память не стала препятствием, как сперва показалось Леониду. — Ох, — тихо выдохнула Елена, с печалью рассматривая моток нитки в своих руках. Она потянула нить, заставив Леонида наклониться ближе, и начала сматывать ее обратно. Спина у Леонида уже затекла, но он стоически выносил свою новую обязанность, улыбаясь Елене, когда та смотрела на него любопытно и одновременно обеспокоенно. В какой-то момент в висок ему будто выстрелили — Леонид почувствовал взгляд всем собой. Ощущение было сравнимо с пулей, что застряла в черепе и нетерпеливо дрожала в попытке пройти из головы навылет. Заранее зная, кому из всех присутствующих в комнате принадлежало подобное внимание к его персоне, Леонид, не думая, повернулся прямо к Эдуарду и перехватил его внимательный взгляд. Он не хотел, но ожидал, что Эдуард отвернется или сделает вид, что это было случайно, но встретил слабую улыбку. Эдуард неслышно усмехнулся — это выдало только движение губ, а после перевел мягкий взгляд на Елену и обратно на Леонида. Повинуясь неизвестно чему, Леонид улыбнулся в ответ. Это было похоже на то, как если бы между ним и Эдуардом было что-то, какая-то тайна, а не десятки невысказанных вопросов. На лице у Эдуарда на улыбку Леонида что-то промелькнуло, похожее на надежду или радость, а потом также резко и закрылось. Он отвернул лицо, возвращаясь к книге, а Леониду показалось, что по его спине пробежал холодный ветер осени. Сколько он ни пытался, он не мог разобраться в том, что творилось внутри. Что происходило с ним, с Эдуардом. С ними обоими. Поцелуй был, и замять его, оставить забытым не получалось. Не смогли его перечеркнуть ни боль от потери Евгения, ни воспоминания, ни попытки наладить отношения с Владимиром — лекарства нужного не было. Нить на руках натянулась сильнее, и Леонид, ушедший в свои мысли, услышал обеспокоенное мычание Елены. — Прости, — он протянул к ней ладони, позволяя сматывать нить дальше. Мигом успокоившись, Елена продолжила свое занятие, и Леонид пообещал себе, что, как только моток пряжи будет собран, решение примется. Следующие несколько дней он готовился к тому, что должен был сделать. Принять в своем сердце необходимость действовать было тяжелее, чем пообещать это, а уж начать — так и вовсе казалось чем-то страшным и нереальным. Книга уже была прочитана давно, и Леонид то и дело брал ее в руки, но так и не доносил до хозяина. Он не понимал, что ему нужно, что он хочет услышать, что чувствует сам, но боялся, что ответ Эдуарда все равно будет неправильным. — Женя говорил, что ты всегда улыбался. Леонид оторвался от своего занятия, которое заключалось в очередном разборе вещей из его чемоданов. Осенние холода близились, и нужно было разобрать свои средства к жизни из одежды и денег, чтобы лишний раз не привлекать к этому Александру. В нем еще клубилось туманное чувство из детства, где она смотрела на него с ненавистью, проклиная и его, и его мать, и всю их семью. Сложно было принять, что женщина, ходившая сейчас вокруг них как по тонкому льду, была из той самой жизни. — Так и было, — с легким удивлением отозвался Леонид, смотря на Владимира. Он поправился. — Так и есть. Это был первый раз, когда Владимир вдруг заговорил с ним об этом, даже просто решился провести время рядом. Прежде Леониду удавалось изредка вытягивать краткие обрывки историй о том, как тот жил с Евгением в последние годы, но ничего большего не получал. И Леонид впервые услышал, как Владимир сказал о нем самом. — С того момента, как ты приехал, ты ни разу не улыбнулся, — разговаривая, Владимир бил носком ботинка по ножке кровати. Леонид узнал в этом собственную привычку, ощутив прилив нежности. — Даже после похорон Жени. Тебе здесь не нравится. Сдвинув чемодан в угол кровати, Леонид сел и натужно улыбнулся, не успев себя одернуть от этого, и Владимир сразу по-детски нахмурился. — Я еще не привык, — честно вздохнул Леонид, убирая улыбку с лица. — И слабо представляю свою дальнейшую жизнь. Но это все не значит, что мне не нравится. Я счастлив, что у меня здесь есть ты. Счастлив, что я вспомнил о своей семье. Леонид сглотнул, опуская голову. — И что Женю успел увидеть тоже счастлив. — Но ты не улыбаешься и!.. — голос у Владимира вдруг сорвался, как перед плачем. — Я думал, что ты зол из-за того, что приехал сюда! Резко встав, Леонид подошел к нему и сел рядом. Владимир даже не сопротивлялся, когда Леонид притянул его к ближе и обнял, ощущая себя странно счастливым. Искренне счастливым. — Много чего за эти годы случилось. Но я совершенно точно не жалею о своем решении приехать сюда, — прошептал он, уткнувшись носом в короткие светлые волосы. — Мне жаль, что меня не было с вами. Ты еще увидишь мою улыбку, обещаю. Чувствовать, как дерганный и напряженный Владимир расслабляется в его объятиях, было сродни клетке, спавшей с души. Леонид дрожаще выдохнул. — Да, я любил ту жизнь, которая у меня была, меня воспитывала прекрасная женщина. И мне больно знать, что вы были этого лишены. — Она была как мама? — глухо спросил Владимир ему в плечо. Была ли Алиса ему как мать, не мог понять даже сам Леонид. Она была его защитой и теплом, твердой землей под ногами и подпоркой. Учила, лечила, целовала его в мокрый от лихорадки лоб и растирала ему ноги, когда зимой он проваливался по глупости в покрытый льдом ручей. Только он всегда знал, что она ему не мать. И сейчас, уже слабо помня нежность родной матери, но бережно эти воспоминания храня, он не знал, что сказать. — И да, и нет, — не найдя выхода, ответил Леонид. — Мне сейчас кажется, что от мамы всегда пахло духами, а Алиса пахла медом и деревом. Но они обе любили меня. Владимир ничего не ответил. Он сопел, продолжая сидеть с Леонидом, и его руки неуверенно, но все же обхватили в ответ. Закрыв глаза, Леонид запретил слезам проливаться. Первые ступени были пройдены. Он ждал, давал время — и себе, и Владимиру — не зря, у Леонида теперь был брат. И он в нем нуждался. Так прошло не меньше минуты, прежде чем ему пришлось отпустить Владимира, всего красного на фоне волос, в ванную и на свободу. Растирая собственное лицо, Леонид остался сидеть в одиночестве и бездумно смотреть на чемодан. Вещи в нем были накиданы старым грузом, нужно было нырнуть в него и следом открыть новую главу в своей жизни. Если первый шаг с Владимиром был уже сделан, следовало больше не бояться делать и остальные. Леонид закусил изнутри щеку, вспоминая линию шрама и мертвый холодный протез. У кровати на маленькой тумбочке сигналом маяка лежала книга. Эдуард вернулся домой только к ужину, после него сразу же скрываясь в своей комнате. Проводив взглядом спину, обтянутую в простую серую рубашку из застиранной ткани, Леонид отпил воды из стакана и постарался сосредоточиться на разговоре за столом. С ним рядом сидел Владимир, увлеченный разговором с Александрой по поводу своего будущего в школе. Елена уже давно отдыхала, а Олега и вовсе не было дома. Подумав, нужен ли он для этой уютной компании, Леонид извинился и, поблагодарив за ужин, поднялся со своего места. — Тебе что-то не понравилось? — обеспокоенный голос Александры заставил его напрячься. Она была слишком учтива, а он временами не справлялся с похороненным страхом. Но Владимир с Александрой рядом был так счастлив, что Леонид не мог позволить себе поддаваться болезненным воспоминаниям и ужасам детства. Он знал, понимал, что Александра видит каждый его настороженный взгляд и знает, почему он так себя ведет. Но она просто делала дальше все то, чем занималась уже десять лет. — Нет, все было вкусно, — с трудом сдержав фальшивую улыбку, Леонид взял в руки свою тарелку, чтобы убрать ее. — Но я не сильно голоден сегодня и мне нужно перебрать оставшиеся вещи. Хочу успеть до ночи. — Хорошо, — Александра кивнула с легкой улыбкой, больше печальной и похожей на рассеянную улыбку Елены. Но тут же расцвела, поворачиваясь к Владимиру. — Тогда мы еще поговорим о школе, да, мой мальчик? Оставив их в увлеченной беседе, Леонид прошел через гостиную, задержавшись взглядом на семейном портрете и задумавшись — сколько было Даниилу в тот страшный год? Не сильный в цифрах, Леонид был уверен, что почти столько же, сколько сейчас и Владимиру. Место Даниила, пустое на портрете, как будто постепенно Владимиром заполнялось. Одной не хватало сына, а другому — матери. Если это был взаимный обмен, Леонид не знал, имеет ли право осуждать его. Он вернулся к себе в комнату, прихватив там книгу, и осторожным шагом направился по коридору к двери, по низу которой теплела полоска света. На его тихий стук с той стороны раздались шаги, и дверь приоткрылась. — Леонид? — бровь Эдуарда изумленно приподнялась, он открыл дверь шире. Воспользовавшись приглашением, Леонид прошел внутрь, стараясь сдержать любопытство и не разглядывать откровенно комнату. Она была похожа на его собственную, такая же небольшая и уютная, но здесь пахло бумагой и чернилами. Позади Эдуард сдвинулся, чтобы прикрыть дверь, а взгляд Леонида остановился на раскиданных по столу листках. — Ты рисуешь? — удивился он, успев разглядеть линии, напоминающие ветви деревьев. Крошечные обломки воспоминаний всплыли в голове, и Леонид сам себе кивнул. — Точно. Я помню, что ты любил рисовать маленьким. Эдуард подошел к столу, убирая часть разрисованных листов. Подавив желание вглядеться в узоры, Леонид опустил взгляд, нервно сжимая книгу вспотевшими пальцами.  — Эта любовь во мне сохранилась, — просто ответил Эдуард, задвигая ящик стола и поворачиваясь к Леониду. — Ты что-то хо… Его взгляд упал на руки Леонида. — Так ты дочитал? Еще раз кивнув, Леонид протянул к нему книгу. Когда Эдуард взял ее и их пальцы соприкоснулись, Леонид поддался волнению, резко отдергивая руки. Книга с грохотом упала на пол прямо между ними. Эдуард молча поднял ее и поставил на полку. Эти несколько секунд Леонид мысленно уговаривал себя не уходить. — Ммм, может, ты хочешь обсудить книгу? — Эдуард стоял прямо и смотрел на него с нечитаемым выражением лица. У Леонида непроизвольно зачесались кулаки, потому что именно Эдуард был виноват в том, что с ним происходило.  — Я хочу обсудить с тобой не книгу, — на чужом лице успело промелькнуть беспокойство. Ободренный этим, равно как и взволнованный, Леонид продолжил. — Я ошибся, думая, что можно просто отпустить то, что произошло. Между ними на самом деле произошло слишком много всего, Леонид это сейчас понимал. Вытолкнув из себя, наконец, слова, он почувствовал одновременно страх и свободу и внимательно впился взглядом в Эдуарда. Тот, однако, этой свободы явно не разделял — отвернул лицо в сторону, неловко почесав ногтями щеку и задевая кончик шрама, нахмурился и поджал губы. — Эдуард, — еще раз позвал Леонид. На этот раз он получил ответ. Скрестив на груди руки, Эдуард с шумом вздохнул. — Я был пьян, — пустая отговорка, на которую Леонид чуть не закатил глаза. — Нет смысла что-то в этом обсуждать, Леонид. Это было настолько неприятно слышать, что у Леонида внутри что-то надломилось. Он днями ходил вокруг этого воспоминания на носочках, боясь тревожить, боясь знать смысл произошедшего и боясь своей на это реакции. Давал время — и себе, и Эдуарду. Пытался забыть. Да он на многое был бы способен пойти, но только не на то, что в волнении от этого отмахнутся так, будто он был глупой девицей, к которой прижался губами пьяный солдат. Он тоже был мужчиной и знал, как неправильно и осуждаемо было то, что между ними произошло. Знал, что он должен был испытывать, но не испытал. — Ты пьяный целуешь всех встречных мужчин? Или иногда и женщин тоже? — ядовито предположил он. На лице у Эдуарда впервые за долгие дни мелькнуло раздражение, граничащее со злостью. Леонид напрягся, готовый дать отпор, но этого не потребовалось — резким движением руки Эдуард растер до красноты лоб, стирая вместе с тем и любую эмоцию. Вновь отстраненный и холодный, так непохожий на человека, который говорил, что будет рядом, Эдуард отрезал: — Важно то, что я не должен был целовать тебя. И если ты с этим согласен, в чем я уверен, нам следует больше никогда не поднимать эту тему вновь. Алиса всегда говорила, что Леонид чрезмерно упрям на свою голову. Лез туда, откуда его выпроваживали, любопытствовал там, где не давали ответов. Он не мог не помнить слова, которые были сказаны перед поцелуем. Не мог не думать о поцелуе, потому что да — признаваясь с трудом и нежеланием, стыдясь перед самим собой этого признания, он помнил от поцелуя только тепло. Леонид хотел быть убежден в дальнейшем. Ему жизненно важно было знать, что творить с собой дальше, потому что он не хотел ступать не на ту тропу. — Ты ко мне то тянешься, то отбрасываешь, — выплюнул Леонид, отворачиваясь, чтобы не спотыкаться о бесстрастное лицо Эдуарда. — Сказал, что всегда рядом, но я пришел, и ты оттолкнул. Ты сам меня поцеловал, а до этого сказал о… Эдуард перебил его резко, и от голоса по спине у Леонида пробежал холод. — Я лишь напомнил тебе о твоей же работе. Леонид бросил через плечо: — Я ничего не помнил. — Но смел меня обсуждать! — даже в скудном освещении комнаты было видно, как по бледному лицу Эдуарда рассыпались красные пятна. — Герасим сказал, что ты обсуждал с ним мое… лицо. — Да Герасим что только со мной не обсуждал, но я никогда ничего не говорил про твой шрам! Оба разом замолчав, они прислушались к окружающей их тишине, которую сами же и нарушали. Ничего не говорило о том, что кто-то шел к комнате, встревоженный спором, и Леонид в мыслях облегченно вздохнул. Он резко сдулся, почувствовав навалившуюся на плечи усталость. Было желание взять и ударить Эдуарда, раз тот так хотел правильности, попранной собственными же действиями, но Леонид не мог заставить себя. Ему не хотелось даже думать о том, как его кулак встретится с точеной скулой, и вместо этого он махнул рукой, направляясь к двери. — Как хочешь. Это были единственные слова, что он успел произнести, когда открывал дверь и уже ступал ногой в темноту узкого коридора. Он слышал голоса внизу, шум воды и звон тарелок, думал о том, как вернется к себе в комнату, которую когда-то занимал Евгений, и ляжет спать с гнетущими мыслями, но чужие руки схватили за плечи и втянули обратно. Дверь закрылась прямо перед носом с пугающей осторожностью. Леонид сжал кулаки, спиной чувствуя тепло от чужого тела, остановившегося так близко. И в этом не было бы ничего тревожащего его, если бы не. — Леонид, — выдохнул за спиной Эдуард. — Послушай. Да. Я… Я знаю, что сделал неправильную вещь и хотел за нее извиниться. Правда. Мои увлечения, это не то, что стоит обсуждать. Мне бы не хотелось, чтобы ты судил меня по ним. — он сдавленно усмехнулся и добавил. — Я всю сознательную жизнь решаю проблемы. Один раз мне хотелось от них убежать. Не спеша поворачиваться и давая им шанс говорить, не глядя друг на друга, Леонид осторожно ступил на узкий и хрупкий мост примирения, покрытый тонким льдом. — Я просто хочу знать, почему это случилось, — ровно сказал он, удерживая голос от предательской дрожи собственного испуга. Если Эдуард уже знал о себе «эти вещи», то Леонид только приближался к осознанию. И ему было плохо. — Алиса учила меня многому. Я не сужу о людях по тем, кого они… любят. Я понял уже, почему. — Твой отец… — Да. Я хорошо знаю историю. Следующий вопрос Эдуарда был скорее неуверенным, но Леонид был готов к нему. Сам уже десятки раз успел прокрутить это все в голове, поглощенный ворохом воспоминаний и десятью годами своей мирной жизни. — Так Алиса рассказывала тебе о?.. Он кивнул. Это было единственное, что Леонид мог сделать. Эдуард за ним обдал дыханием затылок и сделал шаг, отступая и забирая тепло с собой. — Это случилось, потому что я был пьян, — повторно эти слова ударили еще больнее, и Леонид понял, что именно этого ответа он и не хотел. Вот оно, то, что было для него неправильным, как бы ни стыдно было это признавать. — Пока это единственное, что я могу сказать тебе. — Пока? — переспросил Леонид, не думая, что может услышать еще что-то хорошее в этой комнате и от этого человека. — Мне нужно время. Уже не встречая препятствий и узнавая в словах себя же, Леонид потянул ручку двери и вышел в коридор. Там, когда тень легла ему на лицо, он посмотрел на замершего через порог Эдуарда, и устало признал. — Я понимаю. Мне жаль только, что я все еще здесь одинок. Середина ночи выдернула Леонида из сна совершенно неожиданно, не чувствуя даже малой жалости к его беспокойным сновидениям и колотящемуся сердцу. Безлунная ночь расползалась по маленькой комнате, воскрешая темнотой призрак почившего в этих стенах Евгения и заставляя Леонида жмуриться, в попытках сдержать себя и не вернуться к Владимиру, в чьей комнате он спал до этого. Проглатывая вязкий ком суеверного страха, Леонид открыл глаза, разглядывая проступающий на стене перед его носом узор и прислушиваясь к дому, чтобы понять, что же могло так резко разбудить его. Он спал слишком беспокойно и чутко, большую часть времени вечером потратив на мысли об Эдуарде, и способен был вынырнуть из снов от любого шороха мыши. Практически сразу слабый скрип половиц выдал присутствие человека в коридоре у его комнаты, и страх схлынул той же массивной волной, какой наступал всего минуту назад. Послышался тихий шум от открывшейся двери, но Леонид не выдал свое пробуждение и закрыл глаза, так и лежа лицом к стене, пока человек аккуратными медленными шагами прошел внутрь, а после, замерев на доли секунд, показавшихся вечностью, так же молча ушел. Еще несколько секунд, что Леонид методично отсчитывал в голове, он лежал без движения в прежней темноте, даже не открывая глаз. Только когда тишина в ушах зазвенела натужным писком, он сел и посмотрел в сторону своего стола у окна. На пока еще абсолютно пустой столешнице в ночи белел лист. Свесив ноги с кровати, Леонид прибавил в комнате света и подошел к столу, разглядывая послание. С жесткого листа мягкими линиями и нежностью краски на него смотрело лицо Алисы, возвращая воспоминаниями к столику, горячему молоку и виднеющимся с холмов соснам. Такое родное, как будто и не исчезнувшее из жизни. В ушах сама собой зазвучала колыбельная, которую Алиса изредка напевала ему в детстве. Замычав себе под нос мотив, Леонид убрал свет, на мгновение ослепляя себя темнотой, и вернулся в кровать.   Сон пришел сразу, наполненный теплым умиротворением и, почему-то, тонкими сухими губами, прижавшимися к его рту.