Метаморфозы воспоминаний

Зиму в России любили. Не за холод и бедность, когда люди жили надеждой, что собранного ими урожая хватит накрыть на столы, а за тепло, каким окутывали дома. Когда входили люди в родные стены, поближе к очагу, и жар того словно нежной лаской сглаживал с щек снежные иглы. И январь — с его высокими сугробами, с санями, что звенели маленькими колокольчиками, и хвойным запахом высокой ели, был для многих так и вовсе любимым месяцем в году. Ведь близки были праздники, а с ними и подарки, вечера с танцами, веселье и сказки. В Концертном зале Зимнего дворца всегда стояли наряженные елки, между которых белоснежными стрелами тянулись столы, заставленные горячим мясом, пирогами, киселем и медом. Дети сбегались к подаркам, пытаясь похвастаться дареным и ухватить побольше сладостей впрок, галдели, пока сама императрица Александра вручала каждому гостю по маленькому ценному подарку. В самом центре зала был стол, где обычно в празднество смеялись и баловались наследники императора Всероссийского и его же внуки. Великая Княгиня Регина почти каждое Рождество стремилась проводить в России, и сыновья ее за этим столом всегда сидели наравне с дядями и тетей, такими же детьми, и поедали сочные пироги. Картина была привычна глазу любого, кто хоть раз посещал Рождественские празднования в Зимнем дворце. Но в тот тягостный год, увы, стол наполовину был пуст, и сидели за ним лишь младшие дети Владимира, грустные и лишенные привычного общества. Среди них всех выделялся юный Эдуард, чье лицо было скрыто за плотной повязкой и свет многих свечей отражался лишь в его единственном целом глазу — страдальческом и покрасневшем. Императрица Александра, взволнованная мать, почти не отходила от своего второго сына и без конца поглаживала того по светлым волосам, пока слуги шептались по углам, разнося сплетню за сплетней. Прошла всего неделя с беды, что приключилась с юным великим князем, и провел он ее в постели, стеная от боли и мечась в лихорадке по подушкам. В ушах у него все ночи подряд звучали крики матери и Великой Княгини Регины, смешиваясь и теряясь между дурманом сна и явью. Но, когда юный Эдуард пришел в себя в испуге и осознании, сколь многое для него теперь оказалось потеряно — ни виновника его боли, ни сестры старшей в России уже не было. Крики, что снились ему ночами, были лишь отражением скандала, в котором императрица Александра и Великая Княгиня Регина сыпали друг в друга обвинениями, пока сам Эдуард сидел в кресле у камина и прижимал к лицу набитую снегом тряпку, а на колени ему капали холодные красные капли. — Да разве не твой сын посмел оскорбить моих детей?! — кричала Регина, вжимая в юбки своих сыновей, принцев Евгения и Леонида. — Не ты ли научила его этим бранным словам? Давай самого Эдуарда и спросим, кто его надоумил?! — Язык твой нечистый на такое еще повернулся, Регина! — в ответ восклицала Александра, пока голос ее ножами отражался от замерших стен. — Мальчик мой глаза лишился! По вине твоего сына! — Они защищались от нанесенной обиды! — Велика была обида, чтобы за нее лишать зрения! — То лишь случайность! И продолжалось так целые часы. Пока упавшие до оскорблений, они обе не были прерваны императором Всероссийским под слезливые завывания маленького Леонида и тихие стоны боли Эдуарда. Той же ночью вещи были собраны, и Великая Княгиня Регина, обнимая своих детей, покинула Россию. Ее не остановили ни уговоры отца, ни любовь к родным стенам, ни боль, которую должна была бы чувствовать сестра к своему младшему брату. Эдуард, в котором текла кровь ее же родителя, так ни разу и не услышал слова сочувствия. В Рождественскую ночь он плакал от боли, сдерживая себя от того, чтобы не сдирать с лица повязки и не растирать уставшую под ними кожу, пока подарок его лежал в углу комнаты, а наружу из желудка просились все праздничные блюда, что были съедены за набитым столом. — Страх какой, — шептала Александра, крепко держа сына ночами за руки и не давая себе навредить. — Какой же страх, бедный мой Эдик. Говорили, что лицо его на долгие годы стало для нее картиной страха, а император Всероссийский — так и вовсе никогда больше на сына не смотрел. О потерянных годах говорить в Зимнем дворце не любили, но мало кто мог оспорить холод, что инеем покрыл стены роскошных комнат и полотно картин, когда перестала Великая Княгиня Регина навещать родной дом.

Под окном его сидели черные дрозды

Дни, проведенные в России, быстро превратились в покрытый туманами сон, оставивший после себя щемящее чувство незавершенности и тоски. Картины стирались перед глазами, превращаясь в размытые пятна, и только закрывая глаза и отвлекаясь от всех насущных дел, Эдуард мог вспоминать краткие обрывки ушедшей мечты. Он помнил многое. Поезд и душный аромат смородины. Высокую-высокую сосну, к стволу которой в задумчивости прислонился незнакомый юноша. Помнил его кудри и задумчивый взгляд. В его картинах была и женщина, стоявшая рядом с тикающими в тишине часами и державшая в руках маленькую фотографию. Они оба, накрывающие на стол и зовущие Эдуарда присоединиться к чаепитию. И крест, торчащий из земли, обрывающий любую сладость воспоминаний и возвращающий Эдуарда к той горечи, которая его в Россию и привела. Размышляя над ушедшими полузабытыми снами, Эдуард упирался виском в холодную жесткую раму и бездумно смотрел в даль улицы. Окно было распахнуто настежь первому осеннему холоду и шелесту желтеющих листьев, что лениво дрожали от редких порывов ветра и беспокойных птиц. Мир, в котором он уже привык жить, забыв свои прошлые комнаты. Длинная ветка раскачивалась прямо у стены дома, и уже несколько лет подряд Эдуард по осенним утрам встречал на ней пару черных дроздов, отдыхающих в своем перелете именно у него под окном. На самом деле он, далекий от увлечения орнитологией, даже сперва не знал, что это за птицы. В них было что-то знакомое и гнетуще красивое, простое, но величественное — в черных перьях и ярком остром клюве. В первый год Эдуард смотрел на них, сидя за столом и подперев щеку рукой, пытаясь решить, что же ему нарисовать. Тогда он впервые вновь взял в руки кисти, и первым рисунком оказалась птица, пристально наблюдавшая за ним из-за стекла. На следующую осень он вновь увидел их под окном и привел к себе Елену, держа в руках купленную специально для нее книжку. Ему пришлось обойти несколько лавок, чтобы найти что-то приятное и не тяжелое для ее рассеянного взгляда, и в выбранной им после долгих трудов книге страницы были разукрашены нежными картинками пернатых. Елена, когда-то давно любившая птиц, легко нашла нужную. Так Эдуард и узнал, что ежегодными гостями на дереве у них в саду являлись черные дрозды. В своих мыслях он называл их старыми друзьями, каждый год радуясь появлению. Поэтому, когда на ветку прямо перед ним, поглощенным мыслями, приземлились две чернильные птицы и нарушили своим щебетом утреннюю тишину, Эдуард облегченно выдохнул — это в его жизни не изменилось. Тут же грехом мелькнула мысль, что это был бы хороший повод пригласить в комнату Леонида, показать ему птиц, но уже как несколько недель Эдуард даже взгляд на него боялся поднимать. Не после того, как отказался от шанса сам, испугавшись желания и оправдываясь общественным порицанием. Свой грех Эдуард знал давно, но осознание, что его же действиями это самое зло оплетало и Леонида, порождало в нем чувство вины и стыда. Гаже всего было то, что потребность не исчезала и ежедневно питалась голосом и далеким, устремленным в сторону лицом. — Доброе утро, — равнодушно приветствовал его каждый день Леонид и спускался по лестнице вниз, чтобы оставить с Эдуардом только мечты. Их становилось уже недопустимо много, и то, что раньше заканчивалось на простом низком желании ощутить губы, теперь продолжалось в жажде взять в руки чужую ладонь и успокоить. Задувающий в окно осенний ветерок оставлял за собой холодный кончик носа и мочки ушей, но боявшийся спугнуть птиц Эдуард продолжал прижиматься виском к раме и смотреть на их перья, не думая о леденеющей коже. Еще только прошлым вечером Леонид буквально столкнулся лоб в лоб с ним в дверях, очаровав чернотой изогнутых ресниц. — Я хочу навестить могилу Евгения, — ответил он на вопрос о своих неожиданных планах и сразу же направился в сторону от Эдуарда по ведущей к калитке дорожке. — Владимир не пойдет с тобой? — Эдуард отозвался вопросом, наверное, больше из вежливости. В последние недели Леонид и Владимир проводили много времени вместе, и это радовало и волновало. Если Эдуард и становился достаточно слаб для того, чтобы найти Леонида, то все равно почти не мог застать его одного. — Нет. Леонид обернулся, позволяя их взглядам встретиться, и выглядел так, будто хотел сказать что-то еще. Но, чтобы там ни таилось за его губами, он улыбнулся, и улыбка эта не коснулась глаз. Даже удаляющаяся спина выражала гораздо больше, чем подаренный ранее изгиб губ. Сохраняя перед глазами этот краткий обрывок всю ночь и все утро, Эдуард не отпускал и промелькнувшую тогда искру надежды, что Леонид позовет его с собой. Но этого не произошло, и остаток дня был потрачен на кисть в руках, пока пальцы не начало сводить от напряжения и усталости. На столешнице лежали листы, изрисованные линиями спины и темнеющими в тени волосами. В ящике, скрытый от чужих глаз, уже давно лежал лист с акварельными росчерками лица, испачканного соком ягод и дорожной пылью с вокзала. Эдуард устало потер тянущую линию шрама, ожидаемо занывшую от долгого холода. Проклятие действительно настигло его, некстати принесенное и оставленное застывшим в прошлом Евгением. Оно принесло с собой Леонида, а вместе с ним старую боль и новые тревоги. Как бы он ни отворачивался от себя же, Эдуард был достаточно взрослым, чтобы понимать природу своих чувств. Он уже знал это, только вот смириться никак не мог. — Документы почти готовы, спасибо нашим старым друзьям, — на стол легли папка с бумагами, чернильное перо и сами чернила. Свежие, пахнущие лавкой с канцелярией, откуда только что вернулась его мать в компании Владимира и Леонида. — Это хороший коллеж, там учатся дети почти всех наших знакомых в Париже. Она действительно постаралась. Сам Эдуард и даже Олег — оба заканчивали классы в том же коллеже и лицее, куда не без труда устроили Владимира, больше времени по итогу провозившись с его документами, чем с просьбами найти место для нового ученика. К делу даже подключили Леонида, увлеченного с ними подготовкой. Он ходил вместе с Владимиром и осматривал коллеж, спорил с ним о необходимости учебы и вместе с матерью Эдуарда иногда силком таскал Владимира к знакомому портному на примерку школьного костюма. Почти не привлеченный к суматохе, Эдуард с интересом наблюдал за этими попытками — как его мать и Леонид смотрят друг на друга осторожными взглядами, ходят вокруг Владимира с разных сторон и удерживаются от того, чтобы не тянуть его за руки каждый ближе к себе. В редкие моменты Эдуард даже жалел Владимира, который только-только перестал скрывать желание приблизиться к вновь обретенному брату, но и хотел спустя годы скитаний устроиться уже в приюте материнского крыла. Пусть это крыло и было руками женщины, которая при жизни Регины никогда не говорила о ее детях хорошего. Эдуард безоговорочно и безгранично любил свою мать, но прекрасно помнил каждое слово, которым она сыпала в сторону его племянников до той страшной ночи. Не потеряй она Даниила, он даже не был уверен бы в том, что Владимира подпустили бы близко. Подобные мысли разделял не только он — был Олег, комментирующий их новую жизнь с кривыми усмешками. Был Леонид, взгляд которого, направленный на любого из дома, все еще был холоден. Когда Эдуард замечал это, особенно, если недружелюбный взгляд был обращен к его матери, то поджимал в сдерживаемом недовольстве губы. Какими бы не были великими грехи, Леонид не имел права смотреть так. — Иногда мне думается, что я потерял в памяти какого-то другого племянника, — Олег выпустил кольцо дыма над своей головой, специально отводя сигару в сторону Эдуарда. Они сидели за садовым столиком, проводив Александру, Леонида и Владимира на очередную встречу с директором коллежа. Многое уже было готово к тому, чтобы Владимир приступил к учебе и суматохи в доме стало на порядок меньше. Сдержав подступивший к горлу щекочущий кашель, Эдуард даже не оторвал взгляда от статьи в газете, посвященной потерянной в Париже эмиграции художников из некогда Российской империи. Нередко он находил в собственных перепечатках новые ошибки наборщиков, но этим утром с трудом получалось сосредоточиться на буквах. Внимания требовал Олег, редким случаем проведший ночь дома и достающий Эдуарда с самого утра, а мысли так и вовсе были заняты Леонидом, с которым Эдуард утром перебросился малосодержательными репликами. Между ними двумя были лишь короткие фразы про предметы в коллеже и сохранившиеся у Эдуарда учебники. — Люди имеют обыкновение расти, Олег. — Несомненно. Особенно, если их не видеть десять лет. Эдуард ничего не сказал, продолжая попытки вникнуть в смысл напечатанного им же перевода, но буквы плясали перед глазами и хитро разбегались в стороны. С силой сжав челюсть до боли в висках, Эдуард наклонился ближе к лучам осеннего солнца и подальше от Олега. В доме они остались практически дни — Елена мирно спала у себя, а возвращение остальной семьи ожидалось не раньше обеда. Когда Олег не получил ответа на свой вопрос, он наклонился еще ближе. — Я его помню еще совсем маленьким. Вот такой был, — он неопределенно повел рукой в воздухе, и Эдуард сморщился, удерживаясь от замечаний. — Юркий и улыбчивый. А ты кого привез? Ходит по дому хмурый и серый, будто все чувства на российских сугробах себе отморозил. — Он такой, каким был, — не сдержался Эдуард, старательно игнорируя ядовитую улыбку Олега. — Леонид часто улыбается, но, как ты мог бы заметить в минуты трезвости, у него сейчас не лучший период в жизни. Олег закатил глаза на это. — А когда будет «лучший»? У кого такой вообще бывает? — сделав еще одну долгую затяжку, он бросил сигару в хрусталь пепельницы и откинулся на стуле. — Уже прошло время, я не говорю о десяти годах. Тут его младший брат, а мама обхаживает их двоих так, как мне и не снилось даже. Мы все возможное время помогали Евгению, пока Леонид спокойно себе жил в России и горя не знал, он… — Если ты скажешь еще хоть слово, я ударю тебя, — Эдуард свернул газету, сжимая ее в руках и стараясь удержаться от исполнения обещания. От злости горло сдавило, а виски заболели так, что начала пульсировать больная глазница. Он хотел возразить. Сказать, что их семья уцелела практически вся, тогда как Леонид потерял большую ее часть, и что всегда, по его же рассказам, чувствовал боль от потери памяти — Эдуард был готов выплеснуть все это, но промолчал. Потому что Олег все равно не пожелал бы понять. А пойми — ни за что не показал бы этого, предпочитая оставаться балагуром и пьяницей. — Сделай глубокий вдох, Эдик, — Олег усмехнулся. — Ты просто предпочитаешь избегать правды, так как с тобой наш милый племянник всегда был мягче. — И ты говоришь так после детства, в котором вечно втягивал его и Евгения в подшучивания надо мной? — Ох, оставь! — махнув рукой и скривив лицо, Олег продолжил. — Леонид всегда любил играть с тобой. Но я сейчас не только о наших милых детских годах. Насторожившись и чувствуя бурю ужаса, кружащуюся внутри, Эдуард процедил сквозь зубы. — О чем ты? Он спросил это, пытаясь не позволить страху прорваться наружу. Каким бы плохим старшим братом Олег ни был, он лучше всех остальных догадывался о главной проблеме Эдуарда, о чем не раз давал понять своими шутками. Меньше всего Эдуард хотел, чтобы Олег догадался и о странных чувствах, что успели связать его с Леонидом, и потом игрался с этим. — Не делай вид, что ты не заметил. Я о том, что Леонид расслабляется рядом с тобой и перестает выглядеть так, будто кто-то из нас вот-вот столкнет его к Евгению в могилу. — Мы почти не разговариваем. И он всегда хмур со мной, так что ты говоришь глупости. — А ты просто умный до такой степени, что уже отупел. Входная дверь скрипнула, и во двор вышла Елена. Она куталась в теплую шерстяную шаль, но стояла на камне босиком, чуть поджимая от холода пальцы. Подхватив из-под стола мягкие тапочки, оставленные специально для таких спонтанных прогулок Елены, Эдуард встал, но внезапные слова Елены чуть не заставили его упасть на стул обратно. — С тобой Леня светлеет. Ему хорошо, — сказала она, явно подслушавшая их с Олегом разговор ранее. Такое бывало не раз — когда Елена просто ни с того ни с сего замирала на полпути к желаемому месту, погружаясь в свои мысли и краем сознания слушая чьи-то разговоры. Не специально, знал Эдуард, но от этого ему стало еще неуютней. Олег отсалютовал Елене пепельницей как бокалом. — Определенно, Лена, определенно. С рассеянной улыбкой Елена всунула ноги в тапочки и под руку с Эдуардом прошла к свободному стулу, опускаясь в него. Она даже не поморщилась запаху тлеющей сигары у нее под носом, но Олег привычным движением переставил пепельницу в другую часть столика. Эдуард упирался руками в спинку стула и ворчал: — Вы говорите какие-то глупости. Оба.   Перед ним голова Елены качнулась и послышался мягкий смех. Зная о том, что ее рассудок может сдаться в любой момент, приятно было представлять, что нынешняя Елена была той самой девочкой, улыбающейся всем обитателями Зимнего дворца и увлеченно наблюдавшей за птицами. — Леонид? На кухне царил полумрак, когда Эдуард вошел в нее. Он собирался спрятать конфеты, купленные для Елены, и отправиться спать, и вовсе не ожидал никаких встреч в столь поздний час. Леонид в одиночестве пил чай за столом и бездумно смотрел в стену. Темнота уже опустилась на улицы, но одинокий высокий фонарь, что освещал дорогу рядом с их домом, желтоватым светом доставал до окна кухни, и левая сторона лица Леонида была расплавлена мягким сиянием. Другая же тонула в темноте. — Почему ты здесь один и так поздно? — Эдуард не стал включать свет, откладывая конфеты в угол стола и неловко замирая. — Что-то произошло? Он подумал было зажечь хотя бы лампу, но голос Леонида остановил его. — Не стоит. Так уютней. Но на другое он не ответил, и Эдуард повторил вопрос вместо того, чтобы оставить Леонида наедине с его одиночеством. На кухне было весьма прохладно, и Эдуарду хотелось закутаться в одеяло или согреть руки о горячую чашку чая. Но даже тот чай, что был у Леонида, выглядел так, будто его налили с час назад и забыли выпить. — Если тут так сидеть, то можно и заболеть, — добавил к вопросу Эдуард, и Леонид ожил. — Ты всегда мерз, — сказал он, поворачиваясь лицом к Эдуарду. Когда их взгляды встретились, то у Леонида в глазах ярко мелькнули блики от фонаря, напоминая собой крошечные точечки звезд.  — Я часто болел, — Эдуард кивнул. Он набрался храбрости, думая о дневных словах Олега и Елены, о своих собственных сомнениях и воспоминаниях. — Удивительно, что ты это запомнил. В те годы, когда ты мог бы обратить на мое здоровье внимание, мы мало виделись в зиму. Эдуард успел обвинить себя в том, как грубо прозвучали слова. В темноте лицо у Леонида заметно исказилось, и он опять отвернулся к окну, забирая любой шанс видеть чувства на своем лице. — Я не был таким глупым, каким ты меня считаешь. Все знали, что твое здоровье было слабым в… те годы, — тихо отметил Леонид. Продолжая неловко стоять, Эдуард повернулся к тяжелой плите, от которой еще слабо шел жар. От маленького любимого чайничка его матери тепла и вовсе уже не было никакого — вода в нем полностью остыла. На языке созревали слова. Самые разные, копившиеся днями и неделями, но Эдуард слишком хорошо себя знал, чтобы позволить им сорваться. Он все ждал и ждал, и только в эту холодную минуту осознал, чего именно. Была ведь лишь одна причина, всего одна тема, которая не давала ему покоя не только эти дни, а целые годы. Имей Эдуард в себе смелость, он бы поднял свою боль со дна, руководствуясь не обидой, выплюнутой в пьяном дурмане, а желанием получить хоть что-то в ответ. Может, тогда и тяга, боль в груди — они утихли бы, и все то неправильное, что Эдуард чувствовал к Леониду, улеглось бы само. Зачем-то же Эдуард сказал про зиму, что продолжала к ним приближаться. Потому что когда еще, как не в холодные дни, в которые даже Париж покрывался белоснежным покрывалом, вспоминать об испытанной когда-то боли. Зачем-то же Леонид вернул Эдуарду картину из прошлого. Образ их, еще маленьких, сидящих рядом друг с другом на софе у камина и кутавшихся в плед? — Во многом именно ты был виной моего слабого здоровья, — вырвалось у Эдуарда, когда он грел ледяную ладонь об исчезающий жар и не видел Леонида за своей спиной. — Удивительно, что об этом говорили в семье моей старшей сестры. — Ты опять жаждешь ссоры? Эдуард, я начинаю думать, что ты ждал моих воспоминаний только ради этого. — Разве я могу? — у Эдуарда вырвался тихий смешок. Он чувствовал под языком горечь, сам расстраиваясь из-за своих же мыслей и понимания, что прежде всего ему хотелось заключить Леонида в свои руки. — Столько лет прошло. Шрам уже не болит так часто. — Опять. Ты делаешь это опять, — голос у Леонида чуть повысился, и встревоженный Эдуард обернулся. На него смотрели устало и яростно, эти эмоции причудливо смешивались в глазах Леонида, в его расширившихся в темноте зрачках. Силой воли Эдуард заставил себя вспомнить собственные мучения, крики и слезы матери. Воскрешал все, чтобы задушить в себе остальное, нелицеприятное и терзающее изнутри. Его попытки быть ближе не приносили плоды, возможно, по его же собственной вине. Но раз среди этих путей не было одного верного, ничего кроме боли больше не оставалось. — Опять? Тут Леонид вспыхнул так, что им можно было осветить комнату. Сердце Эдуарда застучало гулко и быстро — от гнева и желания воспользоваться уединением кухни. — Да, опять! — Леонид хлопнул ладонями по столу. — Определился бы ты, Эдуард, что ты от меня хочешь. Я был ребенком, произошло столько трагедий, но ты этот шрам через десятилетие пронес. Ты даже перед… — он запнулся, а Эдуард сглотнул вязкую слюну. — Ты даже перед поцелуем про это вспомнил. Даже пьяный. Леонид вышел из-за стола, направляясь к дверному проему, но не успел сделать и двух шагов к нему — рука Эдуарда метнулась вперед, и в следующую секунду они уже стояли друг напротив друга. — Потому что все это было из-за тебя! — он зашипел Леониду в лицо, забыв, что кто-то мог бы услышать их. Что сейчас его мать бы не поддержала вспыхнувший в нем гнев. — Несколько лет ваша семья игнорировала нанесенную мне и моей матери рану, а потом, когда я встретил тебя, ты и вовсе меня не вспомнил. Удобно было забыть про все то зло, что было вами нанесено, да? — Так оставил бы меня там. Мимо прошел, — ответил Леонид, вырываясь из хватки, но не отходя. — Ты просто трус. Я прекрасно понимаю, что между нами случилось, но ты так труслив, что тебе приходится напоминать про шрам самому себе и выдумывать оправдания. — Нет. Я не… Но Эдуард и сам понимал, какую ложь пытается произнести. Только этим днем он радовался в душе от мысли, что может быть тем, с кем Леониду становится хорошо. И зачем-то целенаправленно все портил. Не только Леонида изводил маятником своих чувств, но и себя самого. — Ты, — выплюнул Леонид и закрыл глаза, глубоко вдыхая. — Мы так дальше не сможем. Мы оба, Эдуард. Я согласен забыть все, что между нами произошло, если ты так хочешь, но тогда и ты должен забыть наше далекое прошлое. Иначе другого пути, кроме как вновь стать чужими, у нас не будет. Ужас от представшей перед внутренним взором картины захватил Эдуарда. Он понял, что короткая вспышка, которой была дана воля, испортила почти все — то, что он пытался выстроить, даже если боялся. Рана была, да. И она болела. Болела всегда, даже от мыслей о том, как хочется ему вернуть мгновения, в которых они с Леонидом были одни. Когда Эдуарду хотелось сделать еще один шаг. — Почему ты не оттолкнул меня? — вопрос вышел хриплым. Как у нуждающегося человека, мучимого жаждой и не способного собственными силами преодолеть короткий путь до миража воды. Эдуард почти мог ощущать свежесть прохлады, но так и не пробовал ее на вкус. Произошедшее между ним и Леонидом в сладком дурмане вина, в маленькой пыльной комнате было не больше, чем просто грехом. В новом доме в Париже юный Эдуард заучивал, как долгие десятилетия кровь в их семьях греховно смешивалась и неудивительно было, что от нее получились они. Что был порожден он. Даже в гневе думающий о том, как прекрасно было бы проследить кончиком пальца путь от родинки под сжатыми губами вверх по лицу. — Я испугался, — едва различимый в осторожной тишине кухни шепот Леонида пролился в жаждущие ответа уши. Он добавил. — Но я набрался смелости, а ты ее растерял. Усталость и томление в груди смешались бурной рекой, а вовсе не ручьем, как думал сперва Эдуард. В памяти его прояснился старый портрет с маленьким мальчиком на нем, тем, кто когда-то нанес Эдуарду рану, а после исчез на долгие годы. Молодой человек, что стоял рядом в нынешнее мгновение, был отражением того ребенка, имел те же кудри, лицо, но Эдуард так и не смог воскресить в нем прежнюю улыбку. Но, возможно было, что ее воскрешать и не требовалось, как и не нужно было ему поднимать со дна сердца собственную боль. Снова протянув вперед руки, Эдуард положил ладони Леониду на плечи. Его пальцы дрогнули, ощутив под собой грубую ткань рубахи и жесткость плеч, но Леонид не двинулся в отторжении. Ободренный этим, Эдуард притянул его к себе в неловкое объятие. Теплое дыхание тут же омыло щеку, пройдясь невидимой лаской до самого уха. Леонид не обнял в ответ, да и сам Эдуард его не держал — только стоял, близко-близко. Слушал, как неровно дышит Леонид, как бьется собственное сердце, почему-то еще не выдавшее всему Парижу его волнения. Сказанные ранее слова оплетали чувством вины, злости и боли, а Эдуард смотрел в окно за спиной Леонида, боясь опустить взгляд на чужое лицо. — Я здесь уже так долго. Слова как будто и не были произнесены вслух, но Эдуард услышал их. Они с Леонидом уже говорили — один раз, второй, но ничего не менялось, потому что каждый раз кто-то из них делал все неправильно. Месяцы с прибытия в Париж превратились в одну долгую скучную игру, бессмысленную и по той же причине излишне жестокую. — Если слова ничего не решают, то решат действия. Леонид дрогнул, и Эдуард сжал пальцами плечи, не давая ему отодвинуться. Он размышлял о самом начале, к которому невозможно было вернуться, о моменте, который еще можно было поправить. И он не мог позволить остановить себя в том, впрочем, Леонид этого сделать и не пытался. — Это говорил?.. — Дмитрий, — продолжил за него Эдуард и сухо усмехнулся. — Это единственные полезные слова, что я помню от него. Опустив лицо, он нашел взглядом родинку под глазом. Потом и вторую. Протест всколыхнулся в груди, подначивая оттолкнуть Леонида подальше, но страх его же и потерять в очередной раз в Эдуарде победил. — Позволишь? — спросил он, скользя взглядом от уголка губ к глазам. Даже без фонаря в них отражались звезды. Несколько секунд, что Леонид размышлял над ответом, показались вечностью. Неуверенность была сильна в них обоих, и, как бы ни храбрился в разговорах Леонид, Эдуард чувствовал исходящий от него страх неизвестности и стыда. Он даже услышал тихий звук, с которым сглотнул Леонид, прежде чем согласно кивнул. Не дожидаясь больше ответов, Эдуард чуть наклонился вперед и нашел чужие губы своими. В тот же момент он впервые ощутил, как ложатся на его собственные плечи крепкие ладони.