Метаморфозы воспоминаний

Много отцовских наставлений выслушала юная Александра, прежде чем была поцелована им в лоб и отправлена с Богом под крыло императрицы Марии. Все она запоминала и старалась веленому следовать. Но еще больше отцом ее было сказано, когда приблизился день венчания, и жизнь прежняя канула в небытие. Дни смеха и беззаботных прогулок сменились Российской Империей в протянутых руках и детьми, которых Александра для нее породила. Отец учил Александру быть осторожной, повторяя, что при дворе не бывает друзей. Мать, уже давно покойная, желала всегда, чтобы сердце у дочери было открыто и чисто. Александра же, всем сердцем стремящаяся угождать — родителям сперва, а потом и законному мужу, взяла от советов по половине. И в итогах в Зимнем дворце она сидела разделенная, отчего и чувства, и мысли ее крутились буйными штормами. Должны были быть у Александры сторонники, а не друзья, но сердце с юности тянулось к Регине, чувствуя в той душу родную. Желала Александра быть чистой и открываться в приветствии, но делала то, как оказалось, не для тех людей. Так и вышло, что осталась новоявленная императрица без подруги, которую всегда желала, и без распахнутой души. Долгие годы все надежды ее были связаны лишь с двумя людьми — верными ей князьями. Николаем, которого она своими руками когда-то подняла из грязи и сделала начальником дворцовой полицейской команды, да Алексеем Силовиным. На них она надеялась более всех остальных и им желала вверить своих детей. В будущем видела на российском троне Александра своего любимого старшего Олега, которому верно служил бы Николай и давал бы советы Алексей. С твердой рукой их помощи верила Александра в благостное правление Олега, доверяя слишком многое, чем стоило бы. Открыла она душу Николаю, который был ей верен до последнего своего волоса, и он в ответ старался ее не подвести. До самого конца князь думал о том, как бы правдой выслужиться перед императрицей, только вот глаза ему все равно застилала собственная обида на великую княгиню Регину. Там, где требовался здравый ум, в нем просыпалась злость отвергнутого мужчины. И считала Александра другом для себя Алексея. Безоговорочно верила его советам и привязывалась, когда он затягивал вокруг нее сильнее путы. И пусть Александре бывало с ним страшно, но слова «друг мой», произнесенные в мыслях, возвращали ее к убеждению, что Алексей никогда не предаст Российскую Империю. — Пусть он и делает иногда вещи жестокие, но все во благо и ради России, — тихо приговаривала Александра, согревая леденеющие руки, а Николай ей тем временем внимал. Она говорила верить Алексею как ей самой и делать все для России и наследия Олега. Не знала только она, слишком доверчивая в своей слабости, что императорская семья для князя Алексея Силовина была лишь ступенью. Не желала о таком даже думать, закрывая глаза на визиты Вольфгана и связывая то с нечестивостью бывшей подруги. Потому, когда супруг ее, император Всероссийский Владимир, в один из зимних дней сделал свой последний вдох, Александра приняла главное свое роковое решение. Испуганная непрерывными речами Алексея и встревоженная возвращением великой княгини Регины в Россию в компании императора и императрицы Германской империи, Александра повернулась к Николаю и взяла его руку в свои. Пока дети ее стояли над телом отца, прощаясь с ним, Александра отправляла Николая с печальным известием в снежную вьюгу, веря, что ограждает трон от угрозы. Даже не зная, что, казалось бы, верный ей князь Александр Силовин уже подмял под себя бурю иную. И решения он принимал свои собственные, поддержанные завистливыми сторонниками и перепиской с младшим братом самого Германского императора и короля Пруссии, Вольфганом. Когда только взгляд Александры Николая покинул, новое поручение было донесено ему до ушей. И даже если он сомневался в том, что было велено, то ненависть к великой княгине Регине и доверие к ближайшему советнику императрицы Александры в сердце Николая над здравым смыслом одержали победу.

В какой из дней он был рожден

Блаженной была тишина спящего дома. Нежные руки темноты убаюкивали метущиеся мысли подобно материнским объятиям, лаская непослушные волосы и кончиком пальца разглаживая тонкую морщинку между нахмуренных бровей. Ничего не было, кроме мышиного протяжного писка в ушах и долгого-долгого мягкого выдоха. Нити волос, невесомо касавшиеся щеки, сияли перед глазами озаренным огнями свечей снегом. Руки Леонида, лежавшие до этого на напряженных плечах, дрогнули, и пальцы подцепили защекотавшую кожу прядь, когда Эдуард чуть склонил голову, как будто бы рассказывал ему какой-то секрет. Леонид не знал, что это за секрет, пока узкие ладони не скользнули вверх и не легли ему на шею. Не потянули чуть вперед, позволяя твердым тонким губам царапать сухостью его собственные в ожидании, когда обветренная кожа сгладится под этой лаской. Он почувствовал, как подушечка большого пальца надавила на родинку под губой и потянула ее вниз. Он заправил прядь за ухо, когда ему захотелось прижать чужое лицо в ответ. Он подумал, как прекрасно было то, что в поцелуях никогда не бывало вопросов. Ни тех, что звучали опасением перед, ни тех, что мучали страхами после. Всего-то нужно было только держать губы сомкнутыми так долго, сколько им позволяло дыхание, и Леонид старался выдержать это, пока его нижняя губа была в плену других горячих губ. От Эдуарда пахло пылью книг и осенними листьями. Леонид жадно вобрал в себя этот запах, когда Эдуард чуть отстранился и горячо выдохнул ему в лицо. Его взгляд не ощущался на коже, но ощущались томительные секунды ожидания. Не самый опытный в поцелуях, но Леонид знал — на два подаренных третий ответ следовал уже за ним. Поэтому он сам притянул Эдуарда обратно, стирая разделяющие их миллиметры и продолжая восхвалять благословенную тишину. Потому что она позволяла слышать, как губами он рассказывал Эдуарду о днях обиды и ожидания и как его тяжелое дыхание кричало о собственных страхах. Когда ладонь Эдуарда спустилась с его шеи и бережно очертила круги на спине, Леонид, наконец, успокоился. Оба они стояли, укрытые темнотой. Свет далекого фонаря лишь мазками задевал скулу и волосы Эдуарда, заставляя их теплеть перед лицом Леонида. Все остальное было спрятано за тенью. — Пора спать. Леонид был готов подумать, что он сам сказал эти слова, если бы не почувствовал, как шевелятся губы у его щеки и ласкают дыханием. Ладонь Эдуарда все еще лежала на спине, никуда не исчезая, и поэтому сам Леонид, набравшись смелости, поднял лицо и встретил чужой взгляд. То, как Эдуард на него смотрел, не могли описать даже отрывки из прочитанных книг. Возможно, потому что Леонид не читал нужные. Но он просто и подумать не мог, что найдутся где-то слова, какими можно было передать ту бездну, что крылась в расширившемся черном зрачке единственного глаза Эдуарда. Словно он и Леонида впитывал в себя вместе с темнотой. — Опять сбежать хочешь? — вопрос вышел слишком тихим. Если бы они и так не стояли преступно близко к друг другу, то тишина съела бы и это. Уголки губ у Эдуарда дрогнули. — Вовсе нет. Единственное, чего я хочу, так это, — со вздохом он убрал руку со спины Леонида и сделал маленький шаг назад.  — Продолжить. Пальцы успели скользнуть по талии, позволяя ощутить мимолетный жар даже через слои одежды, и исчезли. Леонид не мог решить, хочет ли он поймать эту ладонь и вернуть на место или же отступить, даря легким больше воздуха. — Но голодающему нельзя так сразу давать много еды. Это вызвало у Леонида легкую и неконтролируемую улыбку. Он наклонил лицо, пытаясь ее сдержать, но вряд ли был в этом успешным. — Называешь себя голодающим… — прошептал, чувствуя странное тепло под ребрами. — Как будто сам не избегал. С лица Эдуарда стерся оттенок ответной улыбки, и он протянул вперед руку, невесомо проводя кончиками пальцев дугу по щеке Леонида. — Не то чтобы я мог позволить этому произойти. Это… — Неправильно. Я знаю. Желание вновь стать ближе к Эдуарду и увлечь в новый поцелуй было велико, ведь тогда бы исчезли вопросы, оставляя в голове только блаженную пустоту, но Леонид остался на месте. Воспоминания, обиды, их разговор — с новой силой все крутилось у него под кожей и толкалось в голове, оставляя ясной только мысль, что в одно единственное мгновение он чувствовал себя так, как и должен был. И именно это мгновение не должно было между ними существовать. — Уже поздно, — снова сказал Эдуард. — Нам нужно отдохнуть. Вместо того, чтобы уйти и оставить Леонида одного на кухне в болоте холодной темноты, Эдуард потянул его за собой. Его пальцы звеном цепи обхватывали запястье, и Леонид, никогда не ощущавший себя слабым и побеждающий прежде во всех мальчишеских драках, острой иглой чувствовал свою хрупкость, пока шел за ним к лестнице. Они поднялись наверх и замерли посреди коридора на распутье собственных комнат. Леонид смотрел на сцепление рук, думая, плавая в мыслях как в ледяной осенней реке. Боль, злость и нежность смешивались в нем в водовороте чувств, увлекая за собой на самое дно. Большой и ужасной была ложь, что хотелось оставить позади их прошлое. Что Леонид сам будто не думал каждый раз о старых годах, оставшихся в нем размытыми картинками. — Спокойной ночи? — больше спросил он, борясь с желанием жалко попросить не отталкивать еще дальше. Если бы Леонид знал, откуда взялась эта странная потребность и почему тоска ела его вот уже месяцы с самой России, не заглушаемая даже самой страшной болью. — Спокойной ночи. Его рука оказалась на свободе. Уже у комнаты Леонид обернулся, замечая замерший силуэт на другом конце коридора — Эдуард стоял у своей двери, и в темноте были видны только очертания плеч, но Леонид чувствовал, как самого его в тени выискивают взглядом. Леонид думал, что ему опять будут сниться чужие губы. Вместо этого во сне его царила бездонная чернота. — Каковы были твои годы учебы здесь? Они шли вдоль пустующей улицы, минуя маленькие мосты над узким руслом реки. Для конца осени это был необычайно теплый день с ярким солнцем на чистом небе. Леонид засунул руки в карманы брюк и смотрел на смятые грязные листья под ногами, прислушиваясь к шагам Эдуарда рядом. — Не скажу, что радостные, — они спустились с моста, продолжая свой путь мимо бакалейной лавки и группы детей на желтом газоне. Эдуард говорил с легким придыханием, как будто подбирал правильные слова. — Но это были не лучшие наши времена. Владимир и Александра остались далеко позади, продолжая изучать коллеж и отпустив Леонида домой вместе с Эдуардом. Тот впервые составил им компанию — с отстраненным и холодным видом прогуливался по коридорам коллежа и кратко вспоминал время, что успел провести в этих стенах. Леонид слушал его даже больше, чем сам того хотел, стараясь не выдавать желания спросить, почему же лицо у Эдуарда было в те моменты не просто грустным, а пустым. Он ожил и вернул краски, только когда они ушли в уютном молчании друг друга. — Олег рассказывал, что ему нравился коллеж, — Леонид вытянул руку, собирая пальцами капли утреннего дождя с перил очередного моста. Эдуард на это усмехнулся. Когда Леонид посмотрел на него, то ожидал увидеть оттенок грусти, но получил лишь серое безразличие. — Завести друзей для Олега никогда не было проблемой, — холодно добавил Эдуард, продолжая путь. — Я никогда таким не был. Он добавил через несколько секунд: — Но это не значит, что и с Владимиром будет так же. В этом таилось одно из больших переживаний Леонида — с Владимиром вполне могло быть именно так, ведь характер у него был многим больше похож именно на Эдуарда, чем на Олега. Что было удивительно, ведь между ними не было даже намека на дружбу или чувство родства. — Я могу только надеяться на это. В любом случае, ему будет полезна учеба и общение со сверстниками, — со вздохом признал Леонид. Эдуард остановился, окруженный идущими мимо людьми и солнечным светом, и Леониду пришлось остановиться следом. Он поднял вопросительный взгляд, встречая на лице у Эдуарда едва заметную, но улыбку. — Твое беспокойство мне понятно, — сказал тот. — Но, Леонид, ты не сможешь сделать более того, что уже сделал. Дальше все решит только время и новая жизнь. — Жизнь в спокойствии, а не вечных скитаниях, — себе под нос прошептал Леонид и кивнул. Он сглотнул, пытаясь вытолкнуть из головы беспокойные мысли о Владимире и оставить только то, что они с Эдуардом были одни. — Так мы пройдемся до дома? Или, раз погода сегодня приятная, прогуляемся? — Мы прогуливаемся до дома. Быстрый и прямой ответ Эдуарда заставил Леонида скиснуть, как испорченное молоко. Прошло слишком мало времени с той ночи, в которую они оба позволили себе больше, чем должны были. При свете дня было сложнее в разы, и Леонид ходил кругами вокруг Эдуарда, который опять то пропадал где-то, то одиноко сидел в своей комнате. Леонид боялся идти к нему, потому продолжал ждать, уже готовясь вытерпеть неделю и смириться следом с тем, что поцелуй было решено оставить во снах. А потом Эдуард вдруг спустился утром и поехал вместе с ними в коллеж, и вот — они уже шли обратно вместе, разговаривая друг с другом на темы, что уже не так забивали головы. Леониду хотелось чего-то, но он не знал, чего. Не знал, что может и должен просить. — Твои мысли всегда так ясны на твоем лице, — голос у Эдуарда смягчился. — Я вовсе не против прогулки, но хочу проверить Елену. Иногда она с Олегом… не ладит, если он остается с ней один. — Мне казалось, он заботится о Елене. Они вновь двинулись, но на этот раз Эдуард шел медленнее.  — Заботится, — признал он. — Олег прекрасный брат, когда не вспоминает, что хочет быть плохим. И Елену он не обижает. Но она реагирует с болью на всех нас, а у Олега иногда не хватает на это терпения. Не решаясь сказать что-либо, чтобы не бередить старое, Леонид продолжил идти молча. Ему нравилось слушать Эдуарда, слышать его голос, ощущать то присутствие, которое незримо подселилось к нему со случайной встречи на вокзале и не отпускало. Что бы сказала Алиса, узнав о чувствах на глубине его души? Была бы она разочарована и расстроена? Превратилась бы в ложь ее прежняя поддержка? Или же она бы крепко обняла его и прижала к себе с долгим вздохом сочувствия? Молчание, прежде тяготившее, сменилось мягкостью невысказанного обещания, скрепленное поддержкой, которую он получить не мог, но в которую убежденно верил. Продолжая путь, Леонид сделал маленький шажок ближе к Эдуарду, идя с ним теперь нога в ногу и почти чувствуя его руку рядом со своей. Тепло его присутствия окутывало крепче лучей осеннего солнца. Дорога, тем не менее, оказалась не такой долгой, какую они желали своей медленной прогулкой. Довольно быстро на другом конце улицы показался их дом, который Леонид старался принимать, как свой, и шаг сам по себе стал быстрее. Они с Эдуардом замялись у калитки, столкнувшись руками. — Проходи, — резко сказал Эдуард, пропуская его вперед и смотря при этом в землю. Олег с Еленой сидели за столиком под солнечными лучами, также решив получить удовольствие от хорошей погоды, и встретили их с одинаковыми улыбками. — Как прекрасно, что вы так рано, — пододвинув к Елене ее клубки ниток, Олег поднялся со стула и раскинул руки, будто собирался Леонида и Эдуарда обнять. — Я уже начал волноваться. — С чего бы? — Эдуард наклонился и поцеловал Елену в щеку. — Дела зовут, а вас все нет! Подавив короткий смешок, Леонид подошел ближе к Эдуарду, который смотрел на Олега с бесстрастным выражением лица. — Дела? Знаю я все о твоих делах. Если ты опять пропадешь, клянусь, вытаскивать тебя не пойду. — Если только мама не попросит. Примерный сын ведь ей не откажет? — с усмешкой парировал Олег. Он прошел мимо Леонида, хлопнув его по плечу. — Развлекайтесь тут втроем. Сшейте что-нибудь, прочитайте друг другу какой-нибудь свежий роман. Поборов желание, сбросить его руку с плеча, Леонид фыркнул и получил в ответ короткий смех, исчезнувший после за скрипом калитки. — Какое у Олега сегодня благостное настроение, — сказал Леонид, коротко, но с теплом улыбаясь Елене. Она нежно улыбнулась ему в ответ, протягивая в приветствии руку. — Он был рад своей догадке. Эдуард, который разматывал слетевший из-за Олега со стола и спутавшийся моток пряжи, поднял голову. — Это какой же догадке? — Он сказал, что раз уж ты с ними пошел, то и вернешься на пару с Леонидом. Смущение залило Леониду лицо, сдавливая горло. Естественно, что он и сам не верил в поразительную догадливость Олега, но с памятью о нескольких ночных поцелуях пропускать подобные шутки мимо ушей казалось невыразимо трудным. Поборов першение в горле, Леонид извинился и поспешил зайти в дом. Он чувствовал на своей спине взгляд Эдуарда, с которым тот проводил его, но смущение оказалось сильней. Леонид взбежал вверх по лестнице, прячась в своей комнате, будто бы она могла принести ему то же спокойствие, что и его уютная комната в доме Алисы. Слышна была возня внизу, когда Эдуард и Елена вошли внутрь и разговаривали о чем-то на первом этаже. Звонкий смех Елены, достаточно редкий, как уже успел выучить Леонид, звучал заливисто и счастливо. Потом он стих, и через долгие томительные минуты и шаги в коридоре, в дверь постучали. — Войдите, — тихо отозвался Леонид, стоя у стола спиной к гостю. Эдуард двигался так неслышно, что можно было подумать, что он и не вошел вовсе. Его выдало только то, что он приблизился к Леониду и осторожно сжал пальцами его плечи. — Это… — нерешительно начал Эдуард, и дыханием коснулся уха Леонида. — Это не значит, что Олег знает что-то. Он всегда говорит много, но… — Все в порядке. Это прозвучало слишком резко, и Леонид хотел уже обернуться, чтобы извиниться, но Эдуард все еще держал за плечи. Выражение его лица было скрыто и тем самым позволяло голосом говорить больше. — Ты сбежал. С этим невозможно было спорить. Для Елены Эдуард мог и сочинить что-нибудь, но вот между ним и самим Леонидом было не так уж много вариантов для оправданий. Пытаясь заглушить смущение, норовившее выдать его чувства в покрасневшем лице, Леонид усмехнулся. — Его слова звучали так, словно мы специально пошли в компании друг друга из-за... Хотя мы были как никогда далеки от чего-то такого, — еще одна ложь, ведь Леонид мечтал о том, чтобы Эдуард обнял его прямо посреди улицы. Он дернулся. — Я бы не сказал. Я всю дорогу до дома думал о поцелуе. Не поворачивайся, — пальцы стали жесткими, удерживая Леонида на месте, и тот послушно остался стоять к Эдуарду спиной. — Твои уши покраснели. Я заметил это еще в России. Что они краснеют, когда ты в растрепанных чувствах. — Мои растрепанные чувства для тебя уже сколько дней не секрет, — шепотом выдал Леонид, и Эдуард за ним мягко фыркнул. Любые мысли и слова, которые могли родиться в голове Леонида в ответ, были сметены мягким касанием губ к его скуле. Эдуард подарил ему один короткий поцелуй, второй, потом третий и так далее — пока Леонид не выдохнул, а его плечи не обмякли под хваткой. Эдуард шепнул еще тише: — Как и мои для тебя. В самом начале зимы, когда только первые ее дни вступили в силу и не было никаких признаков этого времени года, кроме как чисел в календаре, Леонид вернулся домой с кладбища. То была привычная для него прогулка в одиночестве — Владимир, увлеченный первой порой своей учебы, теперь мог ходить к могиле Евгения лишь пару раз на неделе, и все остальное время Леонид делал это сам. Изредка компанию ему составляли Эдуард или молчаливая Александра, но гораздо больше Леониду нравилась тишина, в которой он мог говорить. Бывало так, что Леонид пересказывал Евгению все запомнившиеся ему дни в теплом доме Алисы. Бывало, что нашептывал о той панике, что застилала сердце после каждого краткого и ласкового поцелуя Эдуарда. В каждой из таких встреч он благодарил Бога за то, что вряд ли Евгений мог это слышать. И однажды, вернувшись в дом и ежась от охватившего конечности холода, Леонид вместо тишины и спокойствия с удивлением почувствовал теплые ароматы кухни и услышал там веселый голос Владимира. Его брат, хоть и был к нему уже более привязан, смеялся все еще редко. Когда только Леонид хотел узнать, что же послужило причиной подобной радости, из кухни с фужером в руках вышел Олег. — А вот и Леонид, — громко сказал Олег в сторону суматохи на кухне. — Вернулся! Он поднял в приветствии фужер. — Ох, уже! Пусть идет сразу к столу! Голос Александры был скрыт смехом и еще одним человеком — навстречу к Леониду вышел Эдуард. Он не улыбался, но прищур его здорового глаза выдавал хорошее настроение, и Леонид потянулся к этому, проходя вглубь дома к накрытому столу. Тот был украшен засушенными Еленой цветами и рядом блюд, похожих на те салаты и соленья, что готовила ему в России Алиса. Хотелось тихо вызнать, в честь чего устроили праздник, но идущий прямо следом Олег не располагал к такому, и Леонид просто послушно опустился на свое место за столом. Вскоре к ним присоединились и Владимир с Еленой, выглядевшие смущающе радостными, и Леонид не выдержал — он наклонился к сидящему рядом Эдуарду и уже открыл было рот, но задать вопрос не успел. Александра вошла в комнату, держа в руках украшенный свечами пирог. Она улыбалась, напряженно, но вполне благодушно, и поставила пирог поближе к Леониду, который глупо смотрел на все это, чувствуя на себе взгляды всех сидящих за столом. А следом Елена хлопнула в ладоши и пропела: — С Днем рождения тебя! Ее голос подхватили Олег, звучащий с легкой насмешкой, но не злорадствующий, и Владимир с Александрой. И осколок, потерянный в сугробах памяти, встал вдруг на место. На краткое мгновение все для Леонида замерло, хотя Александра перед ним отрезала кусок пирога, а Владимир что-то говорил прямо в уши. Свечи горели, сливаясь в глазах в один пылающий костер, и Леонид под этим огнем слушал бьющуюся колоколом в голове единственную мысль, что уже вот как десять лет свое рождение на свет он отмечал в совершенно другой день. Когда его поздравляла Алиса, накрывая на стол и целуя в лоб, за окнами мела метель и царила уже середина зимы. — Леонид? — было тихим и едва слышным. Потом Эдуард позвал его еще раз, уже обеспокоенно, и Леонид резко встал, опираясь о стол и заставляя фужеры звенеть. — Прошу меня извинить, — вежливо прошептал он, выходя из-за стола и быстрым шагом направляясь к лестнице. Скрывшись в уборной, отрезая себя тем самым от шума и запахов, Леонид включил холодную воду, судорожно ополоснув ею лицо. Руки мелко дрожали, а сердце билось где-то в горле, вместе с чувством вины и злости. С чувством обиды — на жизнь, на Алису, на Александру, на всех других, кто помнил прошлое. Он не знал, сколько так прятался, пока в дверь не постучали. — Леонид. Как твое самочувствие? — голос Эдуарда был приглушен. Он говорил спокойно, но Леонид мог расслышать знакомые ноты напряжения. — Ты можешь впустить меня? Первым порывом было промолчать или отказать, но здравость победила, и Леонид сам осторожно вышел в коридор. За спиной Эдуарда было пусто. Кроме них здесь никого не было, но и звуков с первого этажа также не доносилось. Эдуард молча смотрел на него, а потом втолкнул обратно в уборную и закрыл за ними дверь. Он включил воду, смачивая в ней маленькое полотенце, и повернулся к Леониду. В полнейшей тишине, так ничего и не говоря, Эдуард медленно обтер его лицо, практически нежно проходясь жесткой тканью по уголкам глаз. — Ты не помнил, — сказал Эдуард, когда закончил свое дело, и они впервые встретились взглядами. Дыхание Леонида уже было ровным, невольно успокоенным. Он сперва кивнул, а потом покачал головой. — Конечно, я помню день своего рождения, — хрипло сказал Леонид, забирая у Эдуарда полотенце и комкая его в руках. — Но я просто не думал о нем… Я десять лет… Теперь уже Леонид знал, что праздновал все эти годы. — В какой это было день? — спросил Эдуард, когда так и не услышал продолжения. Леонид поджал губы, отводя взгляд и чувствуя приближение новых слез. — Так вот оно что. — День, когда моя семья была убита. Как оказалось. Он сказал это бесцветно, резко растеряв силы на злость и обиду. — Но не только это. — Я повел себя невежливо. Последние слова они произнесли одновременно. Эдуард скрестил руки на груди, опираясь плечом о стену и закрывая собой выход — запирая в Леонида в маленьком пространстве так, что хотелось ударить по груди в бессилии. — Все поймут, — отрезал он. — И ты не прав. — В чем же? — Прав, но не до конца, — поправил себя Эдуард. Движение его губ было похоже на мимолетную улыбку. Он протянул одну руку, кончиками пальцев касаясь подбородка Леонида, и прошептал. — Тот день означал не только смерть твоей семьи. В тот день ты был заново рожден. Вот, что ты должен был праздновать с Алисой. Эдуард замолчал, и Леонид вместе с ним прислушался к тишине за дверью. Будто все из дома ушли. Прикрыв глаза и сделав несколько вдохов и выдохов, Леонид даже сразу и не понял, что его вдруг привлекли к чужой груди, поэтому чуть не задохнулся от уже знакомого запаха. — И я поздравлю тебя в оба этих дня, — сказал ему Эдуард куда-то в волосы. — С Днем рождения, Леонид. В голове роем пчел метались мысли о потерянной семье. Все еще прижимаясь лицом к плечу Эдуарда, Леонид размышлял — о Евгении, который был похоронен практически безымянным, о справедливости, так за десять лет и не поднявшейся с колен, о предательствах, обернувшихся против тех, кто их и создал. Леонид подумал, что где-то живет человек, лишивший их всего, забравший их собственные жизни и не заботящийся о том, что по земле еще могут ходить люди, чье право он отобрал. Это было несправедливо. Неправильно. Но Леонид в это краткое мгновение позволял себе просто стоять и надеяться, что руки Эдуарда будут вечно ограждать его от кусающих разум пчел.