Метаморфозы воспоминаний

Слухов о царской семье в народе ходило много. Те клубились и перетекали из уст в уста еще до того, как император Всероссийский Владимир взошел на престол, да и до его рождения. А как супругой его стала Александра — так народ кинулся судачить с еще большей яростью, одновременно в страхе склоняя голову за свои разговоры и не в силах от них же и удержаться. Люди все решали за царскую семью, представляя не только действия их, но залезая даже в самые сокровенные мысли. Впервые покидая отчий дом, уезжая навстречу своему будущему супругу, Регина с тоской и нежностью вспоминала подругу. Прощание их прошло в тихой ссоре, с ползущими трещинами и уже расходящимися врозь сторонами. Императрица Александра, только недавно почувствовавшая себя уверенней в тягостном положении, смотрела в окно, оскорбленная вспышками ссор, а Регина гордо отворачивала голову, не желая идти на встречу бывшей фрейлине, как не ленясь ту называла. Но из всех людских пересудов об отношениях молодой императрицы и великой княжны, один был так точно весьма далеким от правды — тот, который утверждал, что даже до последних мгновений жизни кроме ненависти в их душах не было боле ничего иного. — Глаза бы мои ее не видели, — восклицала Регина, когда расстроенно кружила по комнате под озадаченным взглядом супруга. — Знала бы, что на груди змею пригрела, так в фонтан бы столкнула. Леонид смеялся, слишком мягкий ее для буйного нрава. — Столкнула бы, Регина, но ничего бы и не изменилось. Часто, очень часто Регина жаловалась на глупость свою в прошлом. А потом садилась, беря на руки первенца, Женю, и думала. О том, как ходили они с Александрой по садам, как смущенно смеялась ее «Сашенька», когда мимо проходил какой-нибудь статный юноша, как покрывала ее плечи пледом и у камина по вечерам вышивала цветы. Тогда в сердце у нее еще не было так много одиночества. Может, жива была еще надежда, что дружба сохранилась? — на то надеялась Регина раз за разом, не подозревая даже, что где-то в России печальная Александра в эти моменты смотрела на своих детей на руках нянек и думала о том же. Годы шли, а дружба все глубже погружалась под сугробы зимних морозов, заставляя нежные цветы забывать о весне. Любые шаги, что могли бы Александру и Регину приблизить друг к другу, обрывались, и не было уже шансов, что они протянут руки навстречу, тогда как уже у обеих ладони были испачканы кровью. Обвивая руками истощенного и спящего Леню, как ласково его звала Регина, она думала о боли собственного брата, тщетно ища у себя сочувствие и желание точно так взять на руки и его. Гордость не позволяла ей признавать вины или осуждать себя за то, что в душе было пусто к младшим братьям или даже к милой сестре, но горечь под языком все равно разливалась. Любимый сын у нее на коленях беспокойно завозился, и Регина ласково провела по темным кудрям ладонями. — Спи, малыш мой, спи, — прошептала она и отвернула лицо к проносящейся мимо дороге. Боль от собственных слов съедала ей сердце. — Мы больше никогда не вернемся в Россию. Решение было твердым, с которым не спорил ни супруг, ни ее новая семья, которую уже в большей степени Регина считала родной через все прошедшее. И тем не менее, через годы, в самой глубине своих потаенных мыслей, Регина на обратном пути в Россию думала о том, что сможет протянуть к Александре руки. Возможно, даже опустить голову ей на плечо и сказать, как соскучилась она по прогулкам в садах.

Воспоминание, что стремилось уйти

Видение маленького пятнышка под нижней губой преследовало Эдуарда навязчивым туманом, оплетающим конечности и разум, стоило только прикрыть в дремоте глаз или позволить себе окунуться в горькие воспоминания былых обид. Сотканная перед глазами картина тут же тянула его обратно, к себе — желанием держать в руках лицо и скользить губами по заманчивой родинке. Было ли вознаграждением за пережитую боль то, что теперь он мог не отказывать себе в редком, столь сладостном удовольствии? Эдуард злился, проклинал себя временами, убеждал, что уж если и был проклят тягой к мужскому телу, то выбрать-то должен был другого. Но на все выходил один ответ. Такой, где выбора у него не было никогда, потому что только стоя рядом с Леонидом Эдуард чувствовал глубокой пульсацией текущую по венам горячую кровь. Еще быстрей она бежала, когда они с Леонидом оказывались один на один и пробовали друг друга губами. С каждым разом между ними то выходило смелей, и Эдуард уже не боялся прихватывать губы, оглаживать их контур языком и кончиком носа по суховатой коже вести линию к уху, чтобы согреть его горячим дыханием. Елена порой говорила, что чуткости Эдуарда могла бы позавидовать любая душа, но сам он тому значения не придавал, пока не стал замечать плывущих вдалеке мыслей Леонида — когда тот сидел в гостиной среди них или даже когда был рядом с Эдуардом, пальцами сминая его плечи. Взгляд Леонида в подобные моменты становился туманным. Он смотрел вдаль, сквозь Эдуарда, и его губы складывались в скорбную линию, которую с трудом смягчали даже поцелуи. Чувство бессилия охватывало Эдуарда, злило, заставляло сжимать в гневе зубы, чтобы не сорваться на слова, которые определенно ночью будут разъедать ему грудь. Но потом, стоило только Леониду сморгнуть наваждение своих мыслей и перевести на Эдуарда взгляд, лицо его смягчалось, и уголки губ поднимались вверх. Леонид тянулся навстречу, целовал в скулу и шептал: — Прости. Я задумался. И Эдуард принимал это. Веря с трудом, но не позволяя себе давить, ступать на этот тонкий лед и тревожить его резкими линиями трещин. К Леониду можно было идти медленно, нужно было даже — потому что это давало и Эдуарду шанс примириться с бездной внутри, не падая в холодные воды. Те же слова были произнесены в день, когда первые капли дождя и мокрого снега окрасили серый камень надгробия Евгения. Эдуард стоял позади, сцепив за спиной руки, и оглаживал взглядом сгорбленную спину Леонида, пока тот смахивал на землю сухие листы. Время шло, а небо затягивалось тучами до такой степени, что день стремительно превращался в поздний вечер. Глубоко погрузившись в свои мысли, Леонид сидел на корточках и не замечал усиливающегося дождя и падающих на него белых хлопьев, пока Эдуард не накрыл его зонтом. Именно тогда он поднял голову и повторил уже слышимое Эдуардом не раз. — Я задумался. — О чем же? Леонид встал, не отвечая и улыбаясь тонко и печально. Говорить он не спешил, и впервые Эдуард этого не выдержал, опять погруженный в раздражение и странное, глубинное чувство страха чего-то неизвестного. — О чем, Леонид? — требовательно повторил он, придерживая разворачивающегося Леонида за предплечье. — Что тебя настолько мучает? Взгляд, отведенный в сторону, сказал Эдуарду о волнениях лучше всех слов, которые мог бы подобрать Леонид, чтобы избежать вопросов. Пока капли били по зонту, они оба стояли рядом друг с другом в молчании, и Эдуард мог уловить легкий запах мороза и успевших намокнуть волос Леонида. Леонида, который продолжал смотреть в сторону, не давая ответов. — Есть… — он вздохнул, качая головой и оборачиваясь обратно к могиле. Чувствуя, что ответ кроется где-то в надгробии, почитающем память Евгения, Эдуард заскользил взглядом по начертанным под фотографией буквам. Что-то копошилось на дне его памяти, как будто разговор, случившийся когда-то, пытался прорваться наружу. — Есть одна мысль, которая не дает мне покоя. Ободренный тем, что Леонид впервые попытался поделиться с ним беспокойством, Эдуард встал к нему еще ближе. Он не знал, задавать ли дальше вопросы, или же терпеливо ждать, но не мог стереть с себя откровенную нужду услышать ответ до конца. — Женя был принцем. Наследником, — выдохнул, наконец, Леонид. — А сейчас его место занимает человек, изгнавший нас из нашего же дома. Он резко повернулся к Эдуарду, смотря на него сияющими гневом глазами. В этот самый момент Эдуард осознал, что за слова последуют за этим взглядом — и уже боялся их. — Я многого не знаю о том, что произошло. Как и почему, — сказал Леонид. — Но мне ясно то, что мое наследие сейчас в руках человека, не имеющего на то права, пока жив я или Владимир. А на надгробии Евгения должна быть надпись о том, что здесь покоится наследный принц Германской империи. После столь эмоциональной речи шум дождя и зимнего ветра в воцарившемся молчании оглушал. Конечно же, Эдуард помнил эти слова. Теперь, когда они были произнесены в том же месте, что и в день похорон, Эдуард понимал, что Леонид никогда не отпускал спрятанную внутри мысль. Несправедливость ранила его, как когда-то и самого Эдуарда, не присыпанная снегом долгих лет, ведь разум Леонида лишь несколько месяцев назад открылся этим мыслям. Столько лет он жил, ничего не помня, пока Эдуард и его близкие постепенно привыкали к тому, что прежнюю жизнь им уже никогда не вернуть. — Мы добавим эту подпись, — пообещал Эдуард. — Это был вопрос вашей безопасности, но если для тебя так важно, то… — Он должен заплатить, Эдуард, — голова Леонида упала ему на плечо, хотя голос сохранял ярость и боль. — Вольфган приложил руку к убийству моей семьи, из-за него Женя с Владимиром не смогли вернуться. Свободной рукой Эдуард приобнял Леонида за плечи. Ему хотелось так много сказать о том, что возмездия заслужили все они — те, кто допустил, кто сотворил все это с их семьями, но вместо этого Эдуард проглотил утешение вместе со словами, что в этом мире он хотя бы был благодарен за возможность быть с кем-то близким. Что в Париже, под холодным зимним дождем и посреди могил, они с Леонидом могли стоять рядом, отбрасывая их личности и семейные ссоры в вырытые ямы, которые вскоре должны были затеряться под сугробами первых снегов. — Прекрати о том думать. Просьба Эдуарда упала в пустоту, и ему пришлось подойти ближе, чтобы вырвать Леонида из размышлений. Сухой желтый листок, который тот вкладывал в пролеты книжных страниц, от грубой хватки пальцев посыпался на стол пыльной крошкой. Опустив голову, Леонид постарался аккуратно собрать остатки листка и ссыпать его в маленькую коробочку для мусора. — Я не могу. Чем дальше идет время, тем чаще я думаю, — признался он, бережно закрывая книгу с цветами и листьями. — Нужно время. Чтобы примириться, — согласился Эдуард, опуская ладонь ему на плечо. — Но не терзай себя так, чтобы забывать про реальность. Когда Леонид повернул к нему лицо, освещенное лишь серым мягким светом из-за затянутого облаками неба, Эдуард добавил: — Здесь у тебя есть мы. Какой же глупой была эта фраза и как он сам когда-то ненавидел подобные слова. Но других, увы, не находил. В утешениях и убеждениях Эдуард был слаб, всегда желая прежде всего раздраженно высказать наболевшее и уйти, чем проявить сочувствие, — с Леонидом так только не мог. На языке у него вертелись напоминания о том, что сам-то Эдуард смог себя заставить не думать о том, что глаза лишился по вине Леонида, что их семьи долгие годы враждовали и что в детстве от Евгения он видел только зло. Однако с момента единения на ночной кухне он больше об этом не заговаривал. Чувства, охватившие его, когда Леонид оказался в руках, отвечающий на поцелуй, были слишком сильны, чтобы Эдуард не боялся их разрушить, хотя сам иногда очень того хотел. Внутренне принимая и понимая, что с самой их первой встречи спустя десятилетие все стало иначе. Эдуард менялся, сперва коря в этом возвращение в Россию, а потом напрямую в мыслях обвиняя юношу с вокзала. Испачканного и жаркого под летним солнцем, созданного для того, чтобы тянуть к себе. Пока они были в гостиной одни, он прижал к себе Леонида, желая избавить его тело от сковывающего мышцы напряжения. — Я знаю, — шепотом ответил Леонид. Они стояли так до тех пор, пока снаружи не послышался скрип калитки. В дом, ежась от зябкого холода, вошел Олег, по пути ворча на погоду и ужасное отопление в домах. Тех, где он провел очередную ночь и заставил как обычно переживать мать. Эдуард его встретил у порога, оставив Леонида за спиной продолжать перебирать остатки гербария для Елены. — Мама отдыхает у себя в комнате, — без приветствий сказал он. — Будь добр, извинись перед ней, как она проснется. Закатив глаза, Олег сбросил с себя вещи, пропахшие табаком и женскими духами. — Я пропадаю уже лет пять по ночам, а она все еще злится каждый раз, когда я не сплю дома. Будто я дитя. Тебе самому с этого не весело, Эдик? — заметив в гостиной Леонида, Олег махнул рукой, и Эдуард за спиной услышал тихое приветствие. — Мне не весело, когда она плачет. Олег расправлял свой свитер на руках, выискивая в вязке несуществующие пылинки — только лишь бы не отвечать на замечание. Хотелось дать себе волю, чтобы отвесить ему оплеуху и за ворот потащить к матери, но Эдуард удержался. Не только из-за Леонида, который все еще ходил по гостиной, прибирая на столе и раскладывая по местам книжки и коробочки, но и из-за самого Олега. Причиной, на деле, было то, что лицо у того темнело виной и сожалением, желанием пойти самому и, положив голову матери на колени, выпросить прощение. Однажды Эдуард своими глазами — глазом, как он себя поправлял с грустной усмешкой в мыслях, — видел такую картину. В год, когда еще только закончил обучение и ранним утром спустился к завтраку, замечая в приоткрытую дверь, как Олег плачет, уткнувшись лицом в материнскую юбку. Именно в тот день Эдуард понял, с каким отчаянием его старший брат пытался доломать свою жизнь до самого конца, чтобы на руинах строить новое. А она все не желала погибать и стираться, потому что семья была благословлена памятью. Даже живущий в блаженном неведении Леонид вернул себе мучения, стоило ему только ступить на порог их дома. — Я спущусь к ней, как только хорошо отосплюсь, — бросил через плечо Олег, опираясь ногой о первую ступень лестницы. Эдуард проводил его взглядом, ощущая под языком кислую слюну и тяжело сглатывая раздражение. Челюсть заболела от напряжения, но он так и не заставил себя сказать что-то вслед, забыв про окружающий его мир. Стоя в дверях и не замечая легкой дрожи, почувствовал скользнувшие по спине ладони. С тихим дыханием Леонид провел по его лопаткам вверх и смял пальцами плечи, насильно заставляя мышцы расслабиться и вырывая у Эдуарда шипящий вздох облегчения. — Ты похож на памятник, когда злишься, — сказал Леонид, поправляя ему косу. — Не двигаешься и как будто не дышишь. Плечи опали, и Эдуард почувствовал уколы боли в шее — остатки его скованности. — Я не совсем злюсь, — поправил он, чуть поворачиваясь к Леониду правым боком, чтобы видеть его лицо. — Это сложно. — Все сложно. Ты сам мне говорил. Леонид отвел взгляд, а потом прямо посмотрел на Эдуарда, сжимая губы. Руки у Леонида все еще ласково лежали на плечах, и это была приятная тяжесть, напоминающая о том, как любил иногда Леонид опускать ему на плечо голову и погружаться в легкую дремоту. — Мои мысли… были не от воспоминаний, — Эдуард нахмурился, когда Леонид начал говорить неуверенным тоном. — Я уже давно думаю, со своего дня рождения, а может, даже раньше начал. Думаю о завершении. Как Олег, наверное. — Его мысли я знаю. Но о каком завершении думаешь ты? Набрав сперва побольше воздуха, Леонид признался. — О возвращении домой. В Германию. Это как ушат ледяной воды вздернуло Эдуарда и развернуло его грудью к Леониду, чтобы можно было схватить того за предплечья и встряхнуть. Но последнее он сделал лишь в своих мыслях, наяву просто смотря на Леонида с изумлением и неверием. — Что ты под этим подразумеваешь? — уточнил Эдуард и сам удивился, как спокойно прозвучал его голос. Вовсе не так, как билось в груди сердце, заходясь в лихорадочном страхе. Улыбка у Леонида вышла кривой и слабой, ненастоящей и не затрагивающей грустных глаз. — В своих мечтах я забираю то, что нам было положено. Рассказываю людям, кто я. Кто Владимир. Что с нами стало и почему наше место занял Вольфган, если жив был Женя. — А потом с тобой станет то же, что и с твоей матерью, — отрубил Эдуард, хмурясь. — Одумайся и забудь об этом. — Ты бы смог? — Леонид вскинулся, отворачиваясь и начиная мерять шагами гостиную. Мельтешить перед Эдуардом, как тот самый беспокойный маятник в часах Алисы. — Пусть попробует лишить меня жизни в очередной раз, когда уже все будут знать, какое он зло! Стараясь успокоиться и дышать медленно, Эдуард скрестил за спиной руки, чтобы скрыть внезапно вспотевшие ладони. Его цепкий взгляд не отрывался от Леонида, беспокойно ходившего из стороны в сторону и без слез причитавшего о несправедливости и потере воли. Да, Эдуард думал о том, что его воля потеряна. Как и воля его матери, его брата и сестры. Еще он думал о том, что они живы, хотя сам долгие годы размышлял о мести и был готов бросаться в любое пекло. Пока не привык беречь больше семью, чем свое самолюбие. Он задавил в себе ненависть к Евгению, потому что его семья ожила, заискрив с глубины души, при его возвращении. Он до сих пор давил неприятие к Владимиру, злясь на то, что тот получал внимание, которого уже не мог испытать на себе Даниил. Даже влечение к Леониду боролось в Эдуарде с двух сторон, терзая попытками уговорить себя прекратить то, что уже между ними родилось, и желанием отбросить свои страхи и воспоминания прочь, чтобы упасть в это глубже. Но ни в одном из этих случаев Эдуард, даже в мысленных проклятиях с ночной болью в глазнице, не желал продолжать жить в этом доме без Леонида. Только с ним, даже ссорясь и ходя по разным сторонам. Эдуард убедился в том, что Леонид должен был быть, пока тот так глупо старался стереть себя из жизни. — Обдумай это хорошо, — спокойно попросил Эдуард, все также не выдавая чувства. Он низко попытался надавить на то, что для Леонида было превыше всего. — Иначе ты и Владимиру навредить можешь. Это возымело эффект, и Леонид прекратил свои хождения по гостиной, замирая и качая головой в отрицании или расстройстве. — Я никогда не собирался им рисковать, — ответил от спустя минуту молчания. — Эдуард… я думал отправиться в Германию один. — Один. — Да. Мне бы не хотелось ставить вас под угрозу, как и Владимира, и… — Леонид отвел взгляд, как будто разом лишаясь сил и все меньше походя на солнечного жаркого юношу с вокзала, вдохнувшего своим существованием в Эдуарда жизнь. Все слова, какими Эдуард мог в тот же момент Леонида вразумить, он проглотил, зная, что вместе с ними выльются наружу и другие. Сказать можно было много всего, разумного, зная, что Леонид прислушается со временем, надеясь на это, но Эдуард не мог себе того позволить. Слишком стыдно было говорить прямо о себе, и слишком глупо было это пропускать, говоря о другом. — Я не тот, кто имеет право тебя останавливать, — наконец, выдавил из себя он. — Или говорить что-то. Но я прошу подумать. Леонид посмотрел на него странным взглядом. — Я и не собирался делать это завтра, — он отвернулся, возвращаясь к столу и бессмысленно скользя по его поверхности пальцами. — Нужно подумать о деньгах. О том, как объяснить это Владимиру… Много всего. Не решаясь пройти ближе, Эдуард продолжал стоять, сжимая и разжимая за спиной свои пальцы, как делал всегда от излишне нахлынувших нервов. Он сжал губы в тонкую линию, выгибая бровь и тихо добавляя: — Если ты считаешь это действие умным, Леонид, то делай. Он развернулся, направляясь к лестнице и поднимаясь в свою комнату. Уходил, чтобы уберечь и себя, и Леонида от других неосторожных слов, которые звучали грубо из-за обиды и злости. Гнев поднимался в груди, но не имел права выплескиваться, сдерживаемый последними остатками воли. Шагов за спиной слышно не было, и, когда Эдуард закрыл за собой дверь, то с болью признал, что Леонид так и остался в гостиной совершенно один. Дни шли, как казалось Эдуарду, тягуче и медленно, разливаясь по времени словно горячий кисель или липкий сладкий мед, но от этого вкуса становилось только горче во рту. Эдуард ждал, когда же Леонид скажет ему что-то о возвращении в Германию, а то и вовсе — уедет молча, даже не удостоив прощальным разговором. Касания, ласки и поцелуи, в которые они оба погружались после впервые открывшихся в ночи чувств, постепенно исчезали, не в силах соперничать с мыслями о разлуке. То, что они друг другу дарили после разговора, окрашивалось печальным изгибом губ и неловким молчанием, когда эти самые губы размыкались. Леонид продолжал смотреть в пустоту, а Эдуард старался не смотреть на Леонида. Потому к моменту, когда послышались хлопок двери и топот ног, Эдуард думал, что готов. Он с раздражением выглянул в коридор, успевая взглядом поймать светлую макушку Владимира, и посмотрел следом на замершего на другом конце Леонида. Лица его было не видно из-за льющегося в окно солнечного света, и только золотой ореол в растрепанных кудрях слепил Эдуарду единственный глаз. — Я рассказал, — донеслись до него тихие слова Леонида. — Попытался объяснить, что я чувствую. Всегда до этого Эдуарда не волновали мысли Владимира. Но он спросил, как будто интересовался чужими, а не своими беспокойствами: — А что чувствует он, Владимир тебе рассказал? Леонид замолчал на время, прислоняясь к косяку двери своей комнаты. Его поникшие плечи вырисовывались на фоне окна. — Да. Рассказал. Со всем пылом и страстью, — он добавил со сдавленным смешком. — Могу только надеяться, что остывает он так же быстро, как и загорается. Хмыкнув, Эдуард подошел к лестнице. Он уже слышал обеспокоенный голос матери внизу и готовился к волне вопросов, думая, как Леонид будет на них всех отвечать, но так ничего и не дождался. Все стихло, как и началось. Не случилось этого и вечером за ужином, а на следующий день утром Леонид поймал хмурого Владимира за руку и ушел, говоря по пути, что они навестят могилу Евгения только вдвоем. Эдуард мог только догадываться о том, какие были разговоры между ними на кладбище, но вернулись оба только под вечер к ужину. С красными носами от зимних морозов и со снегом в волосах, но оба мирные и как будто склоненные друг к другу. В тот момент, когда Эдуард увидел их, вошедших в дом, внутри у него что-то оборвалось. Потому что самым страшным, что он мог увидеть в эти дни — было смирение на лице Владимира. То самое, до которого Эдуард еще стыдливо мог надеяться на то, что Леонид прислушается к младшему брату. Но, по всему выходило, что это Владимир прислушался к нему. Напряжение в груди нарастало, пока приборы ложились на накрахмаленную скатерть стола, звенели тарелки и бокалы. В доме царила тишина предчувствия, и Эдуард ловил любопытные взгляды Олега, слышал обеспокоенный шепот Елены себе под нос и слушал, как его мать что-то мягко выспрашивала у Владимира о днях его учебы и новых друзьях. Леонид молча поставил на стол блюдо с дымящейся горячей картошкой и занял свое место. Глаза его были устремлены на Владимира, усаживающегося на стул, а потом украдкой, той самой, которую Эдуард успел поднять — метнулись к нему. Борясь с желанием прямо посреди ужина встать и уйти, скрыться во тьме дома, Эдуард разжевывал мясо, жестко терзая волокна между зубов, и ждал. Ждал, ждал и ждал, позволяя ярости внутри сменять страх, а потом заменяться тоской. — Я бы хотел рассказать вам о кое-каких своих планах, — вилку Леонид рядом с тарелкой опустил, как заметил Эдуард, дрожащей рукой. — Если вы позволите. Сидящий рядом с Леонидом Владимир опустил хмурый взгляд в тарелку, поджимая губы и вздыхая. И Эдуард принял окончательно, что день, которого он ждал, настал. И все время, которое он обвинял в бесконечности, показалось вдруг слишком малым для того, чтобы быть готовым. Каждое слово, что произносил Леонид — мысленно звучало в голове Эдуарда еще раньше того, как открывался у Леонида рот. Он знал все, и смотрел, как на это знание реагируют члены его семьи, в которой даже лицо Олега искажалось в неподдельном удивлении. Терпение Эдуарда истощилось на словах Леонида: — Я думал отправиться туда один. Ножки стула скрипнули, когда Эдуард встал. — Я не голоден. Спасибо за ужин, — оправдался он и наклонился, целуя мать в щеку. — Мне бы хотелось отдохнуть и еще заняться работой. — Но Леонид… — начала она, пытаясь удержать его, мягко сжимая пальцами запястье. — Я знаю о его планах. Потому его и отпустили — молча, позволяя скрыться и быстрым шагом взлететь вверх по лестнице, чтобы найти успокоение в своей комнате. Даже не добавляя света, Эдуард в полнейшей темноте оперся руками о край стола, опуская голову и чуть раскачиваясь, дыша сквозь сжатые зубы. Сердце билось уже в горле, и он никак не мог затолкать его и вернуть на место, не понимая, почему рвется ходить по комнате кругами. Все тело молило о движении. Хотелось гнуть пальцы, расхаживать и перекладывать предметы с места на место, надеясь, что это поможет заменить мысли другим. Но только слова Леонида все отзывались эхом в голове, и Эдуард сел, щелкая маленьким замком и вытаскивая из ящичка стола кипу листов, изрисованных знакомым лицом. Вытащив из них один чистый, Эдуард взял в руки перо.