Метаморфозы воспоминаний

Морозы всегда сковывали Россию быстро и беспощадно. Уже в ноябре первым снегом опускались на Зимний дворец и императорские сады, сперва быстро тая под осенним солнцем, но к декабрю прочно оседая сугробами вдоль расчищенных дорожек. Следом льдом покрывались пруды и реки, тонким и хрупким, но крепчающим к празднованию Рождества, превращаясь в места сборов для народных забав. Юсуповский сад был местом, куда не только в лето, но и зиму стекались все жители Санкт-Петербурга, особо приветствуя готовый там к праздникам большой ледовый каток. В дни Рождественских гуляний сад освещался фейерверками, был украшен снежными городками, детским смехом и звоном скатывающихся с горок санок. Не отставала от увлечений своего народа и императорская семья. Великая княгиня Регина, когда-то в юности сама любившая скользить по льду в своих украшенных маленькими рождественскими колокольчиками коньках, в дни посещения России в зиму всегда ездила в Юсуповский сад вместе со своими детьми. Компанию ей составляла императрица Александра и три младших брата княгини с ее же сестрой, как и весь императорский двор — от нянек до дворцовой полицейской команды. Отец Регины, император Всероссийский Владимир, в те годы Зимний дворец уже не покидал, болеющий на морозе и предпочитающий оставаться в жаре дворцовых комнат. Потому за играми внуков и ссорами смотреть он не мог, в блаженстве представляя, как едино его семья веселится под падающим снегом и дружно держится за руки. Ровно за неделю до Рождественских празднований лед в Юсуповском саду, к сожалению народа, окрасился кровью императорского наследника. — Папа́ в эту зиму чувствует себя хуже, Александра, — великая княгиня Регина сидела в санях, укутанная в меха, и вместе с императрицей смотрела на резвящихся у катка детей. Маленький Леонид, которого за руки держала нянечка, чтобы он не поскользнулся, улыбался во весь рот и смотрел в сторону старшего брата и дяди, где Олег с Евгением смеялись над чем-то и над чем-то же спорили. — Зря вы не соглашаетесь подумать о медицине в Европе, — добавила она, уже привыкшая к поджатым губам бывшей подруги. — В этом нет надобности, Регина. Не стоит доверять здоровье императора чужим для России людям. Разговор этот между великой княгиней и императрицей велся не впервые, каждый раз начинаясь с одного и заканчивая тем же. То, что Регина говорила, Александра осуждала, и в этом они были взаимны, редко соглашаясь друг с другом из своих убеждений. Каждый раз споры поглощали их, отрезая от мира и увлекая в воспоминания о былой дружбе, и мир окружающий переставал для них существовать. Для наследников, впрочем, жизнь никогда не останавливалась, и дети в окружении целой свиты на своей части катка играли в догонялки и соревновались друг с другом в маленьких пируэтах. Всегда под неустанным вниманием, в эти минуты они больше были предоставлены сами себе, когда увлекались достаточно, что уже утомляли взрослых. Идущий вниманием за цесаревичем, Эдуард был лучшим — стоял на коньках уверенно и, пользуясь таким редким в семье преимуществом перед маленькими племянниками, позволял иногда отпускать в их сторону шуточки, пока Олег смеялся и поддакивал, впервые не потешаясь над братом, а стоя на его стороне. И если маленький Леонид, впервые в эту зиму вставший на коньки, шуток не сознавал, то старший Евгений суть оскорблений знал и вспыхивал от них подобно зажженному хворосту. С истинным воспитанием принца, Евгений, как и все они, оставался ребенком и отцом своим называл лишь одного человека. И на собственную подначку, что только на коньках скучный Эдуард обогнать их и мог, получать в ответ тихим шепотом «байстрюк» был не намерен. И детская игра с той же яростью, как и смехом до, вдруг вылилась в обидную драку. С трудом стоявший на ногах Леонид кинулся на помощь старшему брату, который в клубке сцепился с Эдуардом на льду. Но, залитый слезами испуга, споткнулся и упал, а в попытке Евгению помочь — постарался Эдуарда пнуть, не думая даже о надетом на ногу коньке. Оглушительный крик боли пронесся по катку, достигнув увлеченных спором матерей раньше, чем кто-либо из свиты успел молодых наследников разнять. Регина и Александра, позабыв о статусе и былом разговоре, сбежали с саней и со всех ног бросились ко льду, по которому уже темным грязным пятном расплывался след крови. В центре всего сидел Эдуард, отчаянно пальцами зажимая рану на левом глазу и размазывая собственную же кровь по лицу. Он выл, и, вторя ему, выл и сидящий рядом Леонид, окруженный руками Евгения. Уже не впервые, но матери бросились к своим чадам по разные стороны, задохнувшись от ужаса. И пока Регина ласково выспрашивала у сыновей, все ли с ними в порядке, императрица Александра дрожащими руками отводила ладони Эдуарда от лица. Крик ее при виде открывшейся раны был еще более беспощадным и надолго запомнился замершим чуть поодаль посетителям Юсуповского сада.

В былой вернулись праздник

Каким из кругов ада назывался тот, в котором Леонид жил, ему известно не было — он и кругов-то этих не знал, лишь под влиянием Алисы изучая религию и произведения известных творцов в детстве — но мучения были реальны и переносимы им с огромным трудом. Болью было думать о возможной разлуке не только с Владимиром, но и с новообретенной маленькой семьей, больно было видеть спину Эдуарда, которую тот демонстрировал все чаще и чаще, избегая Леонида как чумы, и винить в этом никого кроме себя Леонид не мог. Раздражался, считая себя правым и имеющим достаточно доводов для почти уже финального решения, но тут же сам и расстраивался. В мыслях вел с Алисой беседы, прося ее совета и огорчаясь, что письмо от нее придет к нему не так скоро, как ему бы того хотелось. Конечно, если бы он и сам впервой нашел смелость написать ей, опасаясь пока тревожить своими решениями и думая о том, не грозит ли его имя на конверте опасностью для тети. Ну а больше никто ему ничего посоветовать не мог. Только Александра, разве что, могла дать ему совет, лучше помня и Вольфгана, и пути, которыми тот забрал себе их наследие, а вот как к ней идти с такими вопросами, Леонид не имел ни малейшего понятия. Примирившись с Александрой в настоящем, он все еще боялся раскрывать перед ней душу, как и не видел на то достаточных причин. Олег и Елена ничего не могли ему сказать, а Владимир и Эдуард — были жертвами его решений. Так и выходило, что опять Леонид оставался один, тщетно пытаясь среди всех дверей найти единственно правильную под хранящийся у него заржавелый ключ. И не было рядом Алисы, чтобы нежным подзатыльником расставить у него в голове мысли. Она бы сказала ему жить дальше. Это было то, что Леонид знал железно, бессильно противясь собственному огню в груди. Размышления были до того долгими, что Леонид дождался дней, когда Париж встретил уже не первый мокрый снег, а настоящие зимние хлопья, закрывшие дороги и крыши домов покатыми сугробами. Ненавязчиво было решено отложить его планы на месяц-другой, к дням, когда погода наладится и можно будет действовать без оглядки на снегопады, и это принесло маленькое облегчение душе, освобождая от скорости тяжелого выбора. Теплые вещи, на которые Леонид потратил выделенные Алисой средства, обменяв их вместе с Олегом, знающим лучшие подобные местечки, на франки, грели хорошо. В доме было уютно, и Леонид сам не замечал, как постепенно обрастал в нем мелочами, как голые кости обрастают мясом. Кое-что он покупал и для Владимира, хотя на его брата больше средств с огромной радостью тратила Александра, и ее в этом желании уже не останавливал никто. Владимир вообще — прижился в семье на удивление хорошо, прочно становясь ее частью, и в чем-то Леонид стыдливо тому завидовал. Особенно тому, что даже Эдуард, холодный и равнодушный, становился к Владимиру ближе. — Вот эти записи. Не уверен, что их будет достаточно, думаю, кое-что поменялось. Но должно тебе помочь. Их разговор Леонид застал случайно, проходя мимо комнаты Владимира после того, как от безделия расчищал на заднем дворе дома сугробы. А в итоге весь замерз, покраснел и поднимался к себе, шмыгая носом. Там и увидел, как Эдуард стоял в дверях, упираясь плечом в стену коридора, и передавал Владимиру в руки толстую подшитую тетрадь. Они оба заметили его, одаривая совершенно разными и одновременно похожими реакциями. Вспомнивший о своей обиде Владимир надул губы, но тут же следом посветлел, отвечая теплом на встречную улыбку Леонида. Ну а Эдуард просто опустил голову, упираясь взглядом в тетрадку и поворачиваясь так, чтобы Леонид видел только черную повязку на левом глазу. Как будто бы он и без поджатых тонких губ не улавливал в том нежной тоски и грусти. Не будь при них Владимира, Леонид, может, и не сдержался бы, сам кидаясь навстречу к четко очерченным губам в желании смягчить их изгиб. Убеждал себя, что даже бы выдержал попытку оттолкнуть, которая обязательно должна была за этим последовать. — Что-то по учебе? — вежливо спросил он, стаскивая с рук варежки, на удивление засунутые в чемодан предусмотрительной Алисой, и смотря в сторону тетради. Владимир быстро кивнул, с неуверенной улыбкой кидая взгляд на Эдуарда и возвращая его Леониду. — Да. Я рассказывал утром о своих предметах, и оказалось… — У Владимира та же программа, какая была у меня. Эдуард оторвался от стены, выпрямляясь и поворачиваясь к Леониду. После первого шага вперед он остановился, как будто решал, стоит ли говорить что-то еще, и выглядел точь-в-точь как в день их первой встречи на вокзале. Такой же чужой для Леонида, но с тонким воспоминанием чего-то знакомого на глубине памяти. — Мне эти записи все равно уже без надобности, — видимо, решив, что стоит, Эдуард продолжил. Леонид краем глаза увидел, как с любопытством на них посмотрел Владимир, быстро закрывая дверь, но наверняка прикладываясь к ней ухом. — А вещи без пользы лежать не должны. — Спасибо, — Леонид улыбнулся. Он был готов держаться за эту глупую фразу, даже если она была просто поводом Эдуарда стоять с ним рядом несколько лишних секунд. Все еще держась бесстрастным, Эдуард выдохнул. — За что ты благодаришь? — его взгляд прожигал, ощущаясь слишком горячим на холодном лице. — Это помощь Владимиру. — А Владимир мой брат. За то и благодарю. Леонид покосился на дверь, невольно усмехаясь в уверенности, что Владимир за ней пытался вырвать что-то интересное из их разговора. Это же понял и Эдуард, поворачивая сначала голову к двери, а потом обратно к Леониду. На губах у него дрожаще растянулась с трудом сдерживаемая улыбка. Не совладав с собой, Леонид тихо рассмеялся, сжимая пальцами варежки и стоя посреди коридора. Сперва нахлынувшее на него чувство отчуждения и осторожности сменилось теплой близостью, которую он в минуты слабости уже и не надеялся обрести рядом с Эдуардом. — Спускайся на кухню, — Эдуард внимательно на него посмотрел, неслышно повторяя смех. — Выпьем горячего чаю, пока ты не решил подхватить себе простуду. Теплый запах книг и чернил был тем, что Леонид почувствовал, когда мимо него прошел Эдуард — обдавая всем собой как тяжелым одеялом, в которое кутались зимними морозами. Голова сама повернулась вслед ускользающему запаху и захотелось протянуть руки, но перед взором опять возникла спина. Все такая же напряженная, холодная и так разительно отличающаяся от подаренного секундой назад смеха. Сникнув, Леонид отвернулся и остался посреди коридора один. Как оно всегда и было, то, чего он хотел сам, собираясь уйти. Одиночество было хитрой вещью, переигрывающей любого, кто пытался использовать его в своих целях. И Леонид не был исключением, когда сам споткнулся о свою же подножку и угодил, падая, в пустую холодную яму. Кто ему должен был помочь выбраться, если он сам остаться один и хотел? В минуты, подобные этой, Леонид начинал сожалеть о возвращенных воспоминаниях и скучать по жизни рядом с Алисой, где не было ничего сложного — будущая работа, семья, возможно и дети. Он мог бы даже обрести счастье, если бы не знал о других возможностях и никогда не ходил к даче, у которой стоял крест над могилой родителей. Как же тяжело было забыть обиду сейчас, с полной головой воспоминаний. Она прорывалась через него, взламывая грудные кости, навязчивыми отрывками из книг напоминала о руках матери, смехе братьев и жаре камина, у которого он грелся зимними вечерами. Нашептывала в уши о том, сколько он потерял и сколько прав у него было отобрано. Вечерами Леонид сидел за столом и смотрел на людей, которые тоже лишились многого, но они были друг у друга все это время, и… Он хотел быть у них и не чувствовать при этом вину. Скинув с себя теплые вещи, Леонид хлопнул дверью комнаты, направляясь в уборную, чтобы вымыть руки. В раковину полилась обжигающе горячая вода, и Леонид поднял голову, выхватывая свое отражение в маленьком зеркальце. С трещинкой, разрезающей его лицо вниз от левого глаза. Леонид так и замер, разглядывая себя, пока на руки лилось тепло, возвращая кончики пальцев к жизни. Он проследил взглядом трещинку, спускаясь по ней к губам и тут же разражаясь рваным смехом. У его рта, с левой стороны лица, кожа была испачкана темной грязью. След остался, должно быть, после того как он вытер упавшие на лицо снежинки варежкой, перед этим ей же расчистив снег у ножек столика во дворе, и Леонид сам себя вспомнил — пришедшего с вокзала и встреченного смехом Алисы, когда он взяла свой платок и стерла у него с щеки след от смородины. Таким его встретил спустя десятилетие Эдуард, таким увидел и сейчас, не выдержав и смягчившись смехом от глупого вида. Вот почему он замер посреди коридора и не смог удержать улыбку и слабое сияние глаза. Наклонившись над раковиной, Леонид умыл лицо, жмурясь и фыркая от воды, храня за закрытыми веками короткое движение чужих губ, образ, который въелся в его сердце в то мгновение, когда взгляды мельком пересеклись на вокзале. — …лекарства у Лены заканчиваются. Ты сможешь за ними зайти? Александра всегда говорила беспокойно. Словно кто-то гнался за ней или обвинял — любое слово звучало как защита достоинства, даже в далеком детстве, из которого в памяти сохранилось больше криков ярости, чем простых разговоров. Ничего с тех времен не изменилось, хотя Леонид и допускал в мыслях, что в нынешнее время был излишне строг. Поделать с собой он ничего не мог, очень часто улавливая в голосе Александры те самые ноты таящейся истерики, какие резали его осколками в возвращенных воспоминаниях, где голос у бывшей императрицы Всероссийской редко бывал мягким и мирным. — Да, конечно же, я зайду за ними в аптеку, — Леонид остановился, услышав уже голос Эдуарда, как и всегда сухой, ровный и потаенно нежный на самой его глубине. — Не волнуйся об этом. Стоило только сделать шаг с последней ступеньки и появиться в дверях гостиной, как Эдуард и Александра одновременно посмотрели на него со стыдливым испугом, хотя Леонид и знал уже почти все о лекарствах, принимаемых Еленой, и ее диагнозах. Не видел причин стыдиться, но Александра все равно каждый раз поджимала губы и закрывалась, не желая вслух говорить о недуге дочери. — Я думал навестить могилу Евгения, — пояснил Леонид, отводя взгляд на окно, за которым слепили глаза сияющие на солнце сугробы. — Мы могли бы выйти из дома вместе. Предложение было почти лишено надежды и даже с губ сорвалось по большей части невольно. Леонид догнал свою мысль, когда заканчивал ее говорить, и следом же нервно прикусил изнутри губу, чтобы отрезвить себя и быть готовым в очередной раз смотреть на спину Эдуарда и слышать отказ. Мир, который между ними негласно воцарился после краткого разговора за чашкой чая, все еще оставался хрупким и шатким — Леонид не рисковал идти по этому мосту напрямик и мог лишь молча кричать с другой стороны. День был благим, и крик его Эдуард все же услышал. Кивнув Александре и быстро поцеловав ее в щеку, он плотнее запахнул толстый длинный шарф на шее и вперед Леонида вышел на мороз улицы. — Я не пойду на кладбище, — от его вздоха под солнце полетело облачко пара. — Провожу тебя до трамвайных путей. Леонид и не надеялся, что Эдуард с ним пройдет хотя бы часть пути, но замечание все равно кольнуло где-то между ребер, и захотелось сразу вернуться на проселочную дорогу, по которой они шли от вокзала, сморенные летней жарой. — Иначе за лекарствами в аптеку не успею. — Ох, — у Леонида вырвалось совершенно невольно, и на губы полезла глупая улыбка, когда Эдуард обернулся, одной рукой толкая дверь калитки перед ним. — Я не против составить компанию. Или… Или если это неудобно, то до трамвайных путей прогуляться тоже буду рад. Они шли совсем рядом по узкой расчищенной от снега тропинке. Видя на пути протяжный заледеневший след пролитой воды, Леонид с трудом переборол детской желание разбежаться и прокатиться по нему. — Удобно, — цепкие пальцы Эдуарда в теплых перчатках ухватили за локоть Леонида, когда он все же поскользнулся на незамеченном кусочке присыпанной снегом лужи. — Под ноги смотреть не забывай. Ты будто зимы не видел, как ты в России ходил? — Так и ходил. Поскальзывался и падал, — усмехнулся Леонид. — Но обычно я дольше всех скользил по льду и гонял потом проигравших по поручениям. Пальцы разжались. Эдуард фыркнул и отпустил его локоть на свободу. — Маленький принц, — прозвучало нежно. По коже как лаской прошлись. Вдохновленный Леонид прикрыл глаза за ресницами и с робкой улыбкой сделал несколько осторожных шагов вперед, дожидаясь идущего следом Эдуарда у округлого сугроба. За смущение, какое настигло его от мягких слов, должно было быть стыдно — он ведь не девушка, чтобы так краснеть, — но с нахлынувшими чувствами бороться было невозможно. Радость от нежности, наполнившей голос Эдуарда, была слишком сильной, чтобы перед ней можно было устоять после стольких дней холода. — Пошли, — сказал Эдуард, смотря куда-то вдаль, но не Леониду в лицо. — Успеть бы на трамвай. — Да. Вон он, идет уже. Шагать было легче, а щеки уже начинали болеть от улыбки и холода. Пусть Эдуард и делал вид, что не заметил чувств Леонида, то было не важно. Алиса всегда говорила подмечать хорошее в людях, и Леонид послушно этому следовал, смакуя в сердце нежность, а не напускную отстраненность. Дружно перепрыгнув через бортик снега, они срезали путь до трамвайных путей и в вагон вошли запыхавшиеся и покрасневшие. Эдуард покачнулся и ухватился за поручень, когда трамвай тронулся с места с тихим звоном, и вежливо кивнул кондуктору. — Ехать несколько остановок, — тихо сказал Эдуард, когда Леонид встал рядом и принялся смотреть в окно на проносящиеся мимо дома. — Лекарства можно только в нескольких аптеках купить, а ту наш знакомый держит. Дешевле выходит. Не будь они знакомы, Леонид бы удивился попытке завязать вежливый сторонний разговор. Во всем, что делал Эдуард, всегда в первую очередь шла прямота. Чувств и суждений, даже воспоминаний, о которых либо говорилось как есть — со всей обидой, либо не говорилось ничего. От этого Леонид порой терялся, но и находил странную легкость. Когда же Эдуард вдруг старался подойти окольно, то Леонид не знал, что ему делать. Как и сейчас, глупо хлопнув глазами и кивнув, понимая всю серьезность лекарств для Елены и цель их пути, но не понимая иного. — Я еще не привык к ценам здесь, — согласился он, чуть поворачивая к Эдуарду лицо. — Но знаю, что эти лекарства недешево стоят. — Главное, что они помогают. — Это правда. И вновь воцарилось неловкое молчание, пролившееся между ними волной. Запоздало Леонид догадался, что, может, стоило ему сказать еще что-то — другое, чего Эдуард, возможно, ждал, но для слов было уже поздно. Шанс пролетел мимо него, замеченный в самый последний момент, да и что говорить, Леонид не знал. Он только в одних словах был уверен, но произнести все еще не мог, сам мучимый собственной нерешительностью. — Еще я хотел бы зайти в редакцию газеты и забрать гонорар, если ты не против. Это быстро. — Почему я должен быть против? — быстро проговорил Леонид, стараясь ответить раньше, чем Эдуард решит взять свои слова назад. — Если ты пройдешься со мной, я буду только рад. Слова вылетели изо рта быстро, напомнившие пушистые семена одуванчика на ветру, но Леонид не смог совладать с собой — счастье разлилось под кожей так бурно, что захотелось прижаться лбом к чужому плечу и сказать себе, что последние недели были всего лишь глупым и дурным сном. — Тогда сделаем так, — Эдуард кивнул. Как показалось, больше себе, но и этого было достаточно. Дорога оказалась еще более долгой, чем предполагал Леонид. И в той погоде, какая опустилась на Париж с самого утра, ходьба была делом неприятным. После трамвая, выйдя на затоптанный грязный снег, Эдуард еще долго вел Леонида вдоль улицы, через мост и по странным серым переулкам, пока они не достигли нужной им маленькой аптеки. Внутри пахло сухой травой и микстурой от кашля, но зато было тепло, и Леонид довольно растирал руки, стоя у маленькой грелки, пока Эдуард забирал лекарства и по пути справлялся у аптекаря о его делах. В окне над крышами домов виднелся шпиль и верхняя площадка Эйфелевой башни, притягивая к себе взгляд и наталкивая на мысли о прогулке на Марсово поле, если бы у них еще не было впереди других дел. В последний раз Эдуард прогуливался с ним по центру Парижа больше месяца назад, и тогда еще Леонид с жадностью рассматривал скрытую в тумане вершину башни. Спустя такое короткое время он вдруг понял, что привык к виду, как привык когда-то к шуму поездов, проезжающих мимо его села все чаще и чаще, иногда поднимая его стуком колес в раннее утро. — Пошли, — колокольчик над дверью зазвенел, когда Эдуард открыл ее и выжидающе посмотрел на Леонида. Холод улицы после хрупкого тепла прошелся иглами по лицу. Редакция, о которой говорил Эдуард, была всего в нескольких кварталах, и было решено идти до нее дальше пешком. Улица стала оживленнее за время, что Эдуард и Леонид пробыли в аптеке, и им навстречу шагали увлеченные своими разговорами и делами люди. С любопытством рассматривая едва ли не каждого встречного, Леонид так увлекся, что сразу и не осознал удивительную для себя вещь — он больше не ощущал себя в этом городе гостем. Шагал спокойно, не пытаясь вжать голову в плечи, как в день своего прибытия, и не впивался в испуге взглядом Эдуарду в спину, боясь потерять его среди толпы. Даже оставшись в одиночестве и ожидании на улице, Леонид рассматривал бродящих по маленькой площади голубей, кинувшихся на крошки хлеба, которые в снег бросила маленькая девочка в черной шубке, и ощущал себя до боли хорошо. До поглощающей душу боли, сотканной из стыда, обиды и неверия, что все может закончиться именно так. — Вот и все, — Эдуард рядом с его плечом возник внезапно, и Леонид вздрогнул, быстро смаргивая набежавшие на глаза слезы. — Можем идти на трамвай. Им оставалось только посетить кладбище, и Леонид с грустью пытался смириться, что совместная прогулка уже перешагнула свою середину, стремясь к завершению. Вагон в трамвае был полупустым, они стояли в нем молча, смотря в окно, и так же молча через минуты направлялись к воротам кладбища. С каждый мгновением тишины гнетущее чувство в душе нарастало, и Леонид внутренне готовился к отчуждению, которое обязано было вернуться в Эдуарда с окончанием этого утра. Снег под их ногами мягко скрипел, пока они шли мимо чужих надгробий, а время утекало. Обычно Леонид всегда спешил вперед — стремясь скорее дойти до нужного, но в этот раз шел за Эдуардом, глубже и глубже погружаясь в нерадостные мысли. Потому и не заметил сперва, что тот остановился. — Что-то случилось? — спросил Леонид после того, как едва не впечатался носом Эдуарду в спину. Им еще оставался один поворот по прикрытой снегом дорожке. — Прежде, чем мы дойдем, я должен сказать это, — Эдуард повернулся к нему с бесстрастным лицом, по которому невозможно было прочитать ничего из того, что могло происходить в голове. Вокруг царило пугающее спокойствие. Единственные посетители кладбища, которых Эдуард и Леонид встретили на своем пути, ушли в противоположную сторону, а больше кроме смотрителя в этот холодный день здесь не было никого. — Сказать что? — вопрос вышел тихим, Леонид даже губы едва разомкнул, чтобы задать его. Эдуард решался еще несколько долгих секунд, прежде чем рвано выдохнул и покачал головой, чем-то напомнив тем самым Алису, которая делала так, расстроенная каким-нибудь проступком. — Зима закончится в любом случае. И я знаю, что ты опять вернешься к своим мыслям о справедливости, мести, Евгении… желании покинуть нас. Протест, что он не желал их покидать — никогда и ни за что — Леонид проглотил. Ради чего, он не знал, но сдержал в себе эти слова, видя, с каким напускным спокойствием продолжал речь Эдуард. Даже с равнодушием, какое было на его лице, многое для Леонида выдавал подрагивающий уголок губ. — И я просто хочу тебе сказать, что поддержу тебя, — единым порывом сказал Эдуард. — Любое твое решение, Леонид. — Ты?.. — Это твоя жизнь. И я был слишком резок. Леонид уже получил эти слова от Владимира, когда тот нежеланно выталкивал их из себя, кивая как казненный. Но даже не смел надеяться, что услышит их и от Эдуарда, а ведь больше Леониду ничего и не требовалось — только знание того, что они будут с ним хотя бы в принятии. Даже вынужденном, ведь Леонид готов был на это пойти. Все слова разом покинули голову, оставляя в ней только медленно падающие с серого неба хлопья снега, а время продолжало идти. Пока Леонид смотрел на кусочек шарфа Эдуарда, колючего и теплого, в ушах начинало звенеть от молчания, а тело погружаться в холод. — Не стоит, — большой палец провел под глазом, стирая так некстати набежавшую слезу. А ведь Леонид даже не заметил, когда Эдуард успел снять перчатку. — Иначе ресницы заледенеют. Прижавшись щекой к горячей ладони, Леонид выдохнул и расслабленно прикрыл глаза, запоминая, как пахла воском и тушью в этот момент сухая рука Эдуарда. Живя в России под крылом Алисы, Рождество Леонид отмечал, как и все их соседи — в скрытой скромной радости, сидя у елки и засыпая под запах хвои и блеск старых потертых игрушек. Сперва к празднику они готовились до Нового года, пока привычка сама собой не сменилась, подверженная требованиям времени, передвинув празднование на первые числа января. С каждым годом интерес Леонида к Рождеству угасал, сопровождаемый всегда далекой забытой тревожностью, а Алиса, сперва стремящаяся делать для него праздник, не заставляла радоваться в минуты грусти. Успевший за десять лет привыкнуть к новому календарю, во Франции к Рождеству Леонид приготовиться не успел — оно наступило рано, и только за несколько дней до праздничной ночи, когда Олег и Эдуард принесли в дом пушистую елку, Леонид понял, что все в этом доме жили по старым традициям. Александра и ее дети продолжали праздновать первым делом Рождество, все еще считая его главным зимним праздником, и без предупреждения окунули Леонида в подготовку. Торжественно поставив елку, они все собрались в гостиной, встречая там сундук с игрушками и алыми лентами, у которого с готовностью обустроилась счастливая Елена, и все пошло своим чередом. Игрушки постепенно развешивались на колючих ветках, тяжелый запах хвои наполнял комнату, а Александра что-то напевала, сидя на диванчике и иногда прерываясь на указания. Стоя рядом с Владимиром и передавая ему очередную игрушку, Леонид вспоминал далекий день, уже наполовину стертый из памяти годами. Жар огня в камине и покрытые зимними узорами окна. Тепло от сидящего рядом Евгения, разговоры взрослых и ожидание волшебства — все это сохранилось в Леониде урывками, разбитыми криками и плачем матери. Он старался не вспоминать, пробовал лелеять боль отстраненно, но все равно возвращался мыслями, задаваясь вопросом, могло ли что-то в ту ночь измениться. Рука Эдуарда скользнула мимо его лица, помещая блестящую шишку на самый верх елки. — Осталось чуть-чуть, — зачем-то сказал он. — Тут что-то разбилось. Осколки на дне, — отозвался Олег и вздохнул. — Лена, осторожно. Эдуард повернулся к Леониду спиной, наклоняясь к Елене и проверяя ее руки. — Ты можешь пораниться, — добавил он, прикрывая сундук и поднимая его. — Я отнесу обратно, а вы заканчивайте. К полуночи гостиная была украшена, и Леонид любовался ею, обхватив себя руками и прислонившись спиной к холодной стене. Эдуард с Олегом куда-то пропали, а рядом с Александрой на диванчике сидели Владимир и Елена и держали ее за руки. Отведя взгляд от этой картины, Леонид посмотрел в темноту за окном. В сердце нещадно боролись жар и лед, заставляя то чувствовать легкое счастье, то горечь и злость. Чувства накапливались, уже не сдерживаемые размеренным семейным занятием, из-за чего Леонид поспешил скрыться в комнате, чтобы больше самого себя не терзать. На утро он долго спал, а сразу после завтрака выбежал из дома под мокрый снег и жадно вдыхал морозный воздух. Там-то его и поймал Владимир, угрюмо привалившись к боку. До Рождества оставалась пара дней. Это было так мало, чтобы привыкнуть, но Леонид старался — ради Владимира, но и больше ради себя, желая, наконец, почувствовать чистое счастье таким, какое было возможно. Их прогулка вышла спокойной и долгой, и в дом они вернулись, когда небо уже начало окрашиваться в теплый оранжевый свет. Проведенные на морозе часы, большая часть которых в молчании прошла у могилы Евгения, Леонида успокоили. Возможно, тому помог Владимир. А может дело было в мыслях, которые крутились у Леонида в голове, когда он ненадолго задержался у маленького портрета на надгробии, признаваясь в своих чувствах, благодаря и прося о прощении. — Ох, Леонид, — Александра вышла к ним навстречу с легкой улыбкой, и после улицы даже свет в ее глазах показался теплым. — Эдуард сказал, что оставил для тебя книгу в своей комнате. Просил забрать. Ничего не понимая, ведь ни о каких книгах они с Эдуардом не говорили, а для рождественских подарков было еще рано, Леонид поднялся наверх, с опаской заходя в пустую комнату. Он оглянулся, смотря сперва на книжную полку, а потом и на стол, где как раз и лежала уже знакомая книга. Почему Эдуард вдруг вспомнил многострадальную «Пленницу», которую Леонид начинал читать еще в России, стало ясно при виде тонкой папки под книгой. Прикрыв за собой дверь, он медленно и нерешительно подошел к столу. Сдвинув книгу в сторону, Леонид потянул за бечевку и раскрыл папку, тут же закрывая следом глаза. С первого рисунка на него смотрел его же портрет. За закрытыми веками Леонид видел отпечатавшиеся в нем линии собственного лица, родинку под губой и аккуратные пятна, так напоминающие следы от смородины. Чтобы открыть глаза, потребовалось время — Леонид сглотнул и с тихим вздохом поднял ресницы, принявшись рассматривать свой портрет. Он был очень похож, и живо представлялось, как эти линии выводил Эдуард, сидя в комнате в одиночестве и вспоминая их первую встречу. Повторяя даже то, что не помнил в себе сам Леонид. Следующим рисунком были сосны и его фигура у одной. Потом часы, потом почти точная копия фотографии, что стояла у Алисы на полке. На каждом листе был Леонид, то силуэтом, то вычерченный до каждой маленькой детали в одежде. Много рисунков, а под ними, на дне папки, лежал сложенный вдвое лист бумаги. Прежде чем взять его, Леонид вытер вспотевшие ладони о штаны и только потом, закусив губу, раскрыл короткое письмо. Взгляд забегал по витиеватому почерку Эдуарда. «Дорогой Леня, Я так давно не называл тебя именно так. Всегда пробовал, как звучит на языке — Леонид, но даже не думал о той мягкости, с какой твое имя может соскользнуть с моих губ, когда никто этого не слышит. Мы были слишком далеки друг от друга, всегда разделенные. То семьями, то странами, то болью, которую не смог забыть я и которая с такой легкостью покинула твою память. Совсем недавно я говорил, что поддержу твое решение, если ты решишь вернуться в свой старый дом и получить то, что твое по праву. Но ты не представляешь, какое облегчение я бы испытал, если бы ты остался. Я знаю, ты считаешь это предательством, но уверен, что какой бы ни была Регина для меня, для своих детей она бы выбрала жизнь. Прошло уже так много лет. Я искал тебя, Леонид. Даже если я этого не осознавал, возвращаясь в Россию, я ехал туда только ради того, чтобы воскресить в памяти твое лицо и редкие, драгоценные моменты детства. Потому что я верю, что это должно было произойти. Не могло быть иного пути, в котором мы бы не встретились. Любовь, должно быть, слишком громкое слово. Я пытался, но так и не смог найти другого, чтобы описать все то, что терзает меня изнутри. Терзало уже тогда, когда я увидел тебя на вокзале. Возможно, терзало все дни, что ты провел рядом со мной. Я…» С последними строчками Леонид в сухом рыдании прикрыл рукой рот и опустился на стул. В комнате темнело, но на белеющем листе буквы были четкими, и Леонид перечитал их еще раз. Потом еще и еще, пока каждая строчка не закрепилась прочно в его памяти так, чтобы ничто не было способно вырвать письмо у него из головы. Леонид не понимал, сколько просидел, сминая пальцами уголки листка, пока с улицы не донесся счастливый смех Елены. За окном виднелся падающий, вернувшийся после зимних дождей, снег. Покидать теплый дом не хотелось, но ничего другого Леонид делать в остаток этого вечера не пожелал. На кладбище часом ранее он уже извинялся перед Евгением за то, что решил отпустить прошлое, что желает попробовать жить в кругу семьи, с людьми, от которых в детстве терпел только беды. Но ведь если бы не Евгений, который сам же пришел в их дом, то и Леонида здесь не было бы. Теперь самым важным было сказать о принятом решении и Эдуарду. — Олег? — Леонид сбежал вниз по лестнице, кутаясь в вещи и уже готовясь выпрыгивать под потемневшее небо. — А где Эдуард, ты не знаешь? Стоявший в дверях гостиной Олег махнул рукой. — В редакцию ушел несколько часов назад, — он пятерней зачесал волосы и задумчиво оглядел Леонида. — Ты на его поиски, как я погляжу, собрался? Тогда иди лучше к Елисейским полям. Там ярмарка рождественская. Эдуард уже несколько лет подряд туда на каток перед Рождеством ходит. Вспоминает. Не хотелось обсуждать с Олегом их прошлое, даже если то и приносило боль — Леонид как никогда ясно понимал, о чем говорилось, но его извинения и горечь были не для Олега. Быстро поблагодарив того за помощь, Леонид практически выбежал на улицу, спеша на трамвай и веря, что сможет найти среди толпы Эдуарда. Было ли то чудом приближающегося Рождества или просто удачей, но ничего Леониду не препятствовало на его пути, и в яркие огни Елисейских полей он влился так скоро, что даже и не ожидал, на мгновение растерявшись. Вокруг него ходили и смеялись люди, играла музыка уличных музыкантов и в воздухе разносился аромат сладостей. Сама мысль отыскать в этом буйстве одного-единственного человека была глупой, разум твердил вернуться домой и дождаться там, но Леонид упрямо шел вперед в сторону, откуда доносился смех громче всего остального. По гладкому льду скользили люди, иногда падая, иногда взмахивая руками и проносясь мимо замершего на краю Леонида. Но даже тут судьба препятствовать ему не стала, потому что перед глазами сразу появился человек, которого Леонид желал увидеть больше всего — Эдуард скользил на коньках, в задумчивости смотря на лед перед собой и аккуратно объезжая особо неудачливых спутников. Огни ярмарки и фонарей вырисовывали его высокую фигуру в подбитом мехом пальто, а головного убора не было вовсе, на что Леонид даже успел рассердиться, ведь, если верить самому Эдуарду, зима в Париже в этом году было холоднее обычного. Светлые волосы блестели от снега совсем как тогда, в далеком детстве, и Леонид вздохнул, погружаясь в прошлое и не замечая того, что вместе с паром своего дыхания выдохнул и чужое имя. Голос его в шуме расслышать было невозможно, но Эдуард вдруг развернулся, останавливаясь посреди катка, и поднял голову, встречаясь с Леонидом взглядом. «Леня?» — он прочитал по губам, когда Эдуард после первой секунды удивления оттолкнулся и заскользил в его сторону. Из-за других посетителей катка Эдуард двигался медленно, иногда пропуская мимо себя людей, но глаза от Леонида не отводил. Лицо у него было спокойным и мягким, и будь на то воля Леонида — он бы обхватил порозовевшие от мороза щеки и прижался в поцелуе к губам. Не имея возможности сделать этого здесь, посреди толпы, он не мог и сказать о главном, ради чего пришел. Когда Эдуарду оставалась лишь еще одно движение, признание само покинуло рот, облеченное в другие слова. — Я остаюсь. — Что? — Эдуард подъехал к нему, ставя одну ногу в тяжелом коньке на твердую землю. Переспрашивая то, что прекрасно расслышал, судя по растянувшей губы теплой улыбке. Улыбнувшись в ответ, Леонид повторил. — Я тоже не смог бы найти другого слова, — он прошептал, надеясь, что мало кто разберет среди стоявших рядом людей, простые слова. — Я остаюсь с тобой, Эдуард.