на краю

      Весь полет он смотрел в окно. Над облаками всегда солнечно. Пышные и белые, они манили упасть в них лицом, как в перину, и забыться спокойным сном. Сном без сновидений, волнений и тревог. Прошло всего несколько часов, как он покинул берег моря, а казалось, что он там и не был вовсе. Воспоминания словно чужие, и было грустно от того, что прекрасные дни его жизни принадлежали не ему. Не могли они быть его. Или могли? Субин потрогал свои волосы — сухие, сдвинул тонкое кольцо на пальце — кожа под ним была светлее, закрыл глаза — босые ноги, лисья улыбка, пальцы вокруг запястья.       Он сжал виски. Самая верная подруга — головная боль — заключила его в крепкие объятия. Соскучилась. Но Субин помнил совсем другие объятия, приносящие удовольствие. Нет, нет, не может все это быть обманом. Нужно взять себя в руки и посмотреть на вещи здраво. Он открыл глаза и увидел, что стекло иллюминатора расчерчено дорожками разбившихся капель, а дальше просто серое ничто. Самолет тряхнуло, загорелись лампочки, призывающие пристегнуть ремни безопасности. Они шли на посадку.       — вы боитесь летать? — женский голос отвлек Субина от созерцания пустоты.       — что?       На соседнем кресле сидела женщина примерно такого же возраста, как его мама. Она взглядом указала на его руки. Субин посмотрел. Правой он расцарапал запястье левой, красные полосы уродливо выделялись на тонкой коже. Он поджал губы и натянул рукав кофты до самых пальцев. Самолет снова тряхнуло.       — не бойтесь, все будет хорошо, — вот бы так и было. — Погода плохая, потому и потряхивает.       — да, спасибо, — кивнул Субин.       Летать он не боялся.       В иллюминаторе показались огни аэропорта, под облаками лил дождь. Самолет тяжело коснулся земли и начал замедляться. Пассажиры зашевелились, некоторые расстегнули ремни безопасности, хотя лампочки над креслами все еще не разрешали этого делать, и стюардесса по громкой связи вежливо просила оставаться на своих местах. Неразборчивый голос пилота сообщил, что они приземлились в аэропорту города N, что погода за бортом откровенно дерьмовая, и поблагодарил за то, что они воспользовались услугами их авиакомпании. Никто его не слушал.       Вместо трапа — сумрачный и холодный рукав, напоминающий кишку, вывел его и других пассажиров в широкий коридор, а Субин просто старался не думать, кем он в этой кишке являлся. Повороты, эскалаторы, ступеньки, повороты, повороты, повороты в конце концов привели их в огромный зал со стеклянным потолком, нагонявшим тоску, где на стремительно бегущих лентах уже весело катались тушки чемоданов. Тот еще аттракцион. Люди толпились рядом, дети носились кругами, собаки лаяли, синтетический голос, объявляющий рейсы, забил все пространство, а лучшая подружка сдавила в объятиях так сильно, что Субину казалось, будто его голова сейчас лопнет. Вместе с болью притащилась злость, они единственные встретили его после долгой разлуки.       Зал прилета был наполнен улыбающимися людьми, кто-то держал цветы, кто-то — таблички с милыми надписями. Субин с трудом протиснул свой потрепанный чемодан мимо них всех. Автоматические двери разъехались в стороны, и аэропорт выплюнул его на улицу. Доброго пути. Пронизывающий ветер взметнул ему волосы и забрался под одежду. Небо окрасилось синим, Субин почувствовал во рту горечь.       Ему удалось довольно быстро поймать такси. Водитель оказался прекрасным человеком и за всю дорогу не сказал ни единого слова. Субин вытащил свой телефон и включил.       Десятки уведомлений разрывали несчастный аппарат — сообщения, пропущенные вызовы, электронные письма и куча всякого спама — все это разом вылилось на Субина, а боль и злость с любопытством заглядывали в экран из-за плеча.       Десять дней назад в чате с родителями два сообщения: он написал, что долетел благополучно, они спросили все ли осталось по-прежнему в том отеле. Но их сообщение осталось тогда не прочитанным и не отвеченным. Да и сейчас ответить на него Субин не смог бы, ведь не был он там. А где он был?       Он набрал несколько слов, написал, что вернулся, все хорошо, заскочит к ним в выходные, и затолкал телефон обратно в карман. Голова раскалывалась, перед глазами плыло, он прислонился лбом к холодному стеклу и стал смотреть на яркие огни, что проносились мимо, растягиваясь нитями серпантина. Его начало тошнить, и он закрыл глаза.       — приехали. — Субин дернулся. Он не заметил, как задремал.       Водитель достал чемодан из багажника и быстро уехал. Смутно вспомнились улыбки и взмахи рукой на прощание.       Ступени, холл, лифт, коридор. Собственная квартира встретила его холодом и затхлостью. Субин снял кроссовки, наступая носками на задники, стащил кофту через голову и бросил на диван по дороге к окну, которое открыл нараспашку. Далеко внизу ползли машины, шурша шинами, и этот звук тоже смутно напомнил ему что-то. Но что?       В холодильнике, кроме воды, ничего не было, но есть и не хотелось. Он достал одну бутылку, пытаясь понять, когда же он ел в последний раз. Белые паруса развевались, стук приборов по тарелкам перемешивался с перезвоном колокольчиков. Где же это было? Никак не вспомнить.       Субин вытряхнул вещи из чемодана и затолкал в корзину для грязного белья. Косметику отнес в ванную, камеру положил в ящик стола. На дне чемодана в складках ткани скопился песок. Откуда он здесь? Субин пожал плечами, застегнул молнию и закинул его на верхнюю полку шкафа.       Часы показывали около полуночи, завтра понедельник. Он поставил будильник на пять дней вперед. Отпуск закончился. И еще что-то закончилось. Но что? Он чувствовал тянущую пустоту внутри себя, тоску и беспокойство. Оно подкидывало ему мысль о том, что надо срочно доставать чемодан, вызывать такси и ехать в аэропорт. Ему надо на самолет, ему надо обратно. Куда обратно? К кому? Здравый смысл отгонял эту мысль прочь, подсовывая другие — душ, сон, будильник, работа, кофе, дела, кофе, дела, дела, дела. Субин вошел в ванную, разделся и включил душ, закрыл глаза и подставил лицо под прохладные струи. Облизнул губы — пресная.       Не одеваясь, он пошел в спальню, шлепая по полу мокрыми пятками, упал в кровать и тут же уснул, завернувшись в несвежие простыни.       ***       Наутро он устыдился своего малодушия. Но, скривившись, поблагодарил свою психику, механизмы защиты которой в виде отрицания и избегания сработали как часы, чего не скажешь о других жизненно важных системах.       Просыпаться не хотелось. Точнее, не хотелось существовать. Шквал различных сигналов от собственного организма придавил к кровати. Он был голоден, хотел пить и в туалет, в ушах все еще звенело от будильника, глаза резал свет из окна, было холодно, потому что он забыл закрыть его вчера, сосед сверху танцевал джигу, иначе как объяснить этот топот над головой, в которую лезли мысли одна другой горче, и Субин был готов кричать и плакать, если бы это не добавило еще раздражителей к и так раздражающей среде. Неужели нельзя выключить это все? Пожалуйста, кто-нибудь, придумайте такую пилюлю, чтобы ничего не чувствовать, потому что он прямо сейчас ощущал себя натянутой струной, которую постоянно дергал сумасшедший пьяный рок-н-рольщик.       Субин застонал и укрылся одеялом с головой, пытаясь погрузить себя в тишину и темноту и оградить от внешнего мира. Но мир внутренний только этого и ждал, и с упоением вывалил на него все, от чего вчера он посмел отказаться. К сожалению, или нет, но он не мог больше сделать так, как делал в детстве — чего не помню, того и не было. Было. И надо признать, что это лучшее, что с ним случилось за последние несколько лет. И жить дальше. Это просто такая обязанность — жить дальше свою жизнь.       Он поднял тело с кровати и пошел в душ. С улыбкой провел пальцем по границе между белой кожей и загорелой, позволил всем воспоминаниям, с этим связанным, пронизать себя. Так легче, чем сопротивляться. Почистил зубы, уложил волосы, надел рабочий костюм и спустился на парковку. В лифте связался с клининговой компанией и службой доставки готовой еды. Надо возвращать себе обычную жизнь, рутина и привычка творят чудеса, как и чашка кофе по пути в офис.       Дни потекли один за другим, похожие один на другой, как песчинки на пляже, что он пропускал сквозь пальцы, сидя когда-то на краю моря. Субин не заметил, как наступили выходные, субботу он провел в офисе, а в воскресенье поехал к родителям.       Его квартира была ближе к деловому району, а они жили в пригороде, в том же доме, где Субин провел свое детство. Мама тепло его встретила, обняла, поднявшись на цыпочки, чмокнула в щеку. Папа тоже обнял, но более сдержано. Они вместе обедали, еда, приготовленная руками мамы, была изумительно вкусной. Родители спрашивали об отпуске, как он отдохнул и сильно ли изменился отель, где они тогда останавливались. И Субин сказал, что почти ничего не изменилось. Ему было легче сказать им это, чем рассказать о том, что он ошибся при бронировании и ему пришлось уехать совсем в другой город и поселиться совсем в другой отель, пусть и с таким же названием, и что он ходил на рассвете на пляж, а обедал в крошечном ресторане, где даже не было меню. И уж точно он не мог рассказать им, что встретил море.       Они спрашивали его о работе, и Субин говорил, что все в порядке, рассказывал про свой новый проект. Родители так гордились тем, что их сын работает в крупной строительной компании и является там непоследним человеком! Он знал, что они даже соседям хвастались, насколько это было возможно при их скромности. О том, что эта работа отнимала у него все силы, все время и всю его жизнь, Субин не рассказывал, так же как и о том, что хотел выбрать другой факультет при поступлении, но не сделал этого, потому что был слишком хорошим сыном, который не хотел разочаровывать своих родителей. Хотя стоит быть честным перед собой и признать, что не только это руководило им. Субин получал удовольствие от внимания родителей, их обожания и уважения, которые не получил бы, не сделай он того, чего они от него ожидали. За это он и расплачивался.       Мама показала ему свой сад, папа приготовил кофе, и Субин уехал от них уже затемно, получив с собой сумку контейнеров с домашней едой. Они, как всегда, стояли на подъездной дорожке, а он, как всегда, смотрел на них в зеркало заднего вида, пока машина не скрылась за поворотом. Они счастливая семья, любой бы так сказал.       И снова понедельник, будильник, душ, кофе, офис — день за днем. Субин начал забывать о том, каково это — иметь свободное время. Мозг был занят, и только иногда в памяти всплывали щемящие воспоминания, поднятые со дна незначительными, казалось бы, деталями. Жемчужинка на цепочке коллеги, унесенные порывом ветра белые салфетки со столика в кафе, босые ноги на странице глянцевого журнала, горький синий, запах воды у реки, но только без соли. Потому что это не море. Как там сейчас его море?       Субин вспоминал его. Первое время хотелось положить сердце в коробку, запечатать и отправить службой доставки, пусть заберет, нет уже сил таскать с собой эту тяжесть, адрес он помнил и не забудет. Хотелось позвонить, услышать голос, услышать, что все хорошо, но у него не было номера. Может это и к лучшему. Вдруг он бы не взял трубку, или взял, но попросил не звонить, или они бы просто молчали, не зная, что сказать друг другу, потому что не знали, кто они друг другу. И могут ли кем-то стать.       Со временем и это все поутихло. Время лечит, так? Нет, оно просто рубцует, и Субин не чувствовал себя тем человеком, что был прежде. Субин не чувствовал себя.       Ему снился детский сон. Не каждый день, но часто. Сестра уходила, он бежал за ней, бежал и просыпался. Пришлось купить таблетки, но они не помогали. Точнее, он просто перестал просыпаться и ночи напролет бежал за ней, но ни разу не догнал, не увидел ее лицо. А утром будильник вырывал из сна разбитым и уставшим. Он плохо ел, под глазами залегли тени, и любая мелочь выводила из себя. Коллеги сторонились его, начальство ворчало, сроки затягивались на недели.