на краю

      Он вздрогнул всем телом, вскрикнул и уперся ладонями Субину в грудь.       — Ёнджун, это я! Все хорошо! Прости, что напугал!       — Субин? — парень тяжело дышал и смотрел на него так, будто не верил своим глазам.       — что ты делаешь? Вода холодная! Где твоя обувь? — он взял его за запястья и почувствовал, как тот дрожит, и повторил: — Где твоя обувь?       — там, — Ёнджун махнул рукой в сторону белой коряги на берегу. Он будто совсем не понимал, что происходит.       Субин повел его под локоть, усадил на корягу, а сам опустился перед ним на песок. Он отряхнул руками его ступни, надел носки и спрятал его ноги под своей курткой, приложив к животу. Ёнджун не сопротивлялся и просто молча наблюдал, как со стороны смотрел.       — твои волосы… — первое, что он сказал и потянулся рукой.       Они перестали быть светлыми. У Субина не было сил и желания поддерживать цвет, и он вернулся к своему родному оттенку. Пряди сильно отросли, и челка падала на глаза.       — ты не узнал меня? — он улыбнулся и провел пятерней, откидывая ее назад.       — узнал, конечно, как я мог не узнать… — «как я мог не узнать», так он и сказал, и в глазах промелькнула искорка радости. — Только не понимаю, что ты здесь делаешь?       — очевидно, что грею тебе ноги, — как же хотелось увидеть улыбку на его губах.       — ты проделал такой путь ради этого? — Ёнджун и правда чуть-чуть улыбнулся.       — я волновался о тебе.       — почему?       Субин замялся. Он не знал, стоит ли рассказывать, как сильно его напугали фотографии, настолько сильно, что он опасался самого худшего. Подбирая слова, он помог Ёнджуну надеть обувь и завязал шнурки на его стоптанных кедах.       — помнишь, я делал снимки? — Ёнджун кивнул и скулы его чуть порозовели. — Я отдал пленку в салон и их напечатали. Я посмотрел.       — ты там призрака увидел что ли? — он рассмеялся. — Из-за этого приехал?       А ведь почти так и случилось. Он увидел призрака своей сестры в улыбке этого парня.       — у тебя все в порядке? — сложно было продолжать: — Я искал тебя и был у твоего дома.       Ёнджун побледнел и весь сжался, прикусил губу, а потом посмотрел на море и еле заметно снова потянулся в сторону воды.       Субин взял его за руки и погладил костяшки большими пальцами:       — тебе надо поставить камеру у двери, — при упоминании двери парень закрыл глаза, — я прогнал того типа, но он может вернуться, малыш, понимаешь?       Ёнджун не слушал. Он крупно дрожал, его дыхание сбилось, и он начал слегка раскачиваться взад-вперед и сквозь зубы замычал, как от боли.       — эй… Ёнджун~и, — Субин попытался обнять его и успокоить.       — я ни в чем не виноват, — ему было тяжело говорить, как будто связки пережало, и сильнее начал раскачиваться, — я ни в чем не виноват…       — конечно, малыш, — он гладил парня между лопаток широкой ладонью, но тот начал дрожать еще сильнее и всхлипывать.       — почему они не оставят меня в покое? Почему?! — рыдания прорвались наружу и волной захлестнули его. — Я что, многого прошу? Я просто жить хочу!       Он вскочил с коряги и бросился к краю воды. Море готово было принять всю его боль, отчаяние и всю его соль, как свою.       — Ёнджун, стой! — Субин схватил его поперек пояса и прижал спиной к себе, а тот бился и брыкался, пытаясь освободиться.       — почему я должен страдать не за свои ошибки?! Я не виноват в том, что мой отец — пьяница, мать бросила меня, а любимый человек использовал!       Море разбушевалось сильнее, его воды посинели и вспенились, а грохот заглушал плач одного маленького человека, который упал перед ним на колени, прося утешения. Субин продолжал держать его в руках, хотя тот уже не сопротивлялся, и тоже плакал, потому что невозможно не плакать, когда чье-то сердце рядом разбивается от боли, как волны о скалы, оставляя после себя только белую пену.       — тише, малыш, тише, я с тобой, я рядом, — Субин и сам не замечал, как шептал все это Ёнджуну на ухо, — ты ни в чем не виноват, ни в чем.       Море все так же бушевало, ветер рвал им одежду и волосы, а сумерки начали топить берег.       — почему ты со мной, Субин? — его голос охрип и ослаб, как и он сам, и держать его больше было не нужно, но Субин не отпускал.       — я чувствую, что это необходимо.       — кому?       — нам обоим.       Становилось все холоднее, солнце почти село, они молчали и слушали море.       — Ёнджун, надо идти домой, здесь холодно.       — там тоже холодно. И я боюсь туда идти, и боюсь выходить оттуда. Один боюсь оставаться, но боюсь, что кто-то придет. Ветки абрикосов стучат в стекло, а мне кажется, что это чьи-то руки стучат, просят, чтобы я открыл. И я надеюсь, что стучит тот, о ком я думаю, но пока я еще держусь за последние ниточки здравого смысла и не открываю окно.       — хорошо, давай останемся здесь, — Субин обнял его крепче.       Крики чаек резали воздух. Они молчали, они очень много молчали. Весь их разговор состоял из пустых слов и наполненного молчания.       — хочешь, чтобы я рассказал? — Ёнджун не повернулся лицом, все смотрел на море.       — если ты хочешь. А я хочу помочь тебе.       — потому что это нужно нам обоим?       — да, это нужно нам.       Снова молчание. Казалось, что он так и не сможет решиться, но он заговорил.       — я приехал сюда почти два года назад. Тощий и загнанный, с одним рюкзаком и почти без денег. Когда я тут оказался, ступил на пляж и дошел по песку до самой воды, то понял, что я на краю. Ты заметил, что в этот город одна дорога? По ней сюда можно приехать и только по ней же уехать обратно? — Субин кивнул, но Ёнджуну это было не нужно, он погрузился в свои мысли и будто не замечал даже, что произносит их вслух: — Дальше только море, а я на его краю, и я могу оставаться здесь, но могу и шагнуть. Всего один шаг — и край останется позади. То, что я могу выбрать, сделать мне этот шаг или нет, успокоило меня. Спустя долгое время я ощутил покой. И так долго он длился, что я забыл даже об этом шаге. Меня здесь не знали, не знали, кто я и откуда, и просто приняли таким, какой я есть. Но прошлое нашло меня и тут.       — в ту ночь?       — да. Тот парень, мы учились в одной школе, он на пару лет старше. Это была обыкновенная случайность. Не толкни он меня тогда, не загляни мне в лицо, он не узнал бы меня, не остался тут и не стал бы преследовать.       — но что ему надо? — Субин почувствовал, как снова начал злиться.       — ты разве не слышал, что он кричал, когда ломился в мою дверь?       Ёнджун горько усмехнулся. Он пальцем рисовал линии на песке, а потом стирал ладонью, словно ничего и не было.       — я говорил тебе, что вырос у моря. В городе еще меньше этого, но там был порт, завод консервов, школа, библиотека в три полки и несколько забегаловок, которые и барами назвать язык не повернется. Дыра, одним словом. Мой отец работал на заводе, но его выгнали за пьянство. Мама работала в библиотеке. Она прочитала все книги на тех трех полках и мне читала вслух, водила меня гулять к морю, рассказывала сказки.       — про лунную дорожку?       — и про счастливый берег. Там не воняло рыбой при западном ветре, жили добрые люди, которые улыбались и любили друг друга, понимали и уважали. И не били. Я слушал ее с восхищением, верил каждому слову и, конечно, хотел оказаться там. И она тоже хотела, и в одну из ночей ушла туда по лунной дорожке.       Ёнджун замолчал, не переставая смотреть на море. Оно успокаивалось, волны лениво накатывали на сушу, стало тише намного. Стемнело, но луна уже взошла и своим призрачным светом осветила пляж, на котором они укрылись.       — как она это сделала? — не понял Субин.       — она утопилась, — Ёнджун сказал это ровно и спокойно. — Пошла по лунной дорожке к счастливому берегу, а через пару дней рыбаки выловили ее разбухший труп. Наверное, сбилась с пути, — он усмехнулся снова, и у Субина мурашки пробежали по спине. — Мне было одиннадцать. Я остался с отцом.       Лунная дорожка серебрилась на глади моря и была длинной-длинной, и шевелилась на волнах, и словно подмигивала и улыбалась. Субин крепче сжал руки вокруг талии Ёнджуна.       — отец подрабатывал. То с рыбаками в море уходил, то на завод на пару смен брали, и всякое такое. Но он почти все пропивал, меня соседи подкармливали, а потом я начал сам подрабатывать. Конечно, в школе меня дразнили за обноски, за подержанные учебники, за то, что я тощий как вобла, а еще за то, что я танцевал. Лет в четырнадцать я увлекся танцами и был единственным парнем в школьной студии, за что не раз бывал битым и не только одноклассниками. Отец, когда просыхал, не раз пытался вправить мне мозги. Однажды я даже попал в больницу после его правок, — и Ёнджун рассмеялся собственной шутке, — но мне было все равно, танцы были единственной моей отдушиной. Пока я не встретил его.       Его. Субин сначала подумал, что это тот тип, который ломился во флигель. Но Ёнджун улыбнулся своим воспоминаниям, и хотя улыбка эта была грустная, она все равно была пропитана чем-то глубоко личным.       — он был старше, уже закончил школу и работал в порту. У него тоже был отец, который тоже его поколачивал, пока не получил в ответ кулаком в челюсть. А еще он был очень красивым и обратил на меня внимание. Он снял комнату в соседнем доме, мы подружились. У него была машина, развалюха еще та, но он подвозил меня в школу по пути на смену, а потом стал забирать после танцев. А потом, перед тем как отвезти домой, он возил меня кататься или в кафе поесть. Я был очарован, правда, никто не ухаживал за мной прежде, и мое сердце прыгало в груди от счастья, какого я прежде никогда не испытывал. Я не сомневался в том, что влюблен.       Субин не знал этого парня, не знал даже его имени, потому что Ёнджун не называл, но испытал жгучее чувство ревности. А еще ему стало обидно, что Ёнджун отдал свою первую любовь тому, кто не берег ее и, похоже, не ценил.       — я закончил школу и стал ночевать у него чаще, чем дома. Конечно, поползли слухи, в маленьком городе все друг друга знают, и все знают всё друг о друге. И если раньше меня жалели, хоть и презирали как сына утопленницы и пьяницы, то теперь начали испытывать отвращение вперемешку с ненавистью. А я искренне любил и просто хотел быть счастливым! И я не понимал, почему окружающие считали, что я этого недостоин. А еще я не заметил тогда, что грязью поливали только меня.       У него опять сдавило связки, и он тяжело сглотнул.       — Ёнджун, ты можешь не рассказывать, — Субин осторожно коснулся губами его виска.       — я еще никому не рассказывал об этом. Может уже пора. Эти воспоминания такие тяжелые, они тянут меня на дно. С ними я не смогу пройти по лунной дорожке… — последнее он сказал очень тихо, но Субин расслышал его. — Он предложил мне уехать в город, сказал, что там мы сможем быть вместе и никто не будет нас осуждать. Я оставил дом, который никогда прежде не покидал, оставил отца, которому ничего не сказал, оставил могилу матери, о которой никто, кроме меня, не заботился, и больше никогда туда не возвращался. Мы уехали на его старой колымаге. Все мои вещи уместились в одну сумку. Впрочем, ничего не поменялось за эти годы, — Ёнджун повернул голову и посмотрел Субину в глаза, — ты сам видел, у меня ничего нет, кроме пары детских рисунков и коробки с ракушками.       — у тебя есть много всего, просто это не надо укладывать в сумку.       — ты же совсем меня не знаешь.       — я знаю достаточно, чтобы понять, что ты добрый и честный. Но жизнь тебе выпала одинокая, и некому было помочь.       Глаза Ёнджуна заблестели, и пара соленых капель скатилась по впалым щекам. Субин только сейчас заметил, как парень похудел и осунулся.       Ёнджун сглотнул и продолжил:       — у нас почти не было денег, мы жили в убогой халупе на окраине, но я был счастлив, по-настоящему счастлив! Я чувствовал себя любимым, и никому не было дела до нашей любви. Со временем он нашел работу в автомастерской, а я затесался в тусовку танцоров, и меня взяли на работу в клуб. Денег стало побольше, мы переехали в квартиру получше, у меня появились приятели и даже друзья. Город показал мне, что в мире много красивого, что существует благополучная жизнь, а не выживание, и я начал мыслить смелее. И стал зарабатывать больше. Оказалось, что если меня отмыть и приодеть, если вытравить запах рыбы и тины, то я могу быть привлекательным, и мои танцы, которым я отдавал всю душу, нравились людям, и их можно было продать подороже. Но несмотря на все это, я всегда спешил к нему, прислушивался к нему, я по нему скучал и скучал по ласке, которой только недавно был окружен. Потому что он изменился, стал раздражительным и замкнутым. Он кривил губы, только разговор заходил о моей работе или моих друзьях, или когда он видел мои новые вещи. Знаешь, я вернулся к тому, с чего начал, — к презрению. Только теперь это презрение стало еще горче, потому что презирал меня любимый человек.       Субин крепче стиснул челюсти и крепче прижал Ёнджуна к себе.       — я хотел бросить танцы, правда, только бы он любил меня! Я сказал, что могу найти другую работу, какую угодно, но он ответил, что я ни на что не способен, кроме как крутить задницей, и пока мне за это так хорошо платят, он готов потерпеть. Это был первый раз, когда он меня оскорбил. Но он извинился, и я простил его. Кроме танцев я и правда ничего не умел, а нам надо было выплачивать кредит за его новую машину, и без моего заработка снова пришлось бы голодать. Только вот он не терпел. Ссоры случались все чаще, он обзывал меня, говорил, что я никчемный, ненужный даже собственным родителям, и что я должен быть благодарен ему, что он меня подобрал и вытащил из помойной ямы. Потом он раскаивался, извинялся, а через пару дней все повторялось. Я просил у него прощения, не знаю за что, но просил. Я отдавал ему все свои деньги и плакал в гримерке на работе. Друзья пытались помочь мне, но я не знал, что сказать им, потому что стыдно было рассказывать. Я начал от них отдаляться, после клуба сразу ехал домой, отказывался от тусовок и встреч.       Ему было стыдно рассказывать… Может быть, и Тиён было стыдно? Чего они боялись? Осуждения? Субин почувствовал новый укол вины: его сестра боялась, что семья не поймет ее.       — однажды в магазине я столкнулся со своим одноклассником. Моя жизнь — просто череда случайных встреч, — Ёнджун невесело хмыкнул. — Мы неплохо общались в школе, можно сказать, были приятелями, я обрадовался. Мы пошли выпить кофе и поговорить, обсудили одноклассников, учителей, всякие забавные случаи из детства. Нам было что вспомнить, ведь мы выросли в одном городе! Но когда я обмолвился, что все еще встречаюсь с тем же человеком, он стушевался, а потом спросил, может ли кое-что мне рассказать. И он рассказал мне о том, чего я не замечал тогда, ослепленный своей любовью. Оказалось, что слухи про меня распускал мой парень, представляешь? — Ёнджун рассмеялся так громко, что эхо разнеслось по скалам. — Рассказывал портовым мужикам о том, как я его обслуживаю, и делаю это даже не за деньги, а за еду. И ведь доля правды в этом есть, — Ёнджун говорил это сквозь смех, — потому что он действительно кормил меня! Только я думал, это потому, что он меня любит, а не за то, что трахает.       Он сорвался на плач. На такой плач, который вопль, который сидит под диафрагмой, пока она не вытолкнет его наружу с уродливым стоном. Субину хотелось найти этого человека, который подобрал одинокого, никому не нужного мальчика и воспользовался его чистым, нежным, первым чувством, и свернуть ублюдку шею. Ведь тот просто тешил свое самолюбие, хвастался перед такими же убогими, как он сам, что такую жемчужину присвоил.       Субин гладил Ёнджуна по волосам, целовал в висок, обнимал, и тот постепенно успокоился, тело его расслабилось, и он обмяк в руках Субина. Истерика схлынула.       — когда я пришел домой в тот день, — он продолжил треснутым голосом, шмыгая носом, — то спросил у него, правда ли все это, потому что я не мог поверить. Он разозлился. Кричал, что я совсем его не уважаю, раз слушаю всякие сплетни. Я кричал в ответ, потому что мне было так больно, что я совсем себя не контролировал. В тот день он впервые меня ударил, — Ёнджун отодвинул челку и показал маленький белый шрам, у самой линии роста волос, — я упал и ударился о батарею. Кровь заливала мне лицо, а я застыл всем телом, не мог пошевелиться, не мог вымолвить ни слова, как будто я опять стал маленьким мальчиком, — Ёнджун опустил руку и волосы снова упали на лоб, скрывая отметину его прошлого. — Он в тот день тоже испугался, отвел меня в ванную за руку, промыл рану, наложил пластырь. Потом он плакал и просил прощения. И я, конечно, его простил. Вот такой я жалкий.       — ты не жалкий! Ты доверил себя человеку, а он предал, и в этом нет твоей вины, понимаешь? — Ёнджун смотрел ему в глаза и слушал внимательно.       — но я мог уйти от него прямо тогда.       — но ты его любил.       — да… Моя мама тоже любила отца, — он отвернулся и замолчал, а Субин все думал о той женщине. Это любовь привела ее на дно или недостаток любви? Он ее не осуждал, но понимал, что не простит, не сейчас, ведь она оставила в одиночестве своего ребенка. — Ты же понял, какое слово написано на моей двери? Я так и не смог его смыть, как, наверно, не смогу его смыть и с себя, — Субин хотел возразить, но Ёнджун продолжил: — Так вот, у меня было всего два партнера за всю жизнь — это он и ты. И я никогда не продавал себя. Разве меня можно назвать шлюхой после этого? — его голос опять задрожал, весь он был как натянутая струна от пережитых страданий и непрожитых обид. — Тот тип, который это написал, как раз один из его портовых приятелей. Возможно, он решил, что, зная о моем прошлом, в котором и нет на самом деле ничего, за что меня клеймить, он может так со мной обращаться и шантажировать! Только зачем ему это?!       — потому что ты прекрасен и желанен, но кроме как шантажом, ему тебя не добиться. — Ёнджун нахмурил брови и помотал головой. — Почему ты не веришь мне? Это правда. Ты красивый очень, добрый, искренний. Когда парень, которого ты любил, понял, что может лишиться такой жемчужины, он же тебя остановить пытался такой же точно манипуляцией. Ведь больше ничего у него не было. — Ёнджун снова начал плакать. Стоило только сказать ему несколько добрых слов, и его море внутри изливалось наружу. Субину было больно от того, насколько мало любви тот получил в своей жизни, что даже поверил, что недостоин ее. — Но ты все равно от него ушел.       — я сбежал, — Ёнджун шептал, как будто рассказывал тайну. — После того, как он ударил меня один раз, у него словно развязались руки. Он стал жесток, он начал пить. Любая ссора, а они между нами случались все чаще, хотя я молчал и не перечил ему ни в чем, заканчивалась тем, что он меня бил, а я замирал и не сопротивлялся. Я пропускал работу, прятал синяки и ссадины, когда это было возможно, мне было больно, но я все равно возвращался, потому что, чем отчаяннее он меня бил, тем отчаяннее потом просил прощения и обещал, что такого никогда больше не повторится. Но это повторялось. А я словно оцепенел, не различал день и ночь, не видел жизни без него, но уже переставал видеть ее и с ним. И казалось бы, что может быть еще хуже? Но хуже может быть всегда, — Ёнджун не переставал плакать, слезы просто катились у него по щекам без остановки. — Оказалось, что, когда он меня бил, он еще и возбуждался.       Субин замер. У него сжались кулаки и челюсти. Он не мог поверить в то, насколько один человек может быть жесток, а другой терпелив.       — знаешь, в тот единственный раз, который между нами был, ты показал мне, что такое нежность, — Ёнджун улыбнулся, а слезы все продолжали капать у него из глаз, и Субин уверовал в том, что в руках у него море, не может в человеке быть столько вод. — Даже в самом начале наших отношений он не был ко мне внимателен, ему нравилось доминировать. У меня не было опыта, не у кого было спросить, и я принимал все как данность. Принимал то, что надо потерпеть, ведь он меня не растягивал, а я узнал, что так надо делать намного позже. Принимал то, что он ведет и управляет, ведь он старше, а не потому, что ему это просто нравилось. Принимал то, что удовольствие в первую очередь должен получить он, а мне нужно было об этом просить и надеяться. Я все это принял и привык к этому.       Субин вспомнил их секс в ту ночь, и все встало на свои места. Ёнджун с удивлением принимал ласку, которую он не просил, но привычно реагировал на доминирование над ним. И если тогда это возбуждало Субина, то сейчас ему тоже хотелось плакать, плакать за этого мальчика, которому внушили, что отдавать себя без остатка нормально, если это ради любви.       — но я не смог принять того, что любимый человек сначала бьет меня ногами, а потом трахает как животное, — Ёнджун больше не плакал, он рассказывал ровно и монотонно, будто все эмоции из него уже вытекли и больше не осталось. — Видимо, надо было довести меня до края, чтобы я наконец понял, что если я не уйду, то он меня просто убьет. Хотя он и тогда просил прощения, и я кивал и улыбался разбитыми губами, потому что не мог говорить. Так продолжалось несколько раз, я не ходил на работу и сидел запертым в квартире, чтобы никто не увидел, как я выгляжу. Однажды он вернулся пьяным в стельку, я заперся в ванной и ждал, когда он отключится. После этого забрал все деньги, которые нашел, взял документы и, в чем был, ушел из дома. Я добрался до вокзала пешком, потому что метро и автобусы уже не ходили, денег у меня было мало, а ждать утра я боялся. Телефон выбросил по пути. Взял билет на ближайший поезд, мне было все равно куда ехать. Так я покинул город, в котором прожил почти пять лет.       — ты боишься, что он найдет тебя? — Хотелось спрятать его, избавить от тревог и страхов, подарить ему тот покой, который он так отчаянно искал.       — сначала боялся. Я ехал автостопом, чтобы на камерах не засветиться. Не вернулся к отцу, испугался, что там он будет искать меня в первую очередь. Да я и не уверен, что отец жив. Мне даже стыдно, что я бросил его, но возвращаться страшно. С другой стороны, семь лет он не искал меня, значит, не так уж я ему и нужен, — он помолчал, снова глядя на море блестящими глазами. Сколько же это сердце имело в себе прощения! Позови его отец сейчас, и Ёнджун пришел бы, забыв обо всем, что было в прошлом, лишь бы получить родительскую любовь. — Здесь я тоже долго оглядывался, — он тряхнул головой и продолжил: — Но спустя столько времени, я боюсь уже не того, что он найдет меня, а того, что потеряю свою новую жизнь. Но это как раз и случилось.       — ничего еще не случилось.       — значит случится. Парень тот молчать не будет, он распустит грязные слухи, обо мне начнут сплетничать, город маленький, все друг друга знают. И даже если слухам не поверят, болтать все равно будут, и слово «шлюха» крепко свяжется с моим именем. На меня начнут косо посматривать, шептать за спиной, а кто-то, шутки ради, захочет проверить, а вдруг правда. А когда спросят — ну что? — интереснее будет сказать, что правда, или ничего не сказать, а многозначительно промолчать и оставить людям простор для фантазии, которым они обязательно воспользуются и состряпают новые слухи. Я через это уже проходил.       — ты тоже можешь говорить!       — кто мне поверит, один голос против десятков… — он снова застонал. — Я не совершал ошибок. Или совершил? — его голос стал похож на бормотание. — Может, моя любовь и есть моя ошибка? Меня никогда не оставят в покое, — он начал заламывать руки, — я надеялся, что все позади, но это была только передышка. И сколько мне еще ходить по краю?..       Ёнджун смотрел на воду, словно там был ответ, словно она и есть ответ.       — ты можешь уехать.       — нет. Хватит бегать. Я устал. Я устал… — он посмотрел на Субина. — Я хочу домой. Ты отведешь меня?       Он стал похож на ребенка, который заблудился и не знал, где его дом и куда ему идти. Да и есть ли у него дом вообще.       Они просидели на берегу много часов. Луна за это время переползла по небу в другое место, а за ней и лунная дорожка, скоро она и вовсе скроется и оставит их в темноте. Море утихло и волны с тихим шелестом набегали на берег. Больше никаких звуков не было. Полная тишина. Иллюзия пустоты. Субин осторожно поднялся на затекших ногах и потянул Ёнджуна за собой. Они медленно пошли вдоль края воды, мимо скалы, к деревянным ступеням у подножья тропы. С вершины холма были видны фонари на набережной и других улицах, но почти все окна домов слепы. Они пошли на свет. В городе идти стало легче, и до флигеля они добрались быстро. Над дверью фонарь не горел, и синеву двери с красной раной на ней было не видно.       — ты останешься со мной? — это первое, что сказал Ёнджун за весь путь.       — я не оставлю тебя.       В темноте они не видели лиц друг друга. Субин смог только заметить, как фигура повернулась к двери, а потом скрипнул замок.       — заходи.       Внутри дома тоже было темно. Субин услышал, как Ёнджун снял обувь и его шаги, а потом у кровати зажегся ночник, заставивший его зажмурится. Глаза быстро привыкли, и Субин осмотрелся. Комната не изменилась, только было ужасно холодно.       — тут холодно, — Ёнджун будто прочитал его мысли, — но у меня два одеяла.       Они умылись по очереди. Часы показывали около двух. Ёнджун дважды проверил, закрыл ли он дверь, прежде чем снять джинсы и свитер и забраться в кровать под два одеяла. Субин сразу притянул его к себе и обнял:       — так ты быстрее согреешься. — Ёнджун теснее прижался.       Они не выключили ночник, и в его слабом свете Субин разглядывал штору на окне у них над головой. Будто не покидал эту комнату и не прошло всех этих месяцев. Но в то же время словно пропасть пролегла между той ночью и этой.       — Субин?       — ммм?       — покажи мне фотографии, — Ёнджун поднял голову и заглянул ему в глаза. Между ними установилось какое-то особое доверие, трепетная бережность, словно каждый из них нуждался в исключительной ласке и нежности, и они хотели дать это друг другу, как знак глубокой благодарности и обещания не навредить.       Субин потянулся к рюкзаку, достал бумажный конверт и протянул Ёнджуну. Они сели, облокотившись на подушки, а парень начал доставать снимки один за другим и внимательно разглядывать. Он улыбался, когда видел знакомые места, котов, случайные фото прохожих и портрет господина Кима.       — у тебя талант, — он запомнил их разговор, и это заставило Субина улыбнуться. — Это я? — Ёнджун поднял брови, вглядываясь в фотографию.       — кто же еще, — было забавно наблюдать за ним.       — не может быть…       — почему? Вот тут ты сидел, и я сфотографировал тебя.       — но этот человек не похож на меня.       — Ёнджун, ты вот такой. Таким тебя вижу я, да и все остальные, скорее всего. Поверь уже, вот доказательство.       Ёнджун еще долго разглядывал снимок и поглаживал пальцем, а потом отложил и взял последние три. Эти фотографии Субин и сам не видел. Вот они оба смотрят в объектив, Субин прикрылся одеялом. Вот Ёнджун повернул голову и смотрит на него, и очень много в этом взгляде. А вот Субин повернулся, и они смотрят друг на друга. Субин улыбается, и на щеках у него ямочки, а в глазах…       — я люблю твои ямочки, — Ёнджун пальцем осторожно коснулся щеки Субина в том месте, где они появлялись, когда он улыбался, — я хотел бы в них жить.       И Субин улыбнулся.       — и голос твой тоже люблю. Такой глубокий, как море, он успокаивает меня.       — море — это ты, забыл?       — не забыл, — Ёнджун улыбнулся, сложил фотографии в конверт, убрал на тумбочку и выключил свет. — Субин?       — что?       — ты уедешь?       Ему очень хотелось сказать, что нет, он не уедет, что он останется рядом, покрасит дверь, установит камеру, приготовит поесть и будет греть всю ночь и все другие ночи своим телом, пока не наступит весна, и потом тоже. Но разве может он это сказать.       — а ты хочешь, чтобы я остался?       Ёнджун долго молчал, и Субин на самом деле знал, о чем он думает, какие сомнения его терзают:       — что мне сказать? Я не знаю, — голос его был грустным.       — скажи, чего ты хочешь?       Он вздохнул.       — я хочу, чтобы ты остался, — сердце Субина забилось чаще, — но я понимаю, что не могу просить тебя об этом.       — я хочу остаться, и теперь я знаю, что ты не против.       Ёнджун не спрашивал больше, хотя Субин на его вопрос так и не ответил. Он снова положил ему голову на грудь и обнял крепко. И было им тепло.