на краю

      Сообщения сменились звонками. Ёнджун с нетерпением ждал, когда его новый неновый телефон завибрирует. Это случалось не каждый день и обычно довольно поздно. Ёнджун уже лежал в постели, читал или смотрел танцевальные практики в интернете, а Субин только возвращался с работы. Он ставил телефон на громкую связь, и было слышно его шаги по квартире, шуршание снимаемой одежды, звук воды в раковине, шум чайника или шипение открываемой банки пива. Все это создавало ощущение присутствия. Ёнджун закрывал глаза и будто перемещался на кухню Субина и видел, как тот держит запотевший стакан, подносит к губам, запрокидывает голову, и как двигается его кадык, когда он делает несколько глотков. Потом он словно стоял в дверях ванной, когда Субин чистил зубы и умывался, провожал его в спальню и садился на край кровати.       Они много разговаривали, им всегда было что рассказать друг другу. Беседы плавно сменялись, одна история тянула за хвост другую, одно воспоминание напоминало следующее. На двоих они прожили уже почти шесть десятков лет и многим могли поделиться, многое были способны понять, примерить на себя без осуждения. Не раз их разговоры заканчивались тем, что Ёнджун долго слушал мерное дыхание уснувшего Субина, лежа в темноте своей комнаты.       Не лишившись сомнений, Ёнджун решил последовать совету Субина и начал снимать свои танцы. Он оставался один в зале после занятий и танцевал то, что нравилось ему, до самой ночи, пока не приходил сторож с недовольным лицом, ворчавший, что ему спать пора и хватит тут уже ноги задирать, негоже мужчине такие выкрутасы делать.       Непривычно было видеть себя со стороны. Камера обнажала все изъяны, даже зеркало не было так жестоко. Ёнджун заметил, что его движения изменились, стали угловатыми, смазанными. Он утратил плавность и уверенность и решил как можно скорее вернуть свою прежнюю форму. Он загорелся танцами, как когда-то в детстве, и у него снова появилась цель, которая, скорее, отдушина.       Старшие ученики стали замечать, что их учитель постоянно задерживался в зале, а когда узнали, что он тренируется, напросились посмотреть. Ёнджун хотел отказать, в танце он был откровенным, а потому уязвимым. Но в этих детях он увидел себя много лет назад, он был таким же жадным до знаний. Иногда он представлял, как могла бы сложиться его жизнь, протяни ему тогда руку помощи добрый человек. Наверное, он не оказался бы сейчас здесь. Но он оказался. И в такие моменты он верил в предопределенность не роковую, а гармоничную. Перенося фокус внимания со своей судьбы на переплетение множества судеб, собственные переживания переставали казаться ему настолько горькими, ведь они не были бессмысленными.       Ребят было немного, пара мальчишек да стайка девчонок. Они сидели тихо в углу зала и наблюдали за ним, потом начали вставать позади и повторять, а потом начали делать самое лучшее, что могли сделать, они стали импровизировать, стали сами творить и раскрываться. Ёнджун украдкой посматривал на них в зеркало и улыбался, потому что видел рождение чистого искусства. Эти мальчики и девочки помогли ему поверить в себя, расслабиться и в удовольствии танца постепенно вернуть свою уверенность в нем.       Их помощь этим не ограничилась. Ребята предложили ему зарегистрироваться в популярном приложении, куда он стал заливать свои видео. Он снимал с приглушенным светом, надевал кепку или маску, все еще опасаясь показывать свое лицо, но постепенно и этот страх стал уходить. Его ролики собирали лайки. Аудитория была маленькой, комментарии положительными, некоторые восторженными, чего Ёнджун совсем не ожидал. Но по мере роста количества подписчиков появлялись и неприятные слова. Он читал их, не вникая в суть, не желая ранить свое нежное, с трудом обретенное желание самовыражения вместо желания самоуничтожения, и удалял.       Кроме импровизаций он начал снимать и популярные тренды, и это оказалось очень весело. Постепенно к нему присоединились ученики, и вместе они выкладывали на свои аккаунты танцевальные челленджи.       Ёнджун в смущении, но с затаенной радостью рассказывал Субину о танцах, о детях, о съемках, лайках и комментариях, в ночи добираясь домой по плохо освещенным улицам. Над дверью его встречал глазок камеры, а на кровати — плюшевый кит. И уже Ёнджун включал звонок на громкую и топал по дому в теплых носках, шумел чайником и чистил зубы, а Субин слушал его и заканчивал вызов, когда тот засыпал на середине разговора, укутавшись в одеяло.       Субин не просил дать ему ссылку на аккаунт, и Ёнджун понимал, что это не безразличие, Субин ждал, когда он будет готов и поделится сам. Показать Субину было страшнее, чем открыть доступ всем незнакомцам интернета, но получить обратную связь от него хотелось сильнее, чем от кого-либо другого. Ёнджун понял, что за пару встреч и сотни минут телефонных разговоров Субин стал для него самым близким человеком, тихой гаванью, после пережитых штормов и крушений. Благодаря Субину даже флигель стал настоящим домом, наполненным хорошими воспоминаниями, сладостным предвкушением и просто теплом от маленького обогревателя.       Так проходили недели. Работа у господина Кима, уроки танцев, практики, записи, общение с ребятами и глубокий, как море, голос Субина в телефонной трубке. Каждый следующий день был чуть длиннее предыдущего, солнце становилось щедрее на свет и тепло. Ёнджун сменил подаренную ему теплую куртку на более легкую, любовно упаковал в пакет и спрятал на антресоль над дверью до следующей зимы, которая обязательно случится с ним или без него.       Так сложилось, что Ёнджун мало общался с коллегами. Он не считал себя настоящим учителем, приходил, когда уроки у всех заканчивались, вежливо отказывался от корпоративов и пятничных посиделок в баре. Было страшно, что ему начнут задавать неудобные вопросы, на которые он не сможет ответить, а у людей появится пища для разговоров, поползут слухи и сплетни — город маленький. Сначала на него посматривали с недоверием, потом привыкли и перестали обращать внимание, здоровались при встрече, прощались у дверей, и этого было достаточно для поддержания дружественных отношений с надежной дистанцией. Он ответственно относился к работе, и дети его любили, потому, когда его пригласили в кабинет директора, он откровенно испугался и, шагая по широкому коридору, утыканному дверями с обеих сторон, судорожно соображал за что ему предстоит отвечать. Никто из учеников не травмировался, родители ни на что не жаловались, журналы он заполнял исправно. В памяти красным флагом позора маячила надпись на его двери, которую он спрятал глубоким синим. Но никакой краской не закрасить память человеческую.       Уроки давно закончились, школа опустела, и было тихо и спокойно. Ёнджуну нравилось быть в школе именно в это время, даже когда он сам был учеником. Утром здание гудело как пчелиный улей, через равные отрезки времени разбиваемое пронзительной трелью звонка, всюду происходили конфликты, явные и скрытые, мелкие и нарастающие, и дети взрослели в этих стенах, накапливая знания иного рода, нежели им предписывали программы и учебники. В этих коридорах и классах, залах и пролетах лестниц, туалетах и раздевалках определялись взрослые жизни нынешних детей на фундаменте того, что они приносили из дома в своих тяжелых портфелях. Вечером же наступал штиль, все успокаивалось и смолкало, и школа становилась просто зданием, дети — детьми, а учителя — людьми.       Ёнджун постучал в дверь в конце коридора, и ему тут же ответили.       — да-да, Ёнджун, проходите!       Директор, сухая маленькая женщина, всегда одетая в опрятный костюмчик и причесанная волосок к волоску, обращалась к нему неформально, видимо, подчеркивая, что занимает он свою должность исключительно по причине ее милосердия. Ёнджун поздоровался и остался стоять у двери, сомкнув руки за спиной, словно он сам был нашкодившим школьником.       — садитесь, Ёнджун, что же вы стоите! Уж не первый год работаете, а все как не родной!       А он и был не родной. Хотя они не многим с ней отличались. Госпожа директор была женщиной одинокой, жила одна, детей не имела, друзей тоже. Но должность позволяла ей создавать иллюзию активной общественной жизни, как и Ёнджуну.       Он присел на стул перед ее большим столом, на котором все бумаги, ручки и карандаши лежали в строгом порядке. Ни одна фотография или безделушка не украшали этот кабинет, даже цветов на окне не было. Эта женщина неопределенного возраста не давала узнать ничего определенного о своей личности.       — Ёнджун, я хотела поблагодарить вас за ответственную работу! Вашими усилиями ученики нашей школы участвуют в различных государственных конкурсах и даже занимают призовые места, что очень ценно для всего города, как вы понимаете! — Конечно, он понимал, город маленький, ничем, кроме туризма, непримечательный, школа тоже крохотная, и никто тут звезд с неба не хватал. — Я очень рада, что наш танцевальный коллектив пригласили на финал конкурса! — каждая ее фраза заканчивалась восклицательной интонацией, будто она читали лозунги с листа и просто не умела разговаривать иначе. Интересно, со своей кошкой, которая у нее точно есть, она так же разговаривает? Ёнджун чуть улыбнулся своим мыслям. — Но дело в том, что учитель, который всегда сопровождает детские группы, не сможет поехать в этот раз по причине болезни, и я хотела попросить вас принять на себя эту ответственную миссию! Я знаю, как для вас это неудобно! Я помню наш разговор, и как вы просили не отправлять вас на выездные мероприятия, но ситуация просто безвыходная! А дети в таком предвкушении, что разочаровать их — сущее преступление!       Она сложила ладони перед собой, словно гребаная Дева Мария, но взгляд ее цепко хватал каждую эмоцию на лице Ёнджуна. А эмоции на самом деле все были у него на лице. Он побледнел, стал цвета белого листа в принтере, рядом с которым сидел. С того дня, как он впервые вышел из рейсового автобуса в этом городе, он ни разу его не покидал. Где-то глубоко, под толщами, на дне, покоилась мысль о том, что если он уедет, то случится что-то непоправимое, то случится что-то страшное. Тут его край и тут его спасение. Здесь ему быть и никак иначе. И эта женщина перед ним знала, что он не хочет уезжать, что он не может уехать, но сомкнула свои красные ноготочки на его горле и сжала, ведь разочаровать детей — сущее преступление. И ведь абсолютная чушь, что ей больше некого попросить! У них целая школа учителей! Настоящих дипломированных специалистов с большим стажем работы и идеальной репутацией! Неужели на нем она проверяла, что может случиться с ней, ведь она тоже много лет не покидала этого города.       — Ёнджун, вы только не волнуйтесь, мой дорогой! Дети маленькие, самая младшая группа, так что с ними будут родители!       Эта новость не была той, о которой не стоит волноваться. Ёнджун опустил голову, прикрыл глаза и поджал губы. Он не мог отказаться, это было известно ему с самого начала, и вся эта сцена с уговорами разыграна, как по нотам, не ради уговоров. Права у него птичьи, и выбора нет. Он кивнул.       — ну вот и славно! Послезавтра автобус будет ждать у школы в восемь утра! Не опаздывайте, детишки будут волноваться! — забила последний гвоздь.       Ёнджун попрощался и вышел в тихий коридор, который сочувствовал ему каждой плиточкой своего пола.       Он вернулся в зал, где танцевала группа его старших ребят, тех самых, что сидели прежде в углу у зеркала. И музыка из колонки лилась такая красивая, что Ёнджун начал танцевать в том самом углу у зеркала. Он закрыл глаза и позволил мелодии захватить его и самой управлять его телом. Музыка звучала для него не снаружи, а внутри, он слышал ее не ушами, но сердцем. И останься она там, то загнила бы, истлела, оставив только смрад и разложение, но отпущенная через танец, вырвалась в зал, отразилась в зеркалах детских глаз, и шлейф ее сохранился запечатленным на видео прежде, чем она унеслась прочь.       Ёнджун остановился и открыл глаза. Он увидел, как его ребята стояли с открытыми ртами и каждый держал в руках телефон. В зале было тихо. И Ёнджун решил, что чему быть, того не миновать, а тягостное предчувствие он оставит в скалах у моря, где хранились все плохие воспоминания, ради этих детей, чьи воспоминания он поможет сделать счастливыми.       Тишину зала нарушили восторженные вздохи, потом хлопки в ладоши и смех. Впервые они увидели его танец без колодок на ногах. Так что гребаная Дева Мария в конце коридора сделала ему непреднамеренное благо, и стоило возблагодарить ее молитвой.       Через час, когда Ёнджун шел по садовой дорожке к своему флигелю, телефон уведомил о входящем сообщении. Ученики смонтировали видео, красиво соединили кусочки с разных камер и ракурсов и слезно просили немедленно выложить его на аккаунт. Ёнджун улыбнулся, они так много делали для него, будто бы он был важным для них человеком.       Остаток вечера он метался. Танец казался слишком личным, была в нем откровенность, которой Ёнджун страшился. Но именно эта откровенность привлекала, приковывала взгляд к каждому его движению. Не зря дети замерли, затаив дыхание. И пусть танец не был подготовлен заранее, выглядел он цельным и гармоничным.       Ёнджун в порыве ткнул «опубликовать», заблокировал экран и улегся в кровать. Всю ночь ему снилось море, оно пело ему песню и просило не покидать. Только утром Ёнджун не вспомнил его мольбы.              ***              В ночь перед поездкой он не мог уснуть, волновался, в горле стоял ком, который не проглотить, не выплюнуть. Этот же ком не позволил ему позавтракать и протолкнуть в себя хоть какую-то еду, и от голода накатила слабость и дрожь. Ёнджун вдруг понял, как сильно он привязался к своему флигелю, к абрикосам за окном, которые продолжали постукивать в стекло ветками, к фотографиям на стене. Он погладил пальцем самую любимую, ту, где они с Субином смотрели друг на друга. Флигель стал ему домом, стал местом, где получалось ухватить пальцами иллюзию безопасности, и местом, где жили воспоминания о теплых прикосновениях. Ёнджун не признавался себе в этом, но он ждал Субина, ждал именно тут, в этом доме, и не хотел его покидать.       Он лег на кровать, обнял кита, нашептал ему все свои страхи и сомнения, а потом подхватил рюкзак и вышел, бережно затворив дверь. Дом — это не стены, дом — это то, чем они наполнены.       У школы уже толпились дети и их родители. Малявки радостно носились по двору, кричали и хохотали, заполняя все пространство своей необузданной энергией. Родители кучкой сбились на крыльце, напоминая нахохлившихся воробьев, в руках стаканчики с кофе, лица помятые. Ёнджуну все были знакомы, его встретили приветливо, но он чувствовал загривком и другие взгляды, подозрительные и липкие. Среди взрослых оказались не только родители, был, например, тот самый парень с почты, старший брат ученика, он широко улыбался Ёнджуну.       Госпожа директор тоже пришла в неизменном костюме даже в выходной день и с идеальной прической даже в восемь утра. Из кремовой сумочки в цвет пальто она достала список и проверила всех поименно, потом передала листок Ёнджуну и махала ручкой в кожаной перчатке вслед уходящему автобусу.       Они были в пути около двух часов. Взрослые мечтали вздремнуть это время, но у малявок были другие планы. Только под конец пути они немного угомонились и прилипли носами-пуговками к стеклам, чтобы разглядеть город, большой и им незнакомый. Особое впечатление производили на них большие магазины и рекламные баннеры.       Финал конкурса проходил в здании школы искусств. Ёнджун старался не отвлекаться от своих подопечных, но не мог не восхититься прекрасным воздушным зданием с широкой лестницей и стеклянной крышей-куполом. Ему вспомнилось, как он в прошлой жизни мечтал учиться в подобном месте. Судьба привела его сюда, только длинной и извилистой дорожкой, а по пути он потерял все, что хотел принести. Ёнджун оглянулся на своих учеников и загадал желание, чтобы каждый из них смог учиться тому, к чему лежит душа, там, куда позовет их сердце.       Малявки выступали в первом отделении. Ёнджун искусал себе губы в кровь и чуть не выломал пальцы от волнения, расхаживая по вестибюлю взад-вперед, потому что сидеть в зале он просто не мог, пока старший брат его подопечного не всучил ему стаканчик с отвратительным кофе из автомата.       — успокойся, я тебя умоляю! — Сам он пил колу. — Им по семь лет, даже если проиграют, завтра уже забудут об этом! А чтобы забыли уже сегодня, сводим их после выступления поесть мороженого и все, дело в шляпе! Ты же учитель, должен знать, чем детские сердца подкупать! — парень рассмеялся.       — я не учитель, — Ёнджун улыбнулся и отпил кофе.       — а кто же? Ты же их учишь.       — у меня диплома нет, я не получил педагогическое образование, — да и никакое не получил, кроме школьного. Ёнджун опустил глаза.       — да ладно тебе, бумажки все это! Главное же, как ты к детям относишься, что делаешь для них! Они же тебя боготворят, в рот смотрят, и не только мелочь, — парень рассмеялся и похлопал Ёнджуна по спине.       После выступления они и правда пошли есть мороженое, а потом родители и дети отправились по своим делам, потому что до начала церемонии награждения было еще далеко. Они все договорились о месте и времени встречи, и Ёнджун остался один.       Погода была довольно теплая и солнечная, весна предупреждала о скором своем приходе. Деревья еще были голы, но газоны начали зеленеть свежей травой. Природа сулила возрождение, обновление и надежду. Ёнджун прогулялся по улицам, заглянул в парк, зашел в магазинчик со всякими милыми мелочами. Он хотел купить что-то для Субина, но не мог ничего выбрать, ни одна вещь будто не дотягивала до него. Усмехнувшись своим дурацким мыслям, Ёнджун купил два одинаковых браслета из круглых камешков цвета морской воды. Один попросил упаковать в коробочку, а второй надел на левое запястье рядом с ленточкой, края которой изрядно истрепались, но лазурь не пропала.       Оставшееся время он провел в кофейне за столиком у окна, наблюдая за городом и отчаянно прогоняя воспоминания о другом городе. Но ничего не получалось. Картинки его прошлого вставали перед глазами, и вопросы, которым не суждено получить ответы, витали в воздухе у него над головой. Как сейчас живут ребята, с которыми он подружился на работе? Все еще танцуют в том клубе, или коллектив развалился? Интересно, они вспоминают о нем? А они искали его, когда он пропал?..       Если честно, Ёнджун не знал, чего бы ему хотелось больше, чтобы они помнили его или забыли. Ведь если забыли, так лучше для них, а если помнят, так будто бы живее он. Ведь мы живем в памяти других людей. Но в одном Ёнджун был уверен — он не хотел, чтобы Дохёк его помнил. Жить в его памяти он не хотел. Не хотел быть униженным, плачущим, запуганным и окровавленным.       Когда на улице зажглись фонари, Ёнджун вернулся в школу искусств. Ученики и родители уже ждали его и заняли место в зале. Было заметно, что дети устали за день, насыщенный таким огромным для них количеством впечатлений.       Их коллектив взял третье место в своей возрастной категории. Ёнджун не ждал от конкурса ничего и был совершенно сбит с толку, когда его вытолкали на сцену вместе с десятком малявок получать заслуженный диплом.       Момент славы был сладок, но краток, и вот они уже едут домой. В автобусе темно и тихо. Пока они были в черте города, дети восторженно щебетали, глядя в окна на светящиеся здания, возбужденные своим первым в жизни триумфом и таким необычным для них днем, отличным от всех предыдущих на их короткой памяти. Но стоило автобусу покинуть освещенную автостраду и нырнуть в чернильную темноту двухполосной дороги домой, как все притихли, убаюканные мерным покачиванием и шумом шин. Ночь окутала их со всех сторон, и только свет фар резал ее чуть вперед, чтобы она тут же сомкнулась снова, восстанавливая свою целостность, дарованную ей до рассвета.       Ёнджун сидел один в первом ряду и неотрывно смотрел через лобовое стекло в одну точку, где белая разделительная полоса сталкивалась с черным небосводом, и было это так близко, что даже страшно, потому что казалось, будто дорога возникала из ниоткуда именно для них, и они упадут в пропасть, если автобус поедет чуть быстрее. Пару лет назад он так же ночь за ночью преодолел много сотен километров и ночь за ночью надеялся, что дорога впереди не возникнет, надеялся, что его знания о мире ошибочны и он не сферичный, а плоский, и край совсем близко, и он с него сорвется. Но оставив позади много сотен километров и много ночей, Ёнджун все-таки достиг своего края и остался на нем жить. И когда после множества поворотов и долгого подъема показалось море, он почувствовал покой, словно и правда вернулся домой, хотя уже давно утратил полноту значения этого слова.       Автобус остановился в школьном дворе, Ёнджун обернулся. В тусклом свете потолочных ламп, которые все равно нещадно резали глаза, родители осторожно застегивали курточки на своих детях и поправляли шапки, а те сонно хныкали и морщили носы. Он подождал, пока салон опустеет, проверил, не забыл ли кто свои вещи, и тоже вышел. Госпожа директор встречала их в том же виде, что и провожала, словно не уходила и целый день провела на ступенях школы. Она профессионально улыбалась родителям, большинство их которых несли своих сонных победителей на руках, а когда Ёнджун отдал ей диплом, то улыбка ее стала шире, но осталась все такой же неживой.       — Ёнджун, вы оправдали мои ожидания!       — это все дети.       — но ведь вы научили их всему!       Он поджал губы и кивнул, не имея никакого желания продолжать с ней разговор, слишком устал, слишком много мыслей и воспоминаний навалилось на него за этот день, он чувствовал их тяжесть так явно, что ломило плечи. А еще в кармане вибрировал телефон, и это мог быть только один человек, тот самый, который поможет ему дойти до дома, разделит на двоих и возьмет большую часть этой ноши. Еще в школе искусств, Ёнджун отправил Субину ссылку на свой аккаунт, где последним, загруженным с разрешения родителей, было видео его танца с детьми после получения награды. Какими яркими и живыми сохранила их камера, остановив время в том моменте! Они не будут такими больше никогда.       Госпожа директор смотрела на него как на интересный образец. Ему не нужно было поднимать взгляд от своих ботинок, чтобы узнать это, ведь он чувствовал, как она препарирует его наживую, не знал только, в чем причина столь пристального внимания, и надеялся ошибиться в своих предположениях. Они попрощались, и Ёнджун поспешил покинуть школьный двор, и вырваться из тонких пальцев этой женщины, и вдохнуть свободно ночной воздух, насыщенный солью.       Запах моря был для Ёнджуна запахом детства. Их дом находился на берегу, и стены снаружи были солеными. Соль пропитывала белые простыни, когда мама сушила их на улице. От отца несло тиной и рыбой, пока он не успевал перебить этот запах дешевым алкоголем. Одежда мамы и ее волосы пахли свежестью моря, жаль, что воспоминания об этом запахе перемешались с вонью разложения. Когда после долгой разлуки Ёнджун вновь вдохнул морской воздух, то почувствовал, что захлебывается им, и ощутил, как щиплет внутри, а значит лечит.       Он спешил домой. После шума и света большого города приятно было вернуться на спокойные извилистые улочки. Ничто не нарушало тишины, кроме его шагов. Ёнджун остановился и затаил дыхание, прислушался. На самом деле звуки были. Скрипели ветки деревьев, ветер свистел в проводах, на соседней улице проехала машина, залаяла собака, хлопнула дверь. И был еще один звук, который никогда не прекращался — шум моря — он был всегда, как в ракушке, приложи к уху и услышишь. Море было рядом, оно было живое. Ёнджун закрыл глаза и растворился. Ночь разрешала такие шалости, она всегда была милосердна и добра, все понимала и все прощала.       Ёнджун открыл глаза и зашагал дальше, все выше и выше, с улыбкой на лице. Ему нравилось вот так растворяться, быть никем и быть всем. Зыбкость реальности, воплощенная в мелочах и замеченная им, обретала красоту безвременья, белая пена дней оседала, и раскрывалась глубина жизни. В такие моменты Ёнджун чувствовал, что познал сакральность сущего. А потом сам смеялся над собой.       Он уже доставал ключи, когда снова завибрировал телефон.       — привет.       — привет. Как дела?       Ёнджун запер дверь изнутри и разулся.       — я только что вернулся домой. Если честно, очень устал. Как у тебя?       — тоже только что с работы пришел.       — сегодня же суббота.       — можешь сказать это всем делам, которые я пытаюсь закончить побыстрее.       Субин не раз упоминал, что постепенно передает свои проекты. Он ни разу не говорил, что это значит, но Ёнджун надеялся, что это значит именно то, чего он так сильно хотел. Иногда его посещали и неприятные мысли. Он боялся, что наступит момент, когда Субин скажет, что бросил все ради него, и скажет это не с радостью, а со злостью и разочарованием. Потому Ёнджун не давил, он не хотел нести ответственность за решение другого человека. Но и не скрывал, что скучает. А еще он думал о том, что бы он ответил, предложи Субин переехать к нему. И хорошо, что Субин такого не предлагал, потому что только мысль снова оказаться в зависимости от другого человека, пусть и того, кто очень нравится и нравится взаимно, вызывала у него ужас.       — мне жаль, что тебе приходится так много работать.       — не переживай, — Субин улыбнулся, — я и раньше постоянно торчал в офисе в выходные. Но последние часа два я откровенно залипал на видео в твоем профиле.       Ёнджун почувствовал, что у него начали краснеть уши. Он, как обычно, поставил звонок на громкую и лег на кровать, уткнувшись пылающим лицом в плюшевого кита.       — последнее видео очень милое, — продолжил Субин. — Это твои ученики?       — ага, они сегодня взяли призовое место на конкурсе.       — поздравляю! Они большие молодцы, и ты тоже!       — я не хотел ехать, я никогда раньше не ездил на конкурсы с детьми, но все прошло хорошо.       Ёнджун отпустил кита, задернул занавеску на окне, сморщился, потому что так и не срезал ветки абрикоса, и они снова постукивали в стекло, и включил лампу у кровати. Комната сразу стала уютнее. Он нашел на стуле свои любимые теплые носки и надел.       — почему не ездил раньше?       Еще никому он не рассказывал почему. Сложно было ответить, облечь в слова все то, что в голове его было логично и стройно. Молчание затягивалось, Субин терпеливо ждал, и они слушали дыхание друг друга, и это успокаивало.       — я боялся уезжать. — Почти как нырнуть. Задержать дыхание, сделать рывок, почувствовать прохладное давление со всех сторон.       — понимаю. — Почти как вынырнуть. С силой развести руки, устремиться к свету, вдохнуть воздуха целые легкие до рези, до боли.       — я впервые уехал отсюда за несколько лет. И все обошлось, — Ёнджун улыбнулся своим страхам. — Да, большой город закидал меня воспоминаниями, но я понял, что даже немного скучал по этой энергии, движению. Все такое разное! Люди живут так ярко, красиво и быстро!       — и быстро выгорают.       — ну не все…       — многие. Город много дает, но забирает твою душу. Как дьявол, — Субин сказал последнее зловещим голосом, и они вместе рассмеялись.       Субин на первый взгляд казался очень серьезным взрослым, но стоило улыбке коснуться его лица, как он превращался в ребенка с этими его невозможными ямочками на щеках! Он мило округлял губы, показывая передние зубы, и Ёнджун готов был поклясться, что он напоминал зайчика в эти моменты. Причем рассмешить Субина могла любая ерунда, даже такие шутки, которыми Ёнджун дразнил своих малявок в школе. Тогда он смущался, тянул гласные и становился еще более очаровательным, а Ёнджун убеждался, что он втрескался в этого человека крепко и безвозвратно.       — а почему в этот раз поехал? — смех еще звучал в голосе Субина.       — директриса надавила.       Перед глазами всплыл образ этой маленькой сухой женщины с идеальной прической, ногтями и сумочкой в цвет пальто, идеальной улыбкой, помыслами и поступками. Идеальный фасад идеального дома, все скелеты в шкафы надежно спрятаны, в их существовании сомневаться не приходилось, ведь она все равно оставалась человеком, пусть и облеченным в идеальную иллюзию.       — ты не мог отказаться? — смех совсем пропал, и Ёнджун тут же заскучал по нему.       — она не могла заставить меня насильно, я же не раб, — он попытался пошутить, — но у нее есть рычаги влияния,— Ёнджун вздохнул, принимая свой провал, не мог он увильнуть от разговора, да и хотелось с Субином быть честным и рассказать ему все. Перед ним быть слабым не стыдно. — Меня взяли работать без образования, я только школу закончил, у меня нет всех необходимых документов, живу на съеме, но госпожа директор смогла как-то все провернуть и устроить меня. Проявила милосердие, подала руку убогому и все такое, сам понимаешь.       — будь она милосердной, не стала бы пользоваться своим влиянием.       Прозвучало жестко. Субин был зол. Он очень остро реагировал на несправедливость, и в такие моменты переставал быть милым зайчишкой и становился похожим на свирепого пса, готового рвать в клочья. И Ёнджуну было жаль его в такие моменты, хотелось успокоить, утешить. Он знал, что за этой злостью, прятался маленький мальчик, которого несправедливо обидели. Чувствовать это тяжело, жить с этим тяжело, лучше бы Субин отпустил свою злость, простил, забыл. Но Ёнджун знал, как это сложно, потому что сам был таким мальчиком.       — не злись, зайчонок, — Ёнджун сказал это со всей нежностью и надеялся, что современные технологии передадут за сотни километров хоть малую ее долю адресату. — Скорее всего, до нее дошли слухи, и я ее не виню, она же директор школы, должна быть на страже морали и нравственности, я все понимаю.       — чушь! — Субин горел злостью, и ласковое прозвище и нежные слова не потушили его пожар. — Ты ни в чем не виноват! Ты жертва! — он осекся, потому что знал, как Ёнджун не любил это слово. — Прости, прости, малыш, я случайно, само вырвалось, черт…       Он застонал, смущенный своей неловкостью, и снова стал зайчишкой.       — все в порядке, — Ёнджун улыбнулся, — я понял, и я ценю, что ты заботишься обо мне, зайчонок.       Повисла пауза, и Ёнджун улыбался, потому что словно перед собой видел, как Субин осмысливает услышанное.       — зайчонок? — наконец до него дошло.       — да, — Ёнджун тихо смеялся.       — почему это?       — не нравится?       — что? Нравится! — сказано было поспешно и с жаром, не соответствующим совсем прозвищу. — Просто непривычно, ты всегда называл меня только по имени…       — а теперь буду так. Можно?       — можно. — Смущать этого большого серьезного парня было таким удовольствием, и Ёнджун себе в этом удовольствии не отказывал. — Так почему?       — почему зайчонок? — произнести это слово как можно больше раз.       — да…       — я расскажу тебе, когда увидимся.       — эй! Так не честно!       — просто не хочу по телефону, — Ёнджун не переставал веселиться.       — хитрый лис…       — что? Как ты меня назвал? — он сел на кровати и ткнул себя пальцем в грудь, будто Субин мог увидеть это.       — хитрый лис!       Ёнджун расхохотался и упал обратно на кровать. Он смеялся до слез, потому что Субин сказал это с такой очаровательной обидой в голосе, он почти видел, как Субин надулся. Из динамика телефона тоже стал доноситься смех.       — я смеюсь просто потому, что смеешься ты! А не потому, что ты, хитрый лис, обманул меня!       — ты такой зайчишка, я не могу, хочу затискать тебя, ей богу!       — еще кто кого затискает…       В его голосе проскользнула такая интонация, от которой Ёнджун поджал пальцы на ногах, сглотнул тяжело и сменил тему:       — какое видео тебе понравилось больше всего?       Субин ответил не задумываясь:       — последнее, где ты танцуешь один. Ты на нем настоящий, живой, такой, каким я тебя вижу, красивый до умопомрачения, свободный и сильный, но нежный и ласковый, и я хочу тебя защищать, чтобы никто не посмел сделать тебе больно, и ты сиял, как море в лучах солнца.       — значит, ты стал моим солнцем. Пока ты не появился, я так не танцевал.       Они молчали и слушали дыхание друг друга. Ёнджун закрыл глаза и ощущал почти физически тепло и тяжесть тела Субина рядом, будто он лежал на кровати, в этом маленьком флигеле, затерявшемся в саду абрикосовых деревьев на самом краю его мира.       — мое море.       — мое солнце.       Четыре слова, сказанные шепотом на огромном расстоянии, соединили обещаниями их сердца.       — мы такие сладкие, — простонал Ёнджун.       — до тошноты, согласен.       И смехом скрепили души.       Ёнджун смотрел на фотографии на стене. Странно вспоминать то время, когда их не было и стена была просто белая и пустая. Так и его жизнь здесь без Субина была светлой, почти белой, вполне благополучной, но пустой. Не было томительного ожидания сообщений и звонков, не было трепетного восторга от его глубокого голоса в трубке, не было воспоминаний о его улыбке, ямочках на щеках, мягкой коже и о том, как он касается, как он только умеет нежно гладить, бережно обнимать и горячо любить. Ёнджун прикусил губу.       — что ты делаешь?       Он еще и мысли на расстоянии читает…       — смотрю на фотографии.       — мои?       — да.       — я тоже. На одну.       — откуда у тебя? Ты оставил их все здесь.       — у меня есть пленка, напечатал еще.       В век цифровых технологий они умудрились ни разу не созвониться по видео, но держали рядом с кроватью фотографии на бумаге.       — на какую ты смотришь?       Голос Субина стал ближе, еще глубже, и Ёнджун с удовольствием тонул в нем:       — на ту, где мы вместе, сидим на твоей кровати и смотрим друг на друга. Я накинул одеяло, потому что голый, а на тебе рубашка, которую я сам на все пуговицы застегнул после того, как сам же их расстегнул чуть раньше. И я смотрю на эту рубашку на фотографии и хочу спустить ее с твоих плеч и увидеть их снова. Как думаешь, что я хочу сделать еще сильнее?       — что? — Ёнджун снова крепко прижал к себе кита и так же крепко сомкнул веки.       — я хочу прикоснуться к тебе. Хочу почувствовать тепло и мягкость твоей кожи и то, как ты вздрагиваешь от моих прикосновений.       И куда делся тот застенчивый зайчишка? Ёнджун чувствовал, как жар разлился по телу, опалил скулы и свернулся клубком внизу живота. А Субин не останавливался:       — я часто вспоминаю ту ночь, так часто, что у меня закончился лубрикант на прикроватной тумбочке.       Они еще никогда не разговаривали по телефону о таких откровенных вещах. Если честно, они вообще не разговаривали о той ночи. Но Ёнджун тоже часто ее вспоминал, возможно, так же часто, как Субин.       — я вспоминаю, как ты тяжело дышал мне в ухо, когда я посадил тебя на стол, как ты обхватил меня ногами, прижался ближе, и я почувствовал доказательство твоего возбуждения. Я вспоминаю, как ты взял меня за руку и повел к кровати, как забрался на колени, и мне нечем было дышать, потому что я камнем шел на дно самого глубоко и желанного моря.       — море — это я.       — море — это ты.       — ты гребаный поэт, Чхве Субин. Мы потрахались той ночью, а ты рассказываешь про море.       Ёнджун услышал смешок в трубке, и ему до одури захотелось увидеть эту кривую улыбку на губах Субина, которая не рождала ямочки на щеках, но порождала внизу его собственного живота желание скулить, просить и подчиняться.       — море — это ты.       — море — это я.       Для него Ёнджун был готов быть кем угодно. Жизнь ничему его не научила. Даже страх не мог соперничать с той страстью, которую Ёнджун в себе давил, которой стыдился, которую, так говорили ему раньше, мать оставила ему в наследство.       — может, я и гребаный поэт, Чхве Ёнджун, но не думай, что мне не хотелось кончить тебе на лицо, когда ты стоял передо мной на коленях с членом во рту и плакал от удовольствия.       Ёнджун сжал колени и судорожно вдохнул.       — не думай, что мне тоже этого не хотелось, — он зашептал, — не думай, что я не вспоминал, каким голодным взглядом ты на меня смотрел, как жадно целовал, нежно гладил, мокро вылизывал и сильно толкался.       — блять, малыш, я так сильно хочу тебя снова.       — если так сильно хочешь, приди и возьми.       — ты хитрый лис, — голос Субина звучал затравленно.       — я неудовлетворенный лис, и если ты не прекратишь возбуждать меня… — плаксивые слова срывались с его губ, и было бы стыдно, если бы не было так мокро.       — потрогай себя. — Ёнджун вздрогнул, острая волна возбуждения прошила его, память подкинула яркие картинки, ведь эти слова уже говорили ему. — Ну же, малыш, я хочу услышать тебя.       — мы что, будем делать это по телефону?       — а ты хочешь по видеосвязи? — Субин низко засмеялся, а Ёнджун почувствовал, как заливается краской его лицо, шея и уши, и горячо ему стало не только в паху. — Ты же хочешь, да, Ёнджун~и? Хочешь, чтобы я прикоснулся к твоему члену и сделал тебе приятно?       — дааа…       — потрогай себя и представь, что это я.       — а ты сделаешь то же самое?       — сделаю.       — а потом ты сделаешь это со мной по-настоящему?       — обещаю, что так тебя затрахаю, что ты не сможешь сам попить воды, и мне придется поить тебя ртом.       — блять, ты гребаный извращенец…       — я думал, я гребаный поэт, — Субин снова рассмеялся, ему все это время было весело, пока Ёнджун изнывал от желания.       — ты не зайчик, я ошибся.       — а кто же я? — голос был скорее, как у змея в райском саду.       — кролик.       — для тебя я буду кем угодно.       — звучит ужасно пошло, — Ёнджуну было уже не до смеха, — но и я сделаю для тебя все, что попросишь.       — я уже попросил, — в голосе вместо смеха проявился приказ, — не заставляй меня делать это дважды.       Ёнджун заскулил губу, расстегнул джинсы и запустил руку под резинку трусов. Он сжал свой член и начал двигать сначала медленно, а потом быстрее, и все это время слушал глубокий голос Субина, который говорил ему нежности вперемешку с пошлостями, постоянно хвалил его и обещал, обещал, обещал… Ёнджун перестал сдерживаться и стонал в голос, второй рукой сжимал простыни и напрягал бедра, толкаясь в собственную руку. Краем сознания он заметил, как слова Субина в трубке стали рваными, дыхание у него сбилось и доносились хлюпающие звуки, которые ни с чем не спутать.       — Субин, — он жалобно тянул гласные.       — я тут, малыш.       — нет, тебя тут нет, — Ёнджун капризничал и нисколько этого не стеснялся, — когда ты приедешь? Я так скучаю по тебе, ты нужен мне тут, я хочу, чтобы ты делал со мной все эти вещи…       — скоро, я обещаю. Скоро я приеду, и первое, что я сделаю, заставлю тебя кончить.       — заставишь?       — да. Кончай, малыш, давай, будь хорошим для меня.       Ёнджун задрожал, натужно застонал и кончил. У него покалывало все тело, жар волнами гулял под кожей, в ушах шумело, но он услышал стон Субина в трубке. Они оба тяжело дышали, и каждый боялся нарушить молчание. Трубка лежала рядом, и секунды неумолимо бежали вперед.       — мы извращенцы, — Ёнджун не выдержал первым.       Субин засмеялся:       — а мне понравилось. Не нравится только, что я не могу обнять тебя, потому что после секса люблю обниматься.       — хорошо, что у меня есть кит.       — когда я приеду, он отправится в шкаф.       — ревнуешь к плюшевой игрушке? — Ёнджун потянулся за салфетками.       — ты даже не представляешь…       Он чувствовал себя странно, но не ощущал смущения или стыда, что часто случалось с ним прежде. С Субином все было естественно, с ним все было нормально и правильно.       — нам надо в душ.       — мы будем мыться вместе, когда я приеду.       — у меня маленький душ, вдвоем не поместимся.       — я все решу.       И Ёнджун не сомневался в этом.       — спокойной ночи, Субин?       — спокойной ночи, Ёнджун.       — мое солнце.       — мое море.       И тепло было до рассвета.