на краю

      Ёнджун проснулся поздно, на часах было чуть больше полудня, день выдался солнечный.       События вечера пронеслись у него перед глазами, и Ёнджун спрятал улыбку в ладонях. При свете дня воспоминания о том, что они с Субином сделали вчера, ужасно смущали, но не перестали быть пугающе приятными. На самом деле Ёнджуну хотелось это повторить…       Он потянулся к телефону, он всегда делал это, когда просыпался и часто находил от Субина милые сообщения, а если их не было, писал первым. Маленькие совместные привычки тонкими нитями связывали их сквозь километры расстояний.       На экране он увидел значок уведомления, сердце привычно дрогнуло от радости, только зря, сообщение было не от Субина. Ёнджун нахмурился и разблокировал телефон. Незнакомый аккаунт прислал ему ссылку.       Первым желанием было отбросить телефон от себя подальше, как если бы он превратился в ядовитую змею. Вторым — удалить сообщение, не читая. Но Ёнджун, конечно, перешел по ссылке.       Дыхание сбилось, когда он понял, на какой сайт попал. К горлу подкатил горький ком, когда он понял, что увидел.       Ссылка привела Ёнджуна на порносайт. Надпись под видео рваными фразами описывала, что он там увидит — скрытая камера, нежный мальчик, развратные шортики, минет, подчинение — дальше он не смог прочитать, буквы прыгали перед глазами, а видео запустилось автоматически. Качество было плохое, комнату на экране освещала только лампа рядом с диваном. На диване сидел мужчина с банкой пива в руках и, хотя его лицо скрывалось в тени, Ёнджун сразу узнал его. Затошнило сильнее. В кадре показалась чья-то спина, и мужчина жестом поманил человека к себе. И не надо было дальше смотреть, чтобы узнать, кто этот человек, но Ёнджун смотрел, сжимая телефон до побелевших костяшек. Тонкая фигура с короткими светлыми волосами в шелковистой пижамке жемчужного цвета.       Он купил эту пижаму в магазинчике недалеко от работы, потому что она показалась ему милой. Длинные рукава свободной рубашки наполовину скрывали его пальцы, а шортики были короткие с оборочками по краю. Да, пижамка была девчачья, но Ёнджун знал, что выглядел в ней красивее, чем любая девчонка с пышными формами. А еще он знал, что выглядел в ней нежно, и надеялся побудить любимого человека нежно с собой обращаться. Но он ошибся. Когда он показался в ней Дохёку, то сразу понял, что только возбудил его. Лицо мужчины разрезала хищная улыбка, и он сказал: «Выглядишь как самая дорогая куколка». Видео было без звука, но Ёнджун хорошо помнил эти слова.       Ролик длился почти час, одним кадром, с одного ракурса, без монтажа. Ёнджун посмотрел его целиком. Вот он стоит спиной к камере опустив голову, а вот уже опускается на колени и расстегивает чужие джинсы. Его голова двигается вверх и вниз, то быстрее, то медленнее, рука мужчины держит его за волосы и управляет, в другой руке пиво, и мужчина время от времени отпивает глоток. Потом Ёнджун поднимается и снимает шортики, как ему велели, и отбрасывает их в сторону. Он никогда больше не наденет их, никогда, потому что нет смысла пытаться показать свою нежность, когда вместо нее человек способен видеть лишь пошлость.       За весь ролик лицо Ёнджуна в кадр ни разу не попало. После того, как он отсосал Дохёку, его уткнули в спинку дивана, и после этого положение значительно не менялось. Когда видео закончилось, Ёнджун невесело рассмеялся своей удаче. Но даже удача у него была ущербная, ведь тот, кто ему эту ссылку прислал, узнал его, а значит смогут узнать и другие.       Он вытер глаза кулаком и снова посмотрел на экран. Запись была загружена давно, Ёнджун еще тогда был с Дохёком. Тот часто уговаривал сделать хоумвидео, но Ёнджун никогда не соглашался. Оказывается, сделать это можно и без согласия. Сколько еще таких роликов гуляет по интернету? Сколько людей видели их и могут увидеть? Сколько раз он был причиной чьей-то отличной дрочки?       Ёнджуна опять затошнило, он прикрыл рот ладонью и едва успел добежать до унитаза. Его вывернуло до горькой желчи, но легче не стало. Он сидел на холодном кафельном полу и смотрел в стену. Перед глазами снова и снова появлялись кадры из видео. Со стороны это выглядело еще хуже, чем в его воспоминаниях. Но еще хуже было то, что он позволял так с собой обращаться. Хотя и это не предел, было кое-что еще хуже. Он понял, что в нем тогда раскрылись, расцвели и сохранились кинки, которые он перенес на свои отношения с Субином. Ему опять стало тошно. Ёнджун обхватил себя руками, застонал и лег на пол, свернувшись калачиком в своей тесной ванной. Он чувствовал себя искалеченным, покореженным, неправильным и жалким, недостойным ласки и заботы, недостойным того, чтобы его любили, недостойным существовать.       Ёнджун замерз. Он поднялся и осторожно сел. Потом неуверенно встал на ноги и вышел из ванной. Солнце уже не заливало комнату своим светом, но его лучи продолжали освещать сад, и голые ветви абрикосов выделялись на фоне яркого неба. Ёнджун надел штаны, укутался в растянутую кофту, но не притронулся к теплым носкам. Он снова взял телефон и забрался на стул, поджав под себя холодные ноги.       Удалить ссылку и заблокировать аккаунт, с которого пришло сообщение, ничем не поможет, но Ёнджун все равно это сделал. Ему очень хотелось позвонить Субину, услышать его глубокий нежный голос, хотелось обмануть себя, будто все хорошо и ничего не случилось. Но он не смог дотронуться до имени Субина в телефонной книжке, так же как не смог дотронуться до носков, которые тот подарил. Потому что сделай он это — и запачкает его, светлого, чистого, доброго, своим прошлым, своей порочностью, просто собой.       Ёнджун продолжал сидеть на стуле, не меняя положения, пока свет менял комнату, а когда начало смеркаться, надел свою старую куртку и пошел к морю, на самый его край.       Он просидел на берегу до темноты. Слушал шум набегающих волн, вдыхал соль, но облегчение не приходило. Он не плакал, не думал о прошлом или о том, что будет дальше. Какая разница? Он своей жизни не хозяин, выбор он может сделать только один, и этот выбор раскинулся сейчас перед ним, шевелился, шуршал, шептал. Небо было затянуто тучами, а все его мысли собрались в одну — вот бы вышла луна. Но она не захотела. Даже она не захотела.       Ёнджун ничего не чувствовал — холода, который забрался под его тонкую куртку, под кожу до самых костей, голода, хотя не ел со вчерашнего дня, боли в мышцах, которые затекли от неудобного положения. Но потом неожиданно вспомнил, что завтра понедельник, и ему надо на работу к господину Киму, а потом в школу. Смешно, как подобные мысли заставляют нас порой двигаться дальше.       Он вернулся домой, запер дверь, почистил зубы и лег спать.              ***              Будильник вырвал из беспокойных видений, в которых Ёнджун искал дорогу, но она ускользала у него из-под ног. Когда он открыл глаза, то с надеждой подумал — а может всего этого не случилось? Может то видео — это сон, который мучал его ночью? Но это случилось, он помнил. И даже отсутствие сообщения не доказывало обратного, ведь он удалил его, и это тоже хорошо помнил.       Телефон завибрировал. Этот звук по утрам обычно радовал Ёнджуна, ведь это мог быть только Субин с милым пожеланием доброго дня. Но вчерашний день напомнил, что случиться может то, чего не ждешь, и зря Ёнджун забыл об этом.       Он посмотрел на экран. Это правда был Субин, и слезы подступили к глазам. А как было хорошо ничего не чувствовать! Теперь же хотелось рассказать ему все, пусть он спрячет его от этого ужаса, который никак не оставит!       Субин и правда пожелал хорошего дня, извинился, что не звонил вчера, потому что был у родителей, и даже поддался на их уговоры и остался ночевать в своей детской комнате. Он шутил и писал милые глупости, отчего Ёнджун млел и таял, и не мог понять, за что такой зайчишка полюбил его. Ведь, кажется, Субин любил его по-настоящему. Они об это никогда не говорили, слово это не называли, но разве его поступки, его забота и нежность не говорят за себя сами? Говорят. Но слова должны быть произнесены, слова определяют.       Пьяница утопленница сирота куколка шлюха край       Море море море       Мое море       Люблю       Ёнджун резко сел в кровати, так что в глазах потемнело, набрал полные легкие воздуха и нырнул:       «Субин, я люблю тебя».       И не стал выныривать, ведь так было спокойно — просто отпустить и медленно пойти на дно. Ёнджун улыбнулся, отложил телефон и посмотрел в окно. Море посмотрело на него сквозь ветви абрикосов, на которых начали набухать почки. Как и сказал господин Ким, не успеешь оглянуться…       Он встал, сходил в душ, оделся и ушел к старику, привычные действия возвращали к привычной жизни. Там его напоили горячим чаем и накормили бутербродами, и его руки стали чуть теплее. Жаль, что чай не смог прогнать холод изнутри его сердца, который тревога поместила туда. Ёнджун ощущал ее присутствие везде, в каждом человеке, он оглядывался, вздрагивал и прижимал голову. Он знал, что даже из-за одной капли на воде появляется рябь.       Господин Ким тоже смотрел на него с тревогой, спрашивал, не заболел ли он, сетовал на бледность и странный румянец, испарину и блеск в глазах. Ёнджун отвечал, что все в порядке, и продолжал медленно опускаться.       Когда он пришел в школу, та была привычно пуста, но вот танцевальный зал пуст совсем непривычно. У Ёнджуна по расписанию было несколько занятий, но на скамеечке сидел только один мальчонка. Он тут же бросился к Ёнджуну и обнял за пояс, уткнувшись тому в живот.       — учитель!       — привет, — Ёнджун потрепал мальчика по голове. Он знал, что позволять ученикам подобное отношение неправильно, что надо соблюдать субординацию, но они были такие маленькие, так искренне его любили, что он не мог отказать им в такой шалости, как объятия. — Ты один? Еще не время?       Он поискал телефон в кармане, но понял, что так и оставил его на кровати в ворохе одеял сегодня утром.       — я пришел вовремя! — гордо сказал мальчик. — Занятие начинается в четыре часа, когда длинная стрелка на двенадцати, а короткая на четырех. Я вышел из дома, когда длинная стрелка была на шести, а я живу в соседнем доме, вы же знаете, учитель!       Ёнджун знал. Это был младший братишка парня с почты, и тот заранее предупредил, что родители разрешили мелкому ходить одному. Но он все равно старался после работы зайти в школу и встретить мальчика. Ёнджун старался не мечтать о таком старшем брате для маленького себя.       — ты молодец! Но где же тогда остальные?..       Тревога, змеей лежавшая на его плечах, начала медленно затягивать свои кольца вокруг горла.       Мальчик пожал плечами:       — их родители забрали. Я видел.       — меня никто не предупредил…       — учитель, а что значит слово, — мальчик запнулся и посмотрел вверх, словно собирая его в голове по слогам, — «пронография»?       Ёнджун подавился воздухом.       — где ты услышал это слово?       Он старался говорить спокойно, но сердце трепыхалось за ребрами и норовило их проломить.       Мальчишка опять плечами пожал:       — у кабинета директора слышал, родители говорили. Потом всех наших домой забрали, а я сюда пошел. Так что это значит? Я подумал, что урок какой-то новый, вроде «география», — он выделил голосом конец слова и захихикал.       Ёнджун выдавил из себя улыбку и прохрипел:       — я не знаю. Ну что, начнем занятие?       — вдвоем?       — не отменять же урок, ведь ты пришел.       У Ёнджуна пол под ногами качался, перед глазами все плыло. Ссылку прислали не только ему, наивно было думать иначе. Его даже не интересовало, кто это сделал и с какой целью. Какая разница? Это уже не имело значения. Видео распространится, и его закидают камнями. Но не сейчас, сейчас у него урок. И пока он еще работает в школе, у него есть обязанности.       Мальчонка был счастлив, что целый час внимание учителя будет принадлежать только ему, и, переполненный щенячьей радостью, носился по залу, пока Ёнджун дрожащими руками пытался переобуться. Они сделали разминку, потом просто немного потанцевали, чтобы расслабиться, а потом Ёнджун включил популярный трек и показал несколько простых связок. У мальчика хорошо получалось, он быстро схватывал, слышал музыку, легко двигался, а самое главное, ему очень нравилось, он правда любил танцевать. Если он не бросит танцы, если продолжит заниматься с внимательным наставником, то сможет добиться хороших результатов. А даже если не добьется, не возьмет призы и кубки — это не важно, ведь чистая радость соприкосновения тела с музыкой подарит ему гораздо больше удовольствия и уверенности в себе, чем дипломы на стене. Ёнджун смотрел на него, улыбался, и сердце его успокаивалось.       Час закончился, Ёнджун похвалил мальчика и отпустил домой. Старший брат сегодня не пришел за ним, видимо, много работы, и Ёнджун был рад этому. Он не хотел никого видеть и не хотел, чтобы кто-то видел его. Он готов был прятаться в иллюзии, что ничего не случилось настолько долго, насколько это возможно.       Он смотрел в окно. Танцевальный зал находился на первом этаже и окнами выходил на задний двор. Сейчас там было пусто. Голые ветви деревьев шевелил ветер, и они раскачивались, как будто тоже танцевали. Было очень тихо, но Ёнджуну казалось, что он слышит музыку танца деревьев.        Началось время следующего занятия. Дверь у него за спиной распахнулась, он вздрогнул и обернулся. В проеме стояла девочка-старшеклассница. Очень красивая девочка с длинными гладкими волосами, изящная и тонкая. Ёнджун подумал, что она могла бы красиво танцевать под музыку, которую он услышал от деревьев.       — учитель? — девочка смотрела на него с любопытством, Ёнджун только кивнул. — Вас директор вызывает.       — хорошо, спасибо.       Его голос, мягкий от природы, прозвучал глухо и даже грубо. Он попытался сгладить его улыбкой. Девочка улыбнулась в ответ, развернулась и ушла, взметнув складками форменной юбки. В этой школе форма была красивая, сине-зеленого морского цвета. У него в школе формы не было, но это и к лучшему, потому что он все равно не смог бы ее купить, а у одноклассников был бы еще один повод издеваться над ним.       Ёнджун вздохнул и бросил последний взгляд на деревья за окном. Он позволил себе еще одну минутку полюбоваться ими, послушать. Почему-то ему казалось, что это прощание. Потом он развернулся и быстрым шагом вышел из зала.       Кабинет госпожи директора тоже находился на первом этаже, только в другом конце коридора. Ёнджун не разрешил себе замедлить шаг до самой двери, а перед ней поправил свою огромную рубашку и постучал. Ему сразу ответили.       — заходите, открыто.       Он всегда прятал свое тело в мешковатой одежде, не хотел, чтобы кто-то видел. Даже летом, когда было невыносимо жарко, не позволял себе что-то открытое или обтягивающее, не купался на городском пляже, всегда уходил за холм, за скалы. Единственный раз, когда он надел узкие джинсы, было свидание с Субином, а потом снова запрятал себя в слои ткани. Но стоя под пристальным взглядом из-за очков, он чувствовал себя голым.       — здравствуйте, вы звали меня, — он сцепил пальцы перед собой и остался стоять у дверей, ни шага не сделав глубже в логово этой маленькой идеальной женщины.       — да-да, Ёнджун, садитесь, — она улыбнулась и указала на стул.       Не хотел он садиться, говорить с ней не хотел и улыбку ее идеальную видеть не хотел тоже. Но он, конечно, сделал пару шагов на ватных ногах, отодвинул стул, противно скрипнувший ножками, и сел на самый его край. Нога начала дергаться, пришлось прижать ее ладонью.       На стене за спиной директора в рамочках аккуратными рядами висели дипломы и грамоты, все заработанные детьми, ни на одном не было ее имени. Ёнджун заметил, что диплом, который получили его дети позавчера, уже оказался там. Интересно, что она будет делать, когда место на стене закончится? Начнет убирать менее значимые в шкаф? У нее точно должен быть где-то архив, специальная папочка на каждого учителя, ученика, родителя, буфетчицу и уборщицу. На себя папочка, наверное, тоже есть, у такой аккуратной женщины на всех есть папочки, просто спрятана своя понадежнее.       — я хотела поговорить с вами.       — я понял.       Она дернула уголками губ, не любила, когда ее перебивают.       — ко мне приходили родители ваших учеников, — глаза за стеклами очков следили очень внимательно, пауза затягивалась, но Ёнджун молчал и ждал. — Они попросили, чтобы вы удалили все видео с детьми со своего аккаунта.       — все публикации сделаны с их разрешения! — Голос сорвался, он плохо его контролировал.       — конечно, я знаю, — конечно, она все знала. — Но их решение изменилось.       Ёнджун прижал ногу к полу сильнее и впился пальцами в кожу, спрятанную под тканью. Стол скрывал эти движения, он надеялся, что сквозь предметы госпожа директор видеть не могла.       — я удалю, — он кивнул, а она опять улыбнулась, — но я хотел бы знать причину. Они сказали почему? И почему дети не пришли на занятие? Сейчас время моего урока.       Госпожа директор поправила очки, а потом соединила кончики пальцев, сделав из них домик. Она не носила украшения: ни колец, ни сережек, ни цепочек, только на левом запястье круглые золотистые часики. А еще она не спешила, она знала, что он будет ждать, что она может заставить его ждать, пользовалась этим и, возможно, даже получала удовольствие, но в лице ее это никак не проявлялось.       Ёнджун дышал медленно, он старался все свое внимание перевести на вдохи и выдохи, один за другим через равные промежутки времени.       — они посмотрели некое видео, которое обеспокоило их.       — там не видно лица.       Он прикусил язык, но, к сожалению, слишком поздно.       — я знаю.       Она видела. Ёнджун почувствовал, что горит. Ему было жарко, но при этом пробивала дрожь. Хотелось плотнее запахнуть рубашку, застегнуть пуговицы под горло и спрятать пальцы в рукавах. Но вместо этого он взял ручку и листок бумаги из стопки рядом.       — я уйду.       Нужно исчезнуть, спрятаться и никогда больше не позволить никому увидеть себя.       — Ёнджун, я вас умоляю, прекратите.       Таким голосом говорят с ребенком, который по своей глупости залез в лужу и намочил штаны. Но он не прекращал, написал корявыми буквами — «прошу уволить…». И тогда голос госпожи директора изменился:       — и на что вы, в таком случае, собираетесь жить? Телом пойдете торговать?       Ручка выпала из пальцев, оставив на белом листе короткий рваный прочерк, и Ёнджун посмотрел в глаза этой маленькой аккуратной женщине. Она не улыбалась, не злилась, не хмурилась, ее лицо вообще ничего не выражало. Ему стало страшно, он отодвинулся от ее стола, встал и начал пятиться назад:       — почему вы так говорите со мной? Вы ничего не знаете…       Горло сдавливали слезы, которые он проглатывал, не позволяя себе показать этой женщине ни капли моря.       — я знаю достаточно. Заметно, что видео снято без согласия и сделано это давно. Как вы и сказали, лица не разобрать, звука нет. Но то, как вы реагируете, Ёнджун, заставляет меня убедиться в своих подозрениях. Хорошо, что никого в этом кабинете больше нет, правда? — она чуть приподняла уголки губ. — Родителей учеников я успокоила, они согласились, что на вас это совершенно не похоже, а распространять ложную информацию, вполне возможно, клевету, не стоит ради общего блага. А вам некоторое время не стоит привлекать к себе внимание. Вот и все.       — зачем вы это делаете?       — мне не нужен скандал.       Она отвечала открыто, ведь Ёнджун ничего не значил, не имел никакого влияния, чтобы бояться его и выбирать слова.       — поползут слухи.       — пустим новые.       — город маленький.       — а я в нем не последний человек.       Вот как это делается.       Она потянулась к листку бумаги, который он оставил на столе, и порвала на четыре равные части, после чего каждую скомкала и выбросила в корзину. Ёнджун смотрел на ее руки с красными ногтями и не чувствовал облегчения.       — Ёнджун, сегодня у вас больше нет занятий, идите домой и приведите в порядок ваш аккаунт и ваши мысли. А еще потренируйтесь, например, перед зеркалом, сохранять лицо бесстрастным, а то все как на листе написано. Хорошо? — Он кивнул. — Вот и славно. Людям свойственно ошибаться, но все можно исправить.       Госпожа директор растянула губы, что должно было означать улыбку.       — это не моя ошибка, — он произнес это очень тихо, или громко подумал, но она все равно услышала.       — а это уже не важно, Ёнджун.        Женщина открыла крышку ноутбука и всем своим видом дала понять, что разговор окончен.       Ёнджун вышел в коридор, тихо закрыл за собой дверь. Он медленно двинулся в сторону зала, ни разу не обернулся, не смотрел по сторонам, только вперед. Пол был мокрый и скользкий, видимо, уборщица уже помыла здесь и выключила свет, и только фонари освещали его через большие школьные окна. Он не питал иллюзий по поводу того, что госпожа директор будет его защищать. Нет, защищает она только школу и свою задницу, и если ей будет выгодно сдать его с потрохами, обвинить во всех смертных грехах, вручить в руки крест и отправить пешком до городской площади на потеху толпе, то она так и сделает. А он просто хотел, чтобы все это закончилось, хотел спокойно жить, делать то, что у него хоть немного получалось, хотел любить и быть любимым одним единственным человеком.       Несколько лет назад он собрал бы свои вещи в рюкзак, оставил бы все, что не влезло, закрыл синюю дверь и не оглядываясь ушел, потому что терять ему нечего. Но теперь он не мог этого сделать, ведь все детские рисунки, фотографии, бокалы и тарелки, носки и плюшевый кит не уместятся в одном рюкзаке. Не влезут туда и все его немногочисленные, но размером огромные добрые воспоминания, от которых душа ширилась и сердце наполнялось теплом и радостью. Не мог он оставить синюю дверь, абрикосы в саду, детский смех, их мечты и надежды, а еще старческие руки в земле, улыбку с лучиками вокруг глаз, белые паруса на окнах и все его море. Почему кто-то хотел отобрать у него все?       А это не важно, и в этом госпожа директор права.       Ёнджун сменил обувь на уличную, куртку застегнул до самого ворота и закутался в шарф. Его пробивала сильная дрожь, но щеки пылали жаром и нутро горело. Он запер зал, сдал ключ на вахте и попытался улыбнуться охраннику.       — на улице дождь. Зонт у вас есть?       — нет, не взял.       — может, подождете немного? Дожди сейчас холодные.       Ёнджун посмотрел в окно. В луче фонаря, разрезающего темноту, были видны частые косые капли, и доносился мерный шум.       — да, подожду, пожалуй.       Он присел на скамеечку и стал смотреть на улицу. У вахтера негромко бубнило радио, какое-то ток-шоу, Ёнджуна клонило в сон, мысли путались, ему было тошно и не было покоя.       — мне нужно домой, кажется, дождь стал меньше, — он осторожно поднялся.       — вроде такой же…       — до свидания!       Ёнджун толкнул дверь, спустился со ступенек крыльца и накинул на голову капюшон. Он почувствовал, что плечи промокли уже у школьных ворот, а через пару улиц он перестал обходить лужи, потому что в этом не было никакого смысла. Узкие улочки превратились в русла ручьев, вода стремилась вниз, к морю, а Ёнджун шел вверх. Тропинка к его дому расплылась, ведро под водосточной трубой переполнилось, и вода стекала через край. Ключ никак не хотел попадать в замочную скважину, пальцы сильно дрожали.       Наконец Ёнджун смог открыть дверь, зашел домой и у порога снял мокрую одежду, оставшись только в футболке и широких штанах. Он забрался под одеяло, обнял кита и тут же провалился в сон, больше похожий на обморок. Со всех сторон его окружала липкая темнота, утыканная десятками глаз, зрачки которых то увеличивались, то уменьшались с тихим шорохом объектива и моргали со щелчком. Со всех сторон он слышал шепотки и гаденькие смешки, и некуда было спрятаться, и некуда было бежать. Ёнджун свернулся, обхватил руками голову и опустил между коленей, зажмурил глаза и старался не плакать, не всхлипывать, ведь все это увидят глаза, ведь все это запишут камеры.       А потом он услышал нежный голос, который звал его по имени. Он узнал этот голос, хотя не слышал его много лет. Голос просил впустить его, и кто-то тихонечко стучал в оконное стекло.       Ёнджун сел в кровати, пот катил с него градом, одежда и простыни были влажными. Он посмотрел в окно и услышал стук, и услышал тихий голос.       — мама… — он распахнул окно. Дождь закончился, ветер разогнал тучи, и на высоком чернильном небе сверкала белая полная луна. — Мама…       Ёнджун запутался в одеялах и упал на колени, когда попытался встать с кровати, но не почувствовал боли. Он поднялся и рванул к двери, распахнул ее и побежал. Нежный голос, полный любви, звал его.       Ручьи все стекли к морю, и только лужи напоминали о недавнем дожде, Ёнджун расплескивал их босыми ногами. Он бежал к морю, как те ручьи, которые опередили его. Все вниз и вниз, через освещенные перекрестки и темные переулки, мимо высоких заборов и темных садов до старой лодки на набережной.       Луна висела над морем, освещая серебристым светом песчаный пляж, и протягивая дорожку до самого края.       — мама…       Ёнджун спустился с причала на холодный песок и побежал, утопая ступнями. Он хватал ртом воздух, и от каждого вдоха резь в легких становилась только сильнее. Но это ничего, еще чуть-чуть, только пару шагов, и он будет на правильном пути, на пути к счастливому берегу, где нет ни боли, ни страха, ни ошибок прошлого. Там ждала его мама, она так долго ждала его и звала, но он все ходил по краю и не слушался ее. А если бы послушался, то давно оказался бы в лучшем месте. Ведь если она не вернулась, значит там хорошо.       Ноги обожгло холодом, но Ёнджун не остановился, он пошел по лунной дорожке. Вода скрыла лодыжки, колени, бедра, и чем дальше он шел, тем громче становился ее голос. Ёнджун засмеялся. Вода дошла до пояса и намочила футболку. Хорошо, что небо такое ясное, а луна такая яркая, он не собьется с пути.       Чьи-то сильные руки обхватили его поперек туловища и поволокли обратно к берегу.       — нет… Нет! Пусти! Пусти меня! Мама!       Ёнджун отчаянно вырывался, кричал, плакал и тянул руки вперед, сжимая пальцы. Но силы быстро покинули его, вытекли все, и он повис безвольной куклой в руках человека, который тащил его на песчаный берег прочь от берега счастливого. Лунная дорожка становилась бледнее, нежный голос тише, а потом и вовсе был заглушен старческим и взволнованным:       — Ёнджун! Да что же ты делаешь! Ума лишился?! Если бы Джихун, бестолочь, тебя не заметил! Эх!..       Луну скрыла туча, и дорожка пропала, его последний шанс растворился в темных соленых волнах. Ёнджун из последних сил рванул к воде:       — мама! Мама, пожалуйста, забери меня к себе! Мама я устал, я больше не могу! Мама!..       Но она молчала, и море было темным. Ёнджун упал на колени и заплакал, и воды стали горькими.       — Ёнджун~и, малыш, посмотри на меня, посмотри, — теплые шершавые ладони обхватили его щеки. Старик опустился перед ним на колени и заслонил собой море. — А как же Субин? Ты не подумал о нем? Он звонил мне, волновался, что ты пропал, трубку не берешь, попросил поискать тебя, сказал у него сердце болит, так и сказал, представляешь?       Вокруг чистых глаз разбежались морщинки.       — Субин? — Ёнджун впервые ясно посмотрел вокруг себя и увидел старика на коленях, которые у него болели на холоде, увидел Джихуна в мокрой одежде, почувствовал, как дрожит, как ему холодно и жарко одновременно, услышал звуки города вдалеке. — Субин?..       Он вспомнил улыбку, ямочки на щеках, глубокий голос, теплые ладони и снова заплакал.       — ну-ну, хватит, малыш, хватит, вставай, идем ко мне, ты заболеешь.       — нет, нет, я хочу домой, хочу к себе домой.       — хорошо, к себе так к себе, пойдем.       Он не смог сам встать, Джихун подхватил его под локти и поднял, а потом держал за пояс и вел, почти тащил, в сторону набережной. Ёнджун еле волочил босые ноги по песку, потом по каменным ступенькам, потом его посадили в машину на заднее сиденье, и господин Ким, кряхтя и охая, забрался рядом. Они поехали вверх медленно, потому что дороги размокли, а к флигелю и вовсе было не подъехать, пришлось выходить на перекрестке. Но Ёнджун сам выйти уже не смог и идти сам не смог тоже. Джихун взял его на руки, будто он ничего и не весил, и понес вдоль заборов к саду, а потом по дорожке между деревьев. Синяя дверь была распахнута настежь, окно тоже, и сквозняк шевелил белую занавеску.       — как же тут холодно! — запричитал старик.       Ёнджун совсем не стоял на ногах, только сквозь шум в ушах различал голоса. Господин Ким сказал, что у него сильный жар, и велел Джихуну звонить врачу. Услышал, как хлопнула дверь, щелкнул выключатель, обогреватель заработал. Почувствовал, как с него стаскивают все еще мокрую одежду, как укладывают на подушки и укрывают одеялом. А потом услышал тяжелый вздох и отключился. В закрытое окно никто больше не стучал, никто не звал его нежным голосом прийти на край. За край.