на краю

      Ёнджун проснулся от резкого звука. Это был не тихий стук веток абрикоса по стеклу, а громкий и настойчивый в дверь. Он открыл глаза, в комнате было светло. Ночь прошла, воспоминания о ней были расплывчатыми, как и потолок перед глазами.       Стук повторился, послышались голоса, и снова постучали. Казалось, что стучат не в дверь, а прямо по его голове. Ёнджун поднялся с кровати, ступни саднило, а комната качнулась, пришлось ухватиться за стул и подождать, пока перестанет штормить. Опять постучали.       — иду!       Голоса не было, один только хрип, после которого Ёнджун разразился удушающим кашлем, но стучать перестали. Он накинул кофту, подошел к двери, морщась от каждого шага, и распахнул ее. Было не заперто, а ведь он всегда запирал дверь.       — Чхве Ёнджун? — Он зажмурился от яркого света и тут же пронзившей головной боли. — Вы Чхве Ёнджун?       Спрашивала женщина, а за ней стоял мужчина. Оба в полицейской форме. Первым желанием было захлопнуть дверь, закрыть на замок и подпереть стулом. Сердце колотилось как бешеное, в горле пересохло, Ёнджун снова начал кашлять. Еще чуть-чуть, и он был готов поклясться, что выплюнет легкие прямо к форменным ботинкам женщины, которая терпеливо ждала, когда закончится приступ. На глазах выступили слезы, Ёнджун смахнул их рукавом, облизнул сухие губы и кивнул:       — да, это я.       — здравствуйте, — женщина улыбнулась профессиональной улыбкой и назвала свое имя и имя мужчины. — Нам поступил звонок о случае домашнего насилия.       Ёнджун плохо соображал, у него болела голова, свет был слишком ярким и резал глаза, он чувствовал жар в теле и сильное першение в горле.       — я не звонил.       — сообщение поступило от другого человека, мы обязаны проверить информацию. Вы знаете человека по имени Пак Дохёк?       Ёнджун ухватился за ручку двери.       — нет! — голос задрожал, он начал пятиться вглубь дома, в его спасительные стены. — Нет, я не знаю этого человека.       — вы боитесь его? — женщина говорила осторожно и вкрадчиво. — Мы могли бы помочь…       — мне не нужна помощь! — он чувствовал, как силы покидают его, и хотелось просто лечь обратно в кровать и забыться сном. — Уходите, пожалуйста, оставьте меня в покое.       — вы понимаете, что без вашего заявления, он останется безнаказанным? — женщина была ниже Ёнджуна, но при этом возвышалась над ним, давила, он чувствовал себя крошечным и ничтожным. Она сделала шаг вперед. — Неужели вы не хотите, чтобы он понес ответственность за свои действия?       — да какая разница, — выдохнул Ёнджун, — я просто хочу жить дальше, — и не мог вдохнуть снова, воздух не наполнял его легкие, застревал в горле.       Зрение начало сужаться, темнеть по краям, в ушах появился шум, сквозь который Ёнджун услышал знакомый старческий голос:       — да что же вы делаете-то! Не видите разве, что человек болеет, температура у него под сорок!       Ёнджун снова оказался в кровати, взял таблетку из морщинистой ладони, запил водой и быстро уснул под шум разговоров под синей дверью, уповая на то, чтобы не просыпаться подольше.       ***       В комнате было темно, когда он открыл глаза. В окно светила луна, и тени веток абрикоса разрисовали стену. Ёнджун вспомнил, что ему будто бы приснилась мама, она стучала тихонечко в стекло, как стучат сейчас ветки абрикоса.       — мама…       На тумбочке зажглась лампа, Ёнджун вздрогнул и зажмурился.       — Ёнджун~и? Ты проснулся? — господин Ким с кряхтением поднялся со стула. — Напугал тебя? Извини, я и сам задремал.       — все нормально, — он сел, облокотившись на подушки, и тут же начал кашлять.       — вот же нелегкая! — старик прошаркал к кухонному столу и налил из кастрюльки что-то в чашку. — На, попей.       Он протянул чашку Ёнджуну, от нее поднимались клубы пара.       — что это?       — от кашля. Да пей уже, не отрава! — ворчание старика грело душу, как горячая чашка — руки.       Ёнджун собирал по крупинкам свои воспоминания, пока не выпил весь травяной чай.       — я ходил к морю прошлой ночью? — Старик кивнул. — И в воду зашел?       — зашел.       — а Джихун меня вытащил, и вы отвезли домой? — Еще кивок. — Спасибо.       Он поджал губы и опустил голову, сжимая пальцами остывшую чашку.       — да чего уж…       — извините, что доставил столько беспокойства.       — ой, нашел за что извиняться! — господин Ким начал горячиться и повысил голос, но заметил, как Ёнджун сжался, и сказал уже тише: — Ты не в себе был, бредил в горячке. Хорошо, что мы тебя вовремя нашли.       А что, если бы не нашли, если бы не вытащили? Ёнджуну стало ужасно страшно, так страшно, что дыхание перехватило, так страшно, что слезы начали застилать глаза. Он закрыл лицо руками и старался не всхлипывать слишком громко.       — ну-ну, не плачь, все уже хорошо.       — я не хотел этого, правда, я не хотел.       — конечно не хотел, конечно, — старик подался вперед и погладил его по плечу, а потом откинул влажные волосы со лба. — Ёнджун~и, ты помнишь, что полиция приходила?       Он вспомнил. Но кто им позвонил, кто написал заявление? Ведь он никому не рассказывал о Дохёке. Никому, кроме Субина, но и ему не называл имя.       — я не обращался в полицию. Они ошиблись адресом, — Ёнджун знал, что врал плохо, но постарался сказать это как можно увереннее и утер кулаком слезы со щек.       Старик помолчал, потер подбородок.       — я с ними поговорил, когда ты уснул.       Ёнджун замер. Он годами хранил свои секреты, но, словно тина, выброшенная волнами на берег, они вдруг оказались у всех на виду, протухли на солнце и нещадно воняли.       Старик продолжил:       — это правда? Насилие, избиение, удержание взаперти? — Ёнджун отвернулся, не мог смотреть в глаза до краев наполненные сочувствием. — Несчастный ты ребенок!.. Да как таких извергов земля носит?       — я не ребенок.       — был ребенком!       — я совершеннолетний уже был.       — да какая разница! Двадцать лет не возраст! Тебе нужно пойти в полицию, Ёнджун~и, пойти и рассказать! Преступников надо наказывать!       Ёнджун усмехнулся, собрал всю свою смелость и посмотрел на старика.       — прошло уже слишком много времени, нет никаких доказательств, побои я не снимал, а остальное, — он запнулся, — я не был против, можно даже сказать, мне нравилось, — и горько стало не от того, что это было, а от того, кем он стал. — Так что, я не жертва.       В глазах в морщинках не отразилось ничего, кроме искреннего сочувствия. Так мог смотреть член семьи. Не надо быть родным по крови, чтобы стать родным сердцу.       — признать, что над тобой надругались, не значит быть слабым.       — я не отказываюсь от своего прошлого.       — но ты скрываешь его.       — а кто захочет, чтобы о таком узнали! — Ёнджун впервые говорил с кем-то об этом. Раньше он об этом только много думал, перемалывал внутри себя, представлял, как все могло обернуться, обратись он тогда за помощью. В интернете много статей с советами, как вести себя в случае домашнего насилия, он даже номер телефона службы доверия записал, но ни разу не набрал его. Он был парнем, мужчиной, а это совсем другое. — Если я пойду в полицию, меня будут допрашивать, часами будут задавать вопросы! Их будет интересовать не почему это случилось, а как, когда, где и в какой позе! На меня будут смотреть в лучшем случае с жалостью, скорее всего, с отвращением, но хуже всего — с любопытством! И я перестану быть человеком, я снова стану объектом, стану куклой!       — несправедливо беззаконие оставлять безнаказанным.       Слезинка прокатилась по обветренной коже и упала в ладони, в которые земля годами так въелась, что не смыть уже никогда. Ёнджун протянул руки и взял эти добрые ладони в свои, потому что из них двоих не он нуждался в утешении сильнее. Он улыбнулся:       — господин Ким, вы прожили столько лет и должны знать, что несправедливости случаются каждый день. Они не просто случаются, люди их совершают. А все потому, что справедливость, честь, совесть — все эти понятия абстрактные, нет у них предмета и одинакового для всех определения. Люди все разные. А те, у кого обострено это эфемерное чувство справедливости, — люди несчастные. Да все мы несчастные, каждый по-своему. Думаете, у него жизнь счастливая была? — он погладил руку старика. — Я не оправдываю его поступки и, надеюсь, никто не окажется на моем месте, но я могу его понять, потому что я его знаю. Он жизнью уже наказан. И я наказан, пусть и понятия не имею за что, но за что-то точно. Только у меня появился шанс, и я хочу воспользоваться им. Хочу оставить все это в прошлом, там, где этому и место. Хочу просто жить дальше, хочу делать то, что умею, и любить доброго человека, которому я, по неизвестным мне причинам, кажется, нравлюсь!       — ты слишком мудрый для своих лет, малыш.       — у меня был ускоренный курс, — он попытался пошутить, и старик улыбнулся.       — почему ты думаешь, что жизнь наказывает нас?       — а как еще мне объяснить это дерьмо? Пусть у меня будет хоть иллюзия смысла происходящего, иначе совсем тошно.       — эх, малыш…       Ёнджун встрепенулся:       — где мой телефон?       — вон лежит, — старик кивнул на тумбочку, — разрядился.       — мне надо позвонить, — он начал суетиться и шарить рукой в поисках шнура, — он же волнуется…       — я рассказал, что ты заболел. — Им не надо было называть имя, чтобы понять о ком они говорят. — Но ты позвони конечно, лекарство только выпей.       Господин Ким тяжело поднялся со стула и снова прошаркал в сторону кухни за стаканом воды. Ёнджуну было неловко, что он заставлял старика заботится о себе.       — я завтра зайду, Ёнджун~и, отдыхай.       — спасибо вам за все, я очень благодарен, поверьте!       — верю, успокойся, — он надел свои разношенные ботинки и накинул фуфайку. — Я закрою тебя на ключ, не вставай. Утром вернусь.       Махнул рукой и вышел. Ёнджун услышал, как щелкнул замок два раза, а потом стало тихо.       Телефон очнулся и начал вибрировать. Десятки уведомлений о входящих сообщениях и неотвеченных звонках толкали друг друга на загоревшемся экране. Ёнджуну стало дурно, когда он представил, как Субин себя чувствовал, крича в пустоту, не получая ответа. Он сразу открыл телефонную книгу и нажал дозвон. Трубку взяли со второго гудка.       — Ёнджун?       — Субин, прости меня…       Его перебили:       — как ты себя чувствуешь? С тобой все в порядке?       — все хорошо, я дома, у меня температура и еще кашель. Господин Ким только что ушел.       — я так рад слышать тебя…       — прости, я так виноват перед тобой!       — не надо извиняться, малыш, ты ни в чем не виноват, — он говорил с улыбкой, Ёнджун научился слышать ее.       — как ты? — Из трубки доносился шум двигателя. — Ты за рулем?       — да, я еду. К тебе.       Чистая радость затопила сердце Ёнджуна, вырвалась наружу, заполнила весь флигель и потекла сквозь щели окна наружу, в сад.       — едешь? — голос сорвался, и долгий кашель не позволял произнести ни слова. — Когда ты будешь тут?       — не скоро, думаю, завтра после обеда.       — ты всю ночь собираешься ехать? — Ёнджун как перед собой увидел убегающую в темноту белую разделительную полосу. — Это небезопасно, лучше тебе поспать в отеле.       — тогда я позже приеду.       — мы можем подождать и еще немного, правда?       — хитрый лис, — Субин улыбнулся. — Тебе нужно отдыхать, чтобы скорее поправиться.       — господин Ким ухаживает за мной как за родным.       — это хорошо. Ложись спать, мы скоро увидимся.       — не верится…       — и мне.       Они попрощались. Ёнджун открыл их чат и увидел, что после его последнего сообщения Субин написал: «я тоже люблю тебя».       ***       Господин Ким пришел утром, как и обещал. Открыл дверь ключом Ёнджуна и повесил его на крючок у входа. В руках у него была большая сумка, как оказалось, с едой из ресторана отеля. Он по-хозяйски прошел на кухню, часть контейнеров убрал в холодильник, недовольно цокнув в его пустоту. Остальную еду разложил по тарелкам, и они с Ёнджуном позавтракали.       Жара совсем не было, но слабость едва позволила ему умыться, почистить зубы и сесть за стол. Старик к этому времени уже заварил чай и отвар от кашля. Кашлял Ёнджун так, что просыпался по ночам и, наверное, будил всю округу. Он принимал лекарства, назначенные врачом, визита которого не помнил. Господин Ким купил все необходимое по рецепту и отказался показывать чек. Ёнджун не сомневался, что сумма там приличная, но у него были отложены деньги на черный день, который, судя по всему, для него наступил, но, он надеялся, также и миновал. Старик же уперся, что денег не возьмет с убогого, так и говорил, хитро прищурив глаз, на что Ёнджун надувался и возмущался, но потом не мог сдержать улыбку от такого шкодливого, но семейного проявления заботы.       После завтрака господин Ким ушел. Ёнджун рассказал ему, алея румянцем не от повышенной температуры, что скоро приедет Субин, вечером или к ночи, и тот пообещал прийти на следующий день с едой еще и для гостя.       Но ведь Субин уже не гость. Гости только на время приезжают, спят на диване, хранят вещи в чемодане под стулом и прощаются спустя пару дней. А Субин будет спать на кровати с Ёнджуном, сложит свою одежду в ящик комода и щетку поставит в стакан на раковине. Субин привезет свой фотоаппарат, повесит полку для книг и своих безделушек, и обуви у двери станет в два раза больше. Запах Субина переплетется с его собственным и поселится во флигеле, потому что поселится здесь и Субин. Он не будет гостем — он будет здесь жить.       Так Ёнджун размышлял, освобождая два верхних ящика комода, половину вешалок на рейле и сдвигая с полки в ванной свои баночки в сторону, чтобы вторая половина стала пустой. Пустой до того момента, как наполнится вещами Субина, овеществляя его присутствие в жизни Ёнджуна.       Они не говорили о том, как они будут жить, где будут жить, звучало только одно слово — вместе. И пусть это вместе будет в месте, которое привычно и дорого им обоим. А что случится потом, если случится, не стоит загадывать, ведь чем располагает каждый из нас, кроме сейчас?       Ёнджун выбился из сил, болезнь отняла большую их часть. Он почувствовал, что у него снова поднялась температура, принял лекарство и забрался в кровать. Киту Ёнджун обещал, что отправить его в шкаф не позволит, ведь с друзьями так не поступают.       День тянулся томительно медленно, также медленно, как набухали почки на ветках абрикоса. Но они с каждым днем становились больше и вскоре должны были распуститься нежной зеленью, как делали это каждый год. Так и время двигалось вперед, или туда, куда ему заблагорассудится, своим привычным образом, не подстраиваясь под желания одного мучающегося ожиданием человека.       Ёнджун задремал, но проснулся от собственного кашля. Господин Ким оставил ему чай в термосе, и тот был еще теплым. Забота некоторых людей не имеет границ.       Небо за окном стало темно-синим, и во флигеле заметно стемнело. Ёнджун включил лампу над столом.       Он томился. Электронный голос в трубке телефона сообщил, что абонент находится вне зоны действия сети. Раньше Субин летал на самолете и брал машину в аренду, а в этот раз решил поехать на своей, преодолевая сотни километров по земле, а не воздухом. Ёнджун не умел водить. Раньше научиться хотелось, но Дохёк не пустил бы его за руль даже той машины, кредит за которую они оплачивали вместе.       Ёнджун разогрел еду и поужинал в одиночестве. Его никогда это не смущало, но предвкушение того, что скоро он будет есть с Субином вместе, делало разогретую еду в разы вкуснее.       Ночь накрыла сад, и стало совсем темно. Ёнджун задернул занавеску. Веточки тихо стучали в стекло, и он быстро отошел от окна и включил воду в раковине, чтобы вымыть посуду. Одну из фотографий, которые сделал Субин, он перевесил на стену над раковиной и каждый раз, когда мыл посуду, смотрел на фото разморенного зноем кота. Забавно, что кот этот Ёнджуну был знаком, он часто являлся к заднему крыльцу ресторана, подъедал все, что ему оставляли, и, сытый, даже разрешал себя погладить, но совсем недолго и только по голове. Бродячий, что сказать, и есть охота, и гордым быть. Ёнджун его понимал. Он его не видел, как сезон закончился и ресторан закрылся, но думал, что с новым сезоном этот гордец вернется. Вернется ли сам Ёнджун, возьмут ли его работать снова — вот этого он не знал.       В дверь постучали:       — Ёнджун? Это я, открой, пожалуйста.       Он закрыл кран и рванул к двери. Он всегда громко стучал пятками, когда ходил босой или в носках по дому, Субин слышал это даже по телефону и всегда смеялся, дразнил, что у него лапки. Мокрыми руками Ёнджун повернул щеколду и распахнул дверь.       Они не виделись несколько месяцев. Это тяжело. На расстоянии сложно поддерживать отношения даже с семьей и друзьями. Ёнджун и забыл, какой Субин высокий, он головой почти доставал до козырька над дверью. Он робко улыбнулся, и Ёнджун пропал, затерялся, утонул в ямочках на его щеках.       — привет.       На плече у Субина висела небольшая сумка, выглядел он уставшим, помятым и пыльным, но свет его глаз из-под отросшей челки гладил и согревал.       — привет.       Ёнджун сделал пару шагов назад и пропустил Субина внутрь. Он закрыл дверь, опустил сумку, и они просто стояли и смотрели друг на друга, и улыбались.       — я так скучал, — Ёнджун не выдержал первым и порывисто обнял его, обхватил руками за пояс и уткнулся лицом в грудь, как делали его ученики, доставая, правда, только до живота.       — и я скучал.       Субин обнял его в ответ, крепко-крепко прижал к себе, и так это было хорошо, и так это было правильно. Он зарылся носом в волосы Ёнджуна и глубоко вдохнул, и сам Ёнджун сделал то же самое — втянул запах с его шеи, и пахло так, как от ворота теплой куртки, только намного сильнее, слаще, роднее.       Они долго стояли вот так у дверей, обнимая друг друга, друг другом дыша, уверяясь, что это не сон, не иллюзия, и не будет долгих гудков и пустоты рядом. Ёнджун почувствовал, что Субин гладит его по голове, пропускает пряди между пальцами, и готов был мурчать и ластиться, только бы показать, как сильно он счастлив, и пусть это не заканчивается.       — прости, я задержался. Пришлось остановиться под утро и немного поспать. Я боялся, что отключусь за рулем. А потом еще попал в пробку из-за аварии на трассе. Представь себе, у грузовика взорвалась шина, он улегся на бок, а из кузова выкатились клетки с цыплятами, и вся это желтая пищащая куча перегородила дорогу.       — надеюсь, никто не пострадал.       — если ты про цыплят, то я бы не был так уверен, но, надеюсь, что для кого-то из них это стало билетом на волю, может быть, даже счастливым.       Воля не всегда означала счастье, но это всегда был шанс на него.       — ты устал. Голодный?       — перекусил на заправке, но, если честно, не против горячего чая.       — сейчас сделаю, — но не сдвинулся с места и продолжал держать Субина в крепком захвате. Тот засмеялся, и вибрация от его смеха передалась в грудь Ёнджуна. — Серьезно, я сейчас все сделаю, еще минуточку.       Никак не укладывалось в голове, что таких минуточек у них теперь много в запасе. Но даже если так, Ёнджун собирался дорожить каждой из них.       Он медленно отошел от Субина, не отпуская пальцы до последнего момента, и отвернулся к раковине.       — можно я схожу в душ?       Ёнджун обернулся с чайником в руках, который он держал под краном.       — конечно. Не надо спрашивать, ведь это твой дом.       — мой дом? Ты хочешь? Не то чтобы я не хочу! Просто, я готов поселиться в отеле, если ты не уверен… — Субин стушевался и опустил голову.       Ёнджуна переполнила нежность, как чайник — вода. Он вылил немного в раковину и поставил его на плиту, а потом подошел к Субину, взял его лицо в ладони и заставил посмотреть на себя.       — ты такой зайчишка, — сам не ожидая от себя подобного, коснулся губами кончика его носа. Субин сморщился и начал очаровательно краснеть.       — почему это я зайчишка? Ты обещал, что расскажешь при встрече.       — обещал и расскажу. Только сначала ты сходишь в наш душ и поставишь зубную щетку в стаканчик. На дверце чистое полотенце висит для тебя. Потом мы выпьем вместе чаю на нашей кухне и ляжем спать в нашу кровать.       С каждым словом улыбка на лице Субина становилась все шире, ямочки на щеках — все заметнее, и Ёнджун не удержался и ткнул осторожно в одну из них пальцем.       — хитрый лис.       Ёнджун ухмыльнулся и подтолкнул парня в сторону ванной.       Они должны были начать разговаривать. Не просто болтать обо всем, а научиться говорить об их отношениях, иначе из-за недомолвок, додумывания, неуверенности они могли эти отношения разрушить. Их робкую нежную любовь. У каждого за плечами был опыт, они этим опытом травмированы, но они с ним научились жить. А теперь им нужно научиться с этим опытом жить вместе, не травмируя друг друга, но поддерживая и оберегая. Именно это слово цепко связалось с образом Субина, он был тем, кто умел беречь. Ёнджун чувствовал себя в его руках хрупким цветком не потому, что он таким был, а потому что Субин позволял ему таким быть рядом с собой. И Ёнджун понял, что благодаря этому стал сильнее и мог оберегать Субина так же, как это делал он.       Стыдно, что Субин бросил свою привычную жизнь, работу, семью, оставил свой дом, преодолел сотни километров и не был при этом уверен, что ему не придется снимать номер в отеле. Каждым действием он показал свое желание быть с Ёнджуном.       — вода сейчас выкипит! — с полотенцем на плечах, на которое падали капли воды с волос, Субин подошел к плите и выключил ее. Ёнджун так глубоко ушел в свои размышления, что не заметил пыхтение чайника.       — прости меня, — он подошел к Субину и снова обнял. Тот плохо вытерся, и футболка впитала капельки воды на спине. — Я ждал тебя, не сомневайся в этом, и я хочу, чтобы мы жили вместе здесь, в этом доме. Если и ты этого хочешь тоже, и если тебе здесь, — он кивнул на скромную комнату, — нормально.       Субин улыбнулся, а Ёнджун признал, что у него зависимость от этой улыбки.       — ты освободил место на полочке над раковиной, я заметил.       — а еще ящики комода и половину вешалок. У меня мало вещей и мало мебели, и посуды тоже мало, и тут мало места…       Субин перебил его:       — здесь много тебя. А все остальное не важно. А будет нужно — купим шкаф, диван, много чашек и тарелок.       Ёнджун задумался и сказал:       — я долго сплю и абсолютно невыносим по утрам.       — а я храплю, когда засыпаю на спине.       — ненавижу, когда ставят в холодильник коробку, если молока осталось на дне.       — терпеть не могу, когда не заправляют кровать, — они посмеялись. — А здесь мне нормально, я бы даже сказал, что этот флигель — самое лучшее место, где мне доводилось бывать.       — мне тоже стало нравиться здесь намного больше.       — мы такие сладкие, — Субин прислонился лбом ко лбу Ёнджуна.       — даже приторно, но думаю, быт вместе внесет в эту сладость немного гадости.       — это точно.       Ёнджун заварил чай, разогрел еду, которую принес господин Ким и рассказал, как дела у старика.       — он тоже по тебе скучал. — Ёнджун отпил горячий чай, он все еще кашлял, и Субин каждый раз хмурился. — Много говорил о тебе так, словно ты ему внук.       — а по телефону из него и пары слов было не вытащить.       — ты же знаешь, пожилые не любят болтать по телефону, для них это просто способ передать информацию и все.       — скажи об этом моей маме! Она готова часами висеть на связи! Звонила мне по дороге кучу раз!       — ну не сравнивай! Твоя мама намного моложе, тем более она мама, — Ёнджун замялся. — Как твои родители отреагировали на твой отъезд?       Субин доел и отодвинул от себя тарелку.       — на самом деле лучше, чем когда я сказал им не ждать внуков по определенной причине.       — давно это было?       — пару лет назад. Они долго свыкались с этим и, мне кажется, не до конца приняли и надеялись, что я перебешусь что ли, — он пожал плечами. — Но когда я рассказал, что влюбился, рассказал о тебе и нашем желании быть вместе, после первого шока они словно и сами прониклись моими чувствами. Знаешь, я никогда не был с ними открытым. Не то чтобы мы были холодны друг к другу, просто так сложилось, что мы существовали рядом, но не лезли в душу. Наше уважение к личному пространству переросло в эмоциональную изолированность. Так вроде бы проще, но я так больше не хочу, — он потянулся через стол и взял ладонь Ёнджуна в свою, стал поглаживать костяшки большим пальцем. — Я хочу чувствовать человека рядом со мной сердцем, делить с ним радости и горести, и знать, что это обоюдно, и я могу не прятаться, и могу быть слабым, и могу быть самим собой. Понимаешь?       — понимаю.       Они сидели молча, глядя на свои сомкнутые руки. Разве могли они знать тогда, в знойный день в тени белых парусов на окнах ресторана, когда назначали свидание, даже слово то для них тогда странное и немного смешное, что окажутся тут, преодолев столько всего, пусть даже находясь далеко друг от друга.       — я собирался приехать позже, хотя все уже подготовил, — Субин наполнил тишину своим глубоким голосом. — Обратился в агентство, чтобы мою квартиру сдали, когда я уеду, собрал вещи, некоторые перевез к родителям. Заявление на работе отдал начальству. А потом ты написал сообщение и пропал. — Ёнджун закусил губу и смотрел Субину в глаза, чувствуя, как собственные наполняются слезами. — Я сначала очень обрадовался этому сообщению, но потом оно напугало меня так сильно, что я оборвал телефон господину Киму, а он привычки не имеет носить с собой трубку и только к вечеру ответил на звонок. Знаешь, на что было похоже это сообщение? — Ёнджун кивнул и две горячие капли упали на стол. — На записку. А потом я узнал, что тебя вытащили из моря. Я ни в чем не виню тебя, малыш, просто объясни мне, что произошло? Что толкнуло тебя туда? Я все сделаю, чтобы помочь.       Его глаза блестели влажным, и Субин моргнул несколько раз.       — я не хотел этого, правда! Когда я понял, что могло случиться, мне стало так страшно! Я должен был справиться с этим, как и всегда! Но я простыл, у меня сильно поднялась температура, а еще ветки стучали в окно! Ах, Субин, прости меня!       — ветки?       — да… Я все забываю обрезать их, и когда ветер с моря, ветки стучат в стекло, а мне кажется, что это человек стучит. Но я знаю, что это только кажется. А той ночью я еще услышал голос, — он вздохнул. — Мама звала меня. А я так скучаю по ней до сих пор.       Субин взял его за руку и потянул на себя, усадил на колени и обнял, по спине гладил и успокаивал. А Ёнджун старался не думать о том, что могло случиться, не возьми господин Ким трубку в тот вечер, или если бы они его не заметили, или если бы он чуть раньше оказался на краю. Он старался не вспоминать тело матери на опознании, куда отец взял его с собой, не вспоминать раздутые пальцы, ведь больше ни на что смотреть не решился, и запах — соленый, но гнилостный. Ее нашли быстро, но это была не она. Ёнджун не хотел стать таким, не хотел подвергать близких такому испытанию, то, что у него близкие есть, грело его сердце, живое и бьющееся.       — мне прислали видео. Еще его разослали родителям моих учеников.       — какое еще видео? — Рука замерла на его спине.       — это хоумвидео, — Ёнджун повернулся к Субину лицом и смело посмотрел в глаза. — Со мной. И Дохёком, — он делал паузы и следил за реакцией Субина. — Оно было сделано на скрытую камеру, я не знал, что он снимает, как мы занимаемся сексом, и публикует в интернете. На этом видео моего лица не видно, но я не знаю, сколько еще таких роликов существует и гуляет по сети.       У Субина заходили желваки, он весь напрягся, а Ёнджун продолжил:       — я понимаю, что быть со мной, зная об этом, противно, а еще опасно, ведь неизвестно, когда и откуда прилетит следующее видео и чем оно обернется. Ты попадаешь под удар.       — если ты таким образом хочешь от меня отделаться, то это дохлый номер, — Субин пытался шутить, и это было мило с его стороны, Ёнджун улыбнулся.       — это серьезно, ты должен хорошо подумать, я все пойму.       — это несерьезно. Для меня не имеет значения, что случилось с тобой раньше, тем более, ты не виноват в этом, тебе не повезло встретить дерьмового человека и довериться ему. Серьезно только то, что мне повезло встретиться с тобой и полюбить. Понимаешь? — Ёнджун кивнул и начал краснеть то ли от радости, то ли от температуры. — Вместе мы со всем справимся, даже если будет сложно. Я тебя не оставлю. А ты? — Ёнджун покачал головой. — Мы такие сладкие.       — ужасно.       Они тихо посмеялись. Ёнджун закрыл глаза и положил Субину голову на плечо. Его тихая гавань, его покой.       Субин начал ерзать, видимо, у него затекла нога. Ёнджун поднялся, собрал посуду со стола и отнес в раковину, он не любил оставлять ее грязной на ночь. Еще одна привычка, о которой узнал Субин. Он взял полотенце и стал вытирать мокрую посуду. Они не разговаривали, но такое обыденное дело сближало сильнее многих слов.       — что это? — Субин ткнул пальцем в бумажку с номером телефона и именем на холодильнике.       — это… Ко мне приходили из полиции.       — полиции? — Субин нахмурился. — Что им было нужно?       Ёнджун забрал у него полотенце и вытер руки. Он мял влажную ткань пальцами.       — кто-то сообщил им, что я жертва домашнего насилия. Настаивали на том, чтобы я написал заявление, если это правда. Господин Ким их спровадил, потому что я не здоров, но номер телефона взял. Они из соседнего города приехали, у нас тут участок маленький, — он повернулся к Субину и посмотрел на него. — Я никому об этом не рассказывал, кроме тебя, но и тебе не называл имя. — вздохнул и отвернулся. — Где тонко…       Ёнджун почувствовал, как из его рук аккуратно забирают скомканное полотенце. Субин взял его ладони в свои.       — мне кажется, я знаю, кто сообщил в полицию, и я виноват в этом. Прости.       Субин поджал губы и не смел смотреть в глаза.       — о чем ты?       Он помолчал, потом набрал в грудь воздуха и ответил:       — когда ты рассказал мне, что с тобой сделали, я очень сильно разозлился. Очень сильно. Я узнал имя Дохёка и хотел найти его. Не знаю зачем, не спрашивай! Мне удалось выяснить только, что он все еще зарегистрирован по старому адресу, и я туда поехал.       — ты был в моем родном городе?       — да. Просто послушай меня, пожалуйста! Дохёка я там не нашел, — Субин поднял взгляд, — но встретил твоего отца.       — папу?       Ёнджун давно не произносил это слово — папа. Он называл его именно так, даже когда тот был пьяный, злой, безразличный. Папа. Это слово такое мягкое, чего никогда не было в его отце. Иногда он был добр к Ёнджуну, но никогда не был нежен, даже заботлив не был.       Папа.       — он живет все там же, но он не такой, каким ты его помнишь, он изменился.       — что с ним?       Сердце заколотилось, задрожали руки.       — после того, как ты пропал, он искал тебя.       — папа искал меня? — это звучало так нереально.       — не сразу, — Субин хмурился, но смотрел прямо и говорил твердо, — ему потребовалось несколько дней, чтобы протрезветь и понять, что тебя нет. Он обошел весь город, спрашивал людей. Все знали, что ты был с Дохёком, потому что…       — город маленький, — прошептал Ёнджун.       — да, город маленький. Дохёк тоже пропал, и нетрудно было сложить два и два, — Субин держал его дрожащие ладони в своих, держал крепко, не отпускал, будто боялся, что Ёнджун провалится. — Твой отец пошел в полицию, сказал, что тебя похитили. Над ним только посмеялись, заявление, конечно, не приняли. Ты был совершеннолетним, — он запнулся, но все равно продолжил, — а еще у тебя была определенная репутация. Да и у него тоже… Сказали, что ты просто сбежал от него.       — папа искал меня…       До Ёнджуна медленно доходил смысл сказанных слов. Он высвободил одну руку и прижал ладонь ко рту, потому что боялся, что вся накопленная тоска по семье вырвется из него наружу с всхлипом, с криком, с воем. Она душила его, но он не выпускал, сжимал зубы и держал рукой. Да только подлая нашла другой способ и опалила глаза и щеки, и упала горячими каплями на пол, удивительно, что не прожгла пол. А Субин, совсем бесстрашный, вытирал эти кипящие капли пальцами и все прощения просил. За что, глупый? Но история должна быть закончена и слова произнесены:       — после он опять крепко запил, но ненадолго. Он не пьет уже несколько лет. Работает, в центр ходит на встречи алкоголиков. Он скучал по тебе, ждал, волновался, пытался искать, но ты сменил номер, а в полицию он больше не пошел. Он винил себя, но надеялся, что у тебя все хорошо, что ты живешь лучше, чем с ним. А потом приехал я в поисках Дохёка, и у него появилась надежда, что найдешься и ты. — Ёнджун старался дышать ровнее, слушал внимательно. — Я сначала ничего про тебя не говорил, вообще был довольно резок, но когда понял, как он раскаивается, то сказал, что знаю тебя. Ты бы видел его глаза… Вся эта книжная чушь про горящий взгляд и все такое, я никогда не верил в это! Но я увидел, своими глазами увидел, как человек передо мной расцвел от одного твоего имени! Он плакал от радости, спрашивал, как у тебя дела, но не пытался узнать, где ты, — Субину и самому нелегко давались эти воспоминания, он часто сглатывал и облизывал губы. — Мы долго сидели у вас дома. Твой папа отремонтировал его, привел в порядок. И чем дольше мы говорили, тем сильнее я сочувствовал ему и рассказал все, что узнал от тебя, — он опустил голову и сделал шаг назад. — Прости меня, Ёнджун, я понимаю, что не должен был делать этого, но у меня сердце кровью обливалось от вида этого одинокого старика! Он винит себя за случившееся. И я не могу его оправдать, но и не сочувствовать не могу тоже! — его большая ладонь оказалась в области сердца и пальцы сжались. — Когда он понял, в чьи руки толкнул тебя… Он не просил о встрече, мне кажется, он думает, что ты не захочешь его видеть. Но похоже, родительское сердце не выдержало, и он заявил на Дохёка. Прости, я знаю, это твоя жизнь и твое решение никому не рассказывать, не давать огласки.       Субин стоял, опустив голову, словно ждал, что его погонят прочь. Ёнджун подошел к нему и обнял, погладил напряженные плечи, коснулся губами щеки.       — не вини себя. Хватит нас таких.       — ты сердишься? — зайчишка прижался и спрятал лицо.       — нет, я просто не могу поверить. То, что ты рассказал, никак не вяжется с моими воспоминаниями.       — люди могут меняться. У него было достаточно времени, чтобы подумать. Но ты не обязан видеться с ним.       — я знаю… Ты взял у него номер телефона?       — да. Но он сказал, что не менял его. Дать тебе?       — я помню.       Папа не менял номер, а Ёнджун помнил его наизусть. Все это время у него была возможность позвонить и попросить помощи.        — Дохёка ты не нашел?       — я его больше не искал. Я вообще не должен был этого делать без твоего согласия, прости меня.       — хватит извиняться, зайчишка, — Ёнджун гладил его по голове. — Я рад, что ты его не нашел. Я хочу, чтобы он и все с ним связанное осталось в прошлом, хочу жить дальше. У меня есть ты и… папа. В голове не укладывается.       Ёнджун вздохнул. Столько лет он думал, что у него нет больше дома и семьи, что он совсем один. Страх сыграл с ним злую шутку. Ему нужно учиться бороться с ним, чтобы жить дальше.       А папа ждал. Все это время у него был человек, который ждал и надеялся на его возвращение.       Папа.       Они стояли на кухне, тихо шумел холодильник, и капала вода из крана. Субин держал его в руках и чуть-чуть покачивал, словно море, и что-то мурлыкал даже, кажется, колыбельную. Он коснулся губами лба Ёнджуна.       — у тебя опять жар, малыш. Тебе надо лечь.       Субин помог ему снять кофту и штаны, укрыл одеялом, потом принес лекарство, которое Ёнджун назвал. Он выключил свет, проверил, заперта ли дверь, как всегда делал Ёнджун, разделся и лег рядом. Они обнимались, как и мечтали, и слушали дыхание друг друга не в трубке телефона. Как и мечтали. И реальность оказалась даже лучше мечты, пусть и намного тяжелее. Но они были вместе и могли эту тяжесть разделить на двоих, уменьшив ее вдвое, и радость разделить на двоих, увеличив ее вдвое. А еще вдвоем больше не страшно, даже если дверь открыта, даже если на самом краю. Ведь есть тот, кто поможет удержаться.       ***       Ёнджун проснулся от шума за окном. Он жил в тупичке, и у него всегда было тихо — ни проезжающих машин, ни прохожих. Но сейчас он отчетливо слышал что-то похоже на лязганье больших ножниц.       Было светло, сквозь занавеску проникал мягкий солнечный свет. Ёнджун повернулся и обнаружил, что Субина нет рядом. Первой мыслью было, что он ему приснился. И как он приехал, и его мокрые после душа волосы, и то, что он рассказал про папу. Но на полу у дверей стояла его сумка, а за окном послышались голоса, и один из них был глубокий, как море.       Ёнджун сел на кровати и осторожно посмотрел на улицу через занавеску. В саду Субин разговаривал с хозяйкой. В руках у него был секатор. Ёнджун увидел на земле несколько срезанных веток абрикоса. Теперь не будет тихого стука в стекло, когда ветер с моря. Теперь Ёнджун не услышит тихий голос, зовущий его.       Он сполз обратно на кровать и укрылся с головой одеялом, чтобы даже стены не увидели его глупую счастливую улыбку. Субин только приехал, он еще даже не распаковал вещи, он даже чемодан из машины еще не принес! Ёнджун обнял кита, которого не позволил сослать в шкаф, и нашептал ему все свои радости.       Открылась входная дверь, зашуршала куртка, тихие шаги приблизились к кровати, и она чуть просела под весом.       — эй, хватит прятаться, я знаю, что ты не спишь. Ты очень заметно выглядывал в окно, — Субин засмеялся и погладил его по плечу. — Я кое-что принес тебе.       Ёнджун зашевелился и чуть-чуть приоткрыл одеяло. Перед ним на кровати была белая коробка, перетянутая лазурной лентой. Субин сидел рядом и улыбался. Эту ленту спутать было ни с чем нельзя, такая же, хотя уже изрядно полинявшая, несколько месяцев была завязана у Ёнджуна на запястье. Он сел на кровати, и одеяло сползло к ногам. Его волосы, наверно, были в полном беспорядке, потому что Субин протянул руку и пригладил их, все так же улыбаясь.       В коробке лежали эклеры всех видов, которые были в кондитерской: с белой глазурью, с шоколадной, розовой, и фирменного цвета, как ленты, которыми они перевязывали коробки. Субин тогда сказал, что в следующий раз купит эклеры. Следующий раз наступил.       — сколько времени? — прохрипел Ёнджун.       — чуть больше десяти.       — и ты уже успел сходить в кондитерскую и срезать ветки? Ты нормальный вообще? — он взял один эклер, и пальцы сразу стали липкими от голубой глазури.       — еще я успел поговорить с хозяйкой, и она не против еще одного жильца. Но на счет своей нормальности с уверенностью ничего сказать не могу.       Ёнджун захихикал и прикрыл рот ладонью.       — попробуй, — он доел свой эклер и кивнул на оставшиеся в коробке, — они правда очень вкусные.       Субин резко наклонился к нему и поцеловал, языком касаясь губ.       — сладко.       Он облизнулся, а Ёнджун почувствовал, как его щеки вспыхнули.       — ты гребаный романтик, Чхве Субин, — прошептал он, а сердце трепыхалось за ребрами, как пташка в клетке.       — а еще ты, кажется, говорил, что я гребаный извращенец.       Субин улыбался и смотрел прямо в глаза. Он взял руку Ёнджуна, которой тот держал эклер, поднес к губам и начал медленно облизывать сладкие пальцы. Ёнджун не мог отвести взгляд от его губ и языка, а внизу живота сладко, как эти дурацкие эклеры, тянуло и скручивалось.       — ты чокнутый! — Ёнджун отмер и толкнул Субина в плечо, тот упал на спину и громко рассмеялся. — Смешно ему еще!       Ёнджун взобрался сверху на хохочущего Субина и начал легонько бить его по плечам и груди, перемежая это все со щекоткой, от которой тот смеялся еще сильнее и извивался во все стороны.       — все! Хватит, прекрати! — Субин обхватил его запястья. — Я больше не смеюсь, не смеюсь! — он тяжело дышал, волосы разметались и скулы покраснели, улыбка рождала на его щеках ямочки, и Ёнджун опять залип на них. — У тебя такие красивые руки, — Субин провел ладонями вверх от запястий.       — потаскай с мое подносы и коробки и тоже будут такие, — Ёнджун пожал плечами. — Еще я танцую, и раньше нужно было поддерживать себя в форме, ну, когда я в клубе работал.       Субин водил ладонями по рукам Ёнджуна, оглаживал мышцы и смотрел снизу вверх так, что сладкий узел внизу живота никак не хотел развязываться.       — в моей голове такие мысли…       — какие?       — чтобы эти руки оказались на моей шее…       Ёнджун посмотрел в глаза Субина и утонул в расширившихся зрачках.       — ты точно гребаный извращенец, Чхве Субин, — он наклонился ниже и сказал это в самые губы разомлевшего парня. Ощущать себя тем, кто ведет было странно, но поразительно приятно. Так же приятно, как и быть ведомым. С Субином все было можно, все было правильно, все было хорошо. — Но тебе придется попросить меня, зайчишка.       — хитрый лис, — Субин выдохнул с легким стоном и улыбнулся. — Поиграем, когда ты совсем поправишься?       — поиграем, — Ёнджун тоже улыбнулся и лег с ним рядом, положив голову на грудь.       Было очень тихо, тепло и спокойно, хотелось снова уснуть прямо сейчас. Ёнджун не мог вспомнить утро, которое было таким же добрым. И не было одиноким. Он не страдал, когда оставался один. Но присутствие рядом того, кого любишь, кто любит тебя, — это совсем другое.       — я люблю тебя.       Ёнджун произнес это не раздумывая, сказал вслух впервые, просто озвучил, что чувствовал. И так легко эти слова прозвучали, и не было в них ни надрыва, ни надежды, только уверенность. Он принял свое чувство с радостью. И была эта любовь для него спокойной, как море после шторма.       — я тоже тебя люблю, — и даже если бы Субин не ответил, ничего бы не изменилось для Ёнджуна. Но он ответил. — Почему ты носишь ленточку?       Ёнджун открыл глаза и посмотрел, как Субин пальцем трогает ее растрепавшиеся концы.       — не знаю. Это словно напоминание о тебе и о том, что ты обещал «следующий раз».       — следующий раз?       — да, ты сказал, что в следующий раз купишь эклеры.       — так это ленточка из кондитерской? — Субин повернул голову, и Ёнджун кивнул. — Ты просто чудо, — он обнял его крепче и поцеловал в висок. — Просто чудо…       — погоди, — Ёнджун потянулся к тумбочке и достал из ящика коробочку. — Я купил тебе подарок.       — что это?       — открой и узнаешь.       Они сели, облокотившись на подушки, и Субин открыл коробку. В ней лежал браслет из круглых бусин морского цвета.       — у меня такой же, — Ёнджун поднял руку. — Тебе нравится?       Субин улыбнулся и надел браслет. В солнечном свете бусинки становились прозрачными и напоминали морскую воду у берега.       — нравится, — он вертел рукой и разглядывал безделушку. — Спасибо, малыш. Извини, я приехал без подарка.       — ты приехал. — Это и есть подарок. — Что будем делать сегодня?       — ты будешь лежать, потому что все еще болеешь.       — я не болею, — Ёнджун надул губы и именно в этот момент, как назло, сильно закашлял.       — оно и видно, — Субин усмехнулся. — А я схожу к господину Киму. Еще у меня вещи в машине, надо принести их домой.       Последнее слово прозвучало с вопросительной интонацией.       — домой, — кивнул Ёнджун. — Я помогу тебе их разобрать.       — их мало, разбирать особо нечего.       — как и у меня.       Зато много того, что не поместится в шкаф, комнату, не хватит целого города. Чем полнятся сердца и души, только море сможет объять.       ***       Они спускались к морю по сонным улицам плечом к плечу. Было очень рано, рассвет горизонт только тронул, но Ёнджун очень спешил, он хотел увидеть, как небо и море окрасятся светом нового дня, и хотел показать это Субину. Тишину улиц нарушали только их шаги, даже собаки не лаяли в этот предрассветный час, когда ночь и день в равных силах и в равных правах.       Прошло уже пару недель, как приехал Субин. Ёнджун поправился и вышел на работу, госпожа директор встретила его как ни в чем не бывало. Субин проводил много времени со стариком, привыкал к своей новой жизни, обдумывая, что ему делать с ней дальше.       А мир вокруг менялся стремительно. Каждый день был теплее предыдущего, деревья распустились листьями, и нежные запахи первых цветов наполняли сад вокруг флигеля и сам флигель тоже, стоило только раскрыть окно.       Ёнджун проснулся посреди ночи от оглушающей тишины. Субин лежал на боку подложив ладонь под щеку, как это делают дети, и сам был похож в тот момент на ребенка с пухлыми щечками. Во сне мы все становимся юными. Ёнджун не мог отказать себе в удовольствии этой щечки коснуться. Но даже вид спящего Субина рядом не развеял тягостное томление, которое заставило его встать, попить воды, выглянуть в сад. И только разглядев, а скорее, почувствовав в сумерках море вдали, Ёнджуну стало чуть легче дышать. Он осторожно разбудил спящего зайчишку и попросил пойти к морю.       Субин ничего не спросил, оделся и с очаровательно сонным видом пошел за Ёнджуном туда, куда он звал, хоть на край моря, хоть на край света, хоть на самый край.       Они вышли к причалу, и старая лодка была рада встрече. Небо светлело, отражаясь в зеркале моря, и нельзя было различить, где вода, а где воздух. Песок был мягким, и волны гладили берег, набегали на него с тихим шепотом, рассказывая о любви и печали, о радости и страдании, о принятии и отчаянии, обо всем, что узнали они от людей, что сидели тут, на краю.       Ёнджун вложил свою ладонь в ладонь Субина и положил ему голову на плечо. А мир начал наполняться звуками, что приносил новый день, следующий в череде бесконечности, конечной для человека. И наступит день для каждого, когда мы будем тосковать о тех, кого с нами рядом больше нет.       — у тебя телефон с собой?       — да, — Субин кивнул и достал его из кармана.       Ёнджун взял телефон, но другую руку не убрал из ладони Субина, а сжал только крепче, и он сжал в ответ.       Он помнил каждую цифру, набрал их одну за другой и приложил трубку к уху, как раковину прижимают, чтобы услышать волны. Всего несколько гудков и щелчок.       — папа? Это я. Как твои дела? У меня все хорошо.