мёртвый лес

— ёсани! ёсани! — лис носится меж деревьев, спотыкается о корни, но не останавливается; его хвост дрожит, кончик вертится кругами; да что говорить — даже огненная шерстка встала дыбом, в некоторых местах так вообще выбилась из общего уклада; лис невероятно сильно взволнован — иначе он бы не позволил себе выглядеть так. — ёсани! — резко затормозив, отчаянно зовёт. на глазах выступает солёная влага. он опять потерялся; нельзя сказать, что такие ситуации происходили редко, но всё же — он уже не ребёнок. такого не было с тех самых пор, как у леса появился хранитель. — ёсани... — шепчет, всхлипывая. какой же он дурак! встретил на опушке духа и испугался! и нет бы спрятаться в нору, так ведь бросился атаковать... лис и сам не понял, как так получилось, но через долю секунды он уже вцепился в нежную кожу запястья; в тот момент он со всей силы сжал челюсти и посмотрел по привычке в лицо жертвы — а ёсан всегда говорил, что когда-нибудь это плохо закончится (но лис его не слушал, ведь духи не охотятся: откуда ему знать, что правильно, а что нет?). та секунда стала жизнеопределяющей, ведь на него смотрел настоящий ангел (их лис, конечно, не встречал, но представлял именно такими). светлые волосы, чёткие линии лица с лёгким румянцем на скулах и — самое фатальное — ясные голубые глаза, в которых опасно поблёскиваи первые слёзы боли. он расцепил зубы и, с громыхающим сердцем рванув как можно дальше, только и успел услышать обиженное "ай". это "ай" засело в его голове, стало дороже жизни и всех его кленовых листьев, бережно хранимых в норках; потому что голос тоже был ангельским: нежным и вто же время звонким, ясным и чистым. образ духа стоял перед глазами лиса, пока он горько плакал; и шёпот листьев, такой похожий на дуновение ветра, и мягкое касание солнца, и даже собственные слёзы, сравнимые по чистоте с родниковой водой, теперь были ему не милы — всё в мире напоминало лису о духе. пребывая в расстроенном состоянии души, лис не заметил, как погрузился в дрёму. и только сквозь сон почувствовал, как бережно его прижали к себе, унося в безопасность и спокойствие. — будешь так переживать — не пущу, — перегородив выход, упёрся ёсан. несмотря на нежность черт, с которой могла посоперничать разве что афродита, и изобилием мелких соцветий в каштановых волосах, плавно спускавшихся на плечи, дух обладал удивительной силой и упрямством и с заметной частотой применял их к своему другу, маскируя под таким высоким словом "забота". — но ёсани! — топая от досады ножкой, протестует лис. — мои клыки ядовиты! — да ничего не станется от одной царапины, — прерывает дух. — мы не такие слабые, как ты себе вообразил, уён. да и в конце-то концов, вспомни, сколько раз ты меня кусал. лис уязвлённо фырчит. всё внутри бушует. — ну ты-то вечно варишь себе какие-то настойки, вот и не помер. а он... — в груди колет, и уён морщится, хлюпая. от одной мысли, что с его ангелом может что-то случится, всё обрывается. незаметно для самого себя, уён становится ужасно плаксивым и нервным. ёсан на это горестно охает и тянется обнять друга. уён утыкается в его плечо и беззвучно плачет — его выдают лишь тихонечко подрагивающие плечи. ему жизненно необходимо увидеть духа ещё раз, в потом ещё, и ещё, и ещё. и, желательно, как можно скорее. — я знаю, где он, — ёсан шепчет в макушку, нежно поглаживая по спине, вырисовывает узоры вдоль лопаток, плавно спускается на поясницу, легонько массируя; напряжённые мышцы медленно расслабляются. кольцо рук уёна слабеет, пока тот не повисает безвольной куклой в объятиях духа. — но пока что ты должен подождать. *** а сан всё вздыхает. с тех пор, как он остался единственным духом ветра в этом лесу, он проводил всё время в окружении цветов да птиц, упорно тренируя своё мастерство. ему было спокойно так: никто не торопил, не сбивал своей энергией пока ещё неподатливые потоки ветра. один раз только — это было в первую зиму — прилетал орёл и настоятельно рекомендовал ответственнее подойти к высоте над макушками елей. там потоки совсем не хотели слушаться сана, в чём он и признался птице. орёл тогда горестно возвёл руки к небу и, видимо, передумав переходить к насильственным методам, только потрепал по макушке. "учись, от тебя теперь многое зависит", — сказал он тогда и улетел. и больше не появлялся; сан тогда ещё расстроился; думал, что в нём разочаровались, пока куст орешника не убедил его в обратном: "наоборот, у тебя лучше стало получаться — и надобность визита пропала". "и правда, — задумался дух, — скорее всего, так и есть". ещё один раз сан слышал горький плач на болотах. в тот день он познакомился с тем, кого все называли чудищем. сам же сан не был согласен с таким именем: существо было до ужаса красивым. когда сан ему об этом сказал, чудище всё запылало, и в смущении волосы его позеленели; из-под алых губ выглянули клыки. это показалось сану ещё более очаровательным. дух покраснел ещё сильнее, медленно уходя под воду. сан тогда очень испугался и начал звать на помощь, пока с рябины не слетел дрозд и не клюнул в лоб. дух ветра ойкнул. "иди отсюда, ты его смущаешь", — протрещал рябинник, заверив его, что всё в порядке. потом эта птица прилетала к нему пару раз и спрашивала, чего это он такого наговорил, чтобы клыки появились. сан тряс головой, перебирал слова — он сам не понимал; но, видимо, этого было достаточно, потому что однажды рябинник принёс ему ягод с болота. это было после звездопада. но всё это прошло, и в настоящем сан был всё так же одинок. пока на его опушку не пробрался лис, дух был уверен в отсутствии перспектив на общение, по крайней мере, на ближайше будущее; теперь всё изменилось. целый день и всю ночь сан мечтательно вздыхал, ожидая очередного появления лиса. но чудо не произошло. на второй день надежды духа поутихли, на третий он решил сделать первый шаг сам, направившись вглубь леса; на четвёртый — вернулся к тренировкам и с удивлением отметил, что прокушенная рука почему-то не слушается. когда же она начала приобретать сероватый оттенок, сан испугался, но больше того — расстроился. он редко покидал свой дом, наполненный любовью и светом, и не знал, что кто-то может причинять боль без причины. от того, что источником боли стал лис, стало ещё грустнее. а что, если все в лесу такие?.. из раздумий сана вывело тихое покашливание за спиной. подорвавшись с места, сан поспешил обернуться и тут же поклонился, приветствуя гостя. перед ним, находясь в своей человеческой форме, стоял дух необычайной красоты. сан тут же забыл о своих опасениях и приблизился по лёгкому движению руки. — возьми, — протягивая бутылёк с чем-то изумрудным, сказал дух. — это от яда. хлопая глазами, сан уставился сначала на свою руку, потом на духа. будто прочитав его мысли, тот пояснил: — один лис очень уж беспокоится о тебе, — если сану не показалось, дух закатил глаза. — а почему он не пришёл? — определённо не показалось. и тут дух преобразился: его глаза в миг стали стеклянно-чёрными, а от тела повеял холодок; иллюзия это или нет, но соцветие сирени в его волосах завяло. дух приблизился к самому лицу сана, и от безжизненности глаз его стало жутко. — потому что я не доверял тебе. дух развернулся, и зловещая атмосфера тут же развеялась. в молчании, он скрылся вглуби леса, оставив сана наедине с целебной мазью и своими мыслями. впрочем, в этот раз дух ветра был даже рад, что его оставили. день подходил к концу, а вместе с тем исчезала тревога от воспоминаний о внезапном госте. когда сан засыпал, в его голове осталась только одна мысль: "он беспокоится обо мне". *** когда проходит двадцать восемь ночей и луна становится полной, ветер говорит с саном, потому что птицы умолкли, а растения после прихода духа стали немы. "но почему этот лес всё ещё жив?" — спрашивает сан у ветра, но тот не знает ответа. "спроси об этом лиса", — говорит он. "а он точно придёт?", — оживает дух, и ветер восторженно кружится вокруг него, поднимая опавшую позолоту, кружит маленьким вихрем. "придёт, неприменно придёт, в эту ночь придёт, — обещает ветер, и сан расплывается в самой яркой улыбке. — только не сюда и не он, а ты". улыбка духа блекнет, и листва разом опадает. "но почему он не хочет?" — "он хочет, очень хочет, но не может", — шелестом отвечает ветер. "почему?" — тоскливо, в тон ему (своей душе) вторит сан. "потому что дух его не отпустит, он нужен духу", — говорит ветер. — но почему он не сбежит? — сан возмущён, с каждым днём он всё больше и больше боится за лиса. ведь мёртвые не должны ходить. "тшш, — шумит ветер, — он услышит". "но всё же почему?" — ветер молчит, подбирая слова. "потому что он любит его". сан чувствует, как бьётся его сердце, и теряет контроль. ветер взлетает выше крон, тревожное "кай-кай" разносится по небу, и тогда луна прячется за черные тучи. ночь становится беспросветной. — но я тоже люблю его, — непонимающе смотрит перед собой сан, пока из глаз капает та самая солёная жидкость. ветер говорил, что это слёзы. до того августа дух не знал о них. а ещё ветер говорил, что он не может любить. "я нашёл, нашёл, нашёл! — вдруг кричит в его голове ветер, зазывая с собой. — они скоро начнут!" и когда сан ступает за черту незнакомого леса, он слышит шепот деревьев: "не ходи туда, не надо". но сан больше не верит растениям. сегодня ночью случится что-то плохое. *** сан пробирается сквозь тёмную чащу не слишком долго, но для него время едва тянется. он чувствует, что не успевает, что что-то изменилось в воздухе, что о н о началось. но что о н о — не знает. он идёт по заросшему ручью, потому что таких в лесу много и они похожи на лучи солнца — а если мёртвые ходят, значит солнце может привести его ко тьме. неожиданно над ним раздаётся трещание, и сан оборачивается. за его спиной — кто-то высокий с птичьими перьями на висках. незнакомец бледен, и сан не может понять: от ужасов сегодняшней ли ночи или от природы своей. — не ходи туда, — говорит он, и голос напоминает о пении рябинника. — там опасно, — мужчина старательно скрывает, но сан чувствует его волнение. — я должен, — отвечает сан. рябинник хмурится и говорит: — ты знаешь, почему этот лес ещё жив? сан удивлённо раскрывается, но берёт себя в руки. — я иду узнать. рябинник цокает: — я могу тебе сказать. он нетерпелив — сан тоже. — мне должен сказать лис. птица издаёт звук, похожий на вой (и это отдаёт болезненно где-то на затворках подсознания; сан помнит этот звук и помнит, что было страшно; но он не помнит, почему). в этом вое сан различает "проклятый ветер". потом рябинник вдруг подходит близко, но сан доверяет ему и потому совсем не боится. и не ожидает, что когти птицы окажутся в его предплечье. дух айкает, пятясь назад. немой вопрос застывает в его глазах. — он не тронет тебя, пока ты не совершенен. поспеши, — потом рябинник взмахивает крылом, обращаясь, и улетает. с минуту сан смотрит ему во след, а потом бежит. *** сану очень и очень больно. он видит выжженное дерево, чувствует ужас старых деревьев и запах смерти. ему бы бежать назад, ему бы забыть о лисах и вернуться домой; но он смотрит во все глаза, зажав ладошкой рот. посреди поляны дух, облачённый в черноту и кровь, впился в лиса. тело того обмякшее, открытое и так и сочится жизнью. сан не должен стоять просто так, должен сделать хоть что-то; но он не может оторвать взгляда от точёного профиля лиса, его бронзовой кожи и — о боже — сияющих вен. сан чувствует обе ауры и с ужасом понимает, что жизнь перетекает из одной в другую. "я же говорил, что лис скажет тебе", — довольно воркует ветер, но сан, бледный и разбитый, машет рукой, отгоняя стихию прочь. сан понимает, что не должен вмешиваться, что это опасно для самого лиса, и так и замирает. но чем больше он смотрит на алые губы лиса, накрытые бледностью духа, тем хуже и хуже ему становится. а потом происходит то, что заставляет сана медленно осесть на землю, закрыв наконец глаза: дух расползается в неистовой улыбке, забирая последнюю жизнь — теперь у обоих их равное количество — и сан видит усталую улыбку лиса в ответ. с тихим вздохом бронзовое тело падает на пепел. в мгновение ока дух оказывается лицом к лицу с саном, холод заставляет того открыть глаза, но дух только смотрит безмолвно, а потом исчезает. ночь подходит к концу. не отдавая себе отчёта в том, что он делает, сан поднимается и на негнущихся ногах движется к лису; падает у его нагого тела. сан смотрит на синеву под глазами, слегка впалые щёки и лишь изредка вздымающуюся грудь и отчего-то начинает плакать. слёз много, они пугают его, но ещё больше пугает то, что лис может не проснуться. "даже если ты меня не полюбишь, я хочу знать твоё имя", — думает сан, прижимая к себе прохладное тело. духа трясёт от непрекращающихся рыданий, а потому он не сразу замечает, как рядом присаживается рябинник. он ждёт. и когда сан замечает его, поджимает губы в чём-то на подобии улыбки. но тут сан кричит: — ты знал, но ничем не помог ему! — сан злится, но так как это впервые, не знает об этом. — и в следующий раз поступлю так же, — спокойно отвечает птица. — потому что они делали это много раз и лис сам рвался отдать свою жизнь. — но это делает ему больно! — ревностно прижимает тело к себе, когда птица протягивает руки. — любовь всегда делает больно, — чуть склоняет голову. сан хочет возразить, мол, он бы никогда не причинил лису вреда, но рябинник тычет в давно зажившее место укуса, и говорит: — ты — это ты. у него любовь другая. сан уже не плачет, но, наверное, начинает понимать. что́, он, правда, ещё не знает. *** сан забирает лиса с собой и не спит семь ночей, пока однажды тот не издаёт какой-то разочарованный звук. дух подпрыгивает, моментально оказываясь ближе, и ловит чужие ладони — потому что лис успел раскрыть глаза, вскочить и испугаться. они так замирают, смотря удивлённо глаза в глаза, когда уён хмурится: — но это я должен был придти к тебе. сан на это не знает, что ответить, а потому крепче сжимает чужие ладони (вдруг опять уйдёт?) и нервно кивает. уён хмурится ещё больше. — ты что, всё это время не спал? а сан виснет, потому что натыкается взглядом на родинку на губе и думает о том, что тот дух наверняка тоже приметил её; в его груди поднимается клокочущее чувство, говорящее спрятать лиса и никому не показывать (разве что только рябиннику — тот явно увлечён одним лишь чудищем); на ближайшее время это всё, о чём он может думать. — эй, ты меня слышишь? — лис трясёт руками, привлекая внимание. — ты на что так пялишься? он говорит и смотрит выжидающе, а потом облизывает пересохшие губы. и тогда сан перестаёт думать. его губы накрывают родинку; он проходится языком по нежной коже, отмечая слабый сиреневый аромат духа, и немножко агрессивно заменяет его своим. это длится всего несколько мгновений, но: — о боже, — шепчет лис, когда сан отрывается от его губ; смотрит на него шокированно и как-то беззащитно, и сан думает, что хочет видеть его таким как можно чаще (всегда). в следующую секунду лис теряет сознание и заваливается вперёд, прямиком в руки духа. сердце заходится каруселью, пока сан чувствует мягкость губ и чужое дыхание на своих ключицах. *** — обними меня, — уён сидит на его коленях, зарывшись пальцами в отросшие волосы. — обнимаю, — сан смотрит зачарованно. — обними крепче, — хотя куда уже; но сан прижимает его за талию ещё сильнее и, не сдерживаясь, оставляет пять лёгких поцелуев-бабочек на линии челюсти. уён подвывает, сам льнёт, прижимая его голову к своей груди, и дышит-дышит-дышит. вдыхает его запах, проходится губами от ушной раковины до середины лба и обнимает крепко-крепко. — агх, я тебя сожру, — мурлычет в макушку, а у самого глаза блестят, пока сан выцеловывает узоры на его груди. — санни? — да, ву? — тепло опаляет прямо около чувствительного соска, и лис выгибается навстречу, постанывая. — я... я, — хочет сказать, но не решается. — что такое? — слегка встревоженно поднимает голову сан, смотрит снизу вверх, и уён, вообще, давно перестал сдерживать свои порывы, поэтому целует его в лоб-нос-губы. сан улыбается довольно, как наевшийся сметаны кот, но всё ещё чувствует волнение, исходящее от лиса. неизвестно почему, но его яркая аура начинает сиять огнём каждый раз, когда он хочет это ч т о - т о сказать, уже который месяц. сан смотрит выжидающе, принимающе и с поддержкой. уён вдруг становится сам себе каким-то маленьким, даже если смотрит сверху и знает, что его слово тут выше всяких законов. — я тебя очень люблю, — вдруг тихо шепчет уён, склоняясь; теперь они соприкасаются лбами и дыхание у них одно на двоих. сан хочет сказать то же самое, пусть и говорит каждый день, каждый час, каждую секунду, но уён не даёт: накрывает указательным пальцем уже приоткрытые губы, одной рукой массируя чужой затылок. смотрит так нежно, что внутри всё сжимается. уён говорит: — могу я называть тебя ангелом? — у сана, по ощущениям, сердце останавливается. заторможенно, он кивает. и потом уён говорит: — ангел мой, хочу тебя.