мёртвый лес

больше всего на свете уён любит обнимать чудище, украшать свои норки и целоваться. больше всех на свете уён любит сана. *** уён осознанно находит себя где-то в чаще много лет назад; он, ещё лис, поднимает нос и принюхивается. пахнет неизвестностью, тревожной опасностью. он не знает, как себя вести и будут ли тут ему рады. лис приподнимается осторожно, но сухая трава всё равно шуршит, выдавая присутствие. с высокого дерева слетает сова, ухает на него, выворачивая неестественно шею. уён замирает. сердце колотится, норовя проломить ребра, грудину, и он так и остаётся на месте, судорожно мотая головой. уёну страшно. солнце медленно прячется за горизонт, окрашивая небо в удивительный красный — уён отвлекается, завороженно провожая лучи, и чувствует, что оно живое; солнце встречает его и даёт время. время убежать, спрятаться и затаиться. уён сверкает глазами и делает пробный шаг. ему надо найти убежище и найти друга — кого-то, кто сможет о нём позаботиться. и желательно сделать это как можно скорее. уён чувствует запах смерти и срывается с места. солнце тянет до последнего и задерживается на чуточку дольше: лису должно хватить — болота совсем недалеко. только на следующий день светило с удивлением понимает, что лис немного ошибся: он видит духа леса живым, а рядом с ним — ярко смеющегося мальчишку, у которого на одну жизнь — меньше. и даже орёл, которому редко есть дело до жителей леса, пролетая над макушками, любопытно рассматривает преобразившуюся чащу. *** хватает недели, чтобы ёсан четырежды пожалел о своём решении; жить, несомненно, всё ещё приятнее предначертанного ему судьбой, но какой ценой?.. когда уён в очередной раз обращается в прыжке, приземляясь ему на грудь, дух судорожно выдыхает. — ещё не наигрался? — спрашивает устало. уён слишком активный; дух не успевает обрабатывать каждое его движение. лисья мордочка заинтересованно вздымается, а глаза начинают сиять вопросом. "а?" ёсан обречённо стонет и, хватая подвижное тельце, поворачивает их к окну. — уже ночь, уён, — говорит многозначительно; лис обращается в слух и ждёт продолжения. — ночью надо спать. теперь уён не понимает. "но я не хочу?" "боже, дай сил", — дух закрывает глаза и через силу выдавливает улыбку. и тут в его голове рождается гениальная идея. — тогда, как насчёт небольшого похода в гости? уён радостно взвизгивает и, уже человек, кидается на шею. ёсан довольно обнимает в ответ. сегодня он наконец-то выспится. *** — ёсан, это что такое?! — в ужасе белеет хва, когда в ткань на груди вонзаются коготки ничего не понимающего лиса; птица всё же придерживает за спину — что бы там ни было, рябинник привык защищать. оба — лис и человек — смотрят вопросительно. вскоре к ним присоединяется чудище, с интересом косясь на рыжый клубок. — ни что, а кто, сонхва, — дух делает шаг назад, расплываясь в блаженной улыбке, и обращается уже к обоим. — я решил, негоже оставлять вас не при деле. а теперь прошу извинить: травы соспели, пора варить снадобья. — ты! — шипит в спину удаляющегося духа хва, грозясь кулаком, пока на его плечо не ложится голова чудища. всё ещё не привыкший к такому, рябинник затихает; оборачивается в его сторону и ловит мягкий взгляд. — всё будет хорошо, хва, — говорит полушёпотом и скользит рукой ниже лопаток. это действует лучше любого варева ёсана, и хва забывается. лис смотрит на них, и в глазах его расцветают звёзды. коготки произвольно втягиваются, и мягкие подушечки мнут грудную клетку. кожа сонхва стремительно краснеет, начиная от шеи, и рябинник с трудом отрывается от хонджуна. — ну и как тебя зовут-то? — его взгляд ещё слегка затуманен, но даже сквозь пелену наваждения лис отмечает нежность, предназначенную именно ему. уён обращается и только слышит, как подавленно ойкает чудище, а потом плюхает вода. сонхва цокает. — не обращай внимания, — и укрывает крылом. *** уён любит всех одинаково. ему хорошо как в небольшом доме ёсана, так и на болотах; чудище как-то говорит, что ему понравится у солнца, и обещает сводить. хва возмущённо охает, упирает руки в боки: — то есть с ним хоть к солнцу, а со мной — болота держат?! брови уёна взлетают, пока хонджун тянется к рябиннику; дотягивается и ладонями возмущение обхватывает, извиняюще шепчет и тычется в уголок губ. сонхва слабеет и бормочет что-то, но лис знает, что чудище не завораживало. значит, есть что-то ещё? уёну нравится в сумерках оборачиваться вокруг чудища и слушать их с сонхва разговоры. хонджун всегда треплет его по макушке и затылок поглаживает. рябинник смотрит тепло. они говорят о лесе. хонджун рассказывает про засыхающую окраину и море, которое стало слишком солёным; рассказывает, что лягушки не слушаются, пока сонхва не появится. птица говорит, он должен быть строже, а чудище отнекивается, ведь в итоге всё получается по-правильному. тогда они ссорятся, из-за чего уён весь тревожится, грустнеет. сонхва замечает его опущенные уголки глаз и шикает; хонджун тут же чмокает в лоб, извиняется. сонхва часто заводит разговор о птицах, и уён запоминает главное: если не понравишься орлу — заклюёт. сонхва много жалуется на этого орла, и уён удивляется: как можно не любить сонхва? "слишком много о себе думает", — отвечает хонджун, но уён слышит смех в его словах. а рябинник весь вспыхивает: "ничего я не думаю! просто он ничего не смыслит в пении". но с чего бы не начинались их разговоры, заканчиваются они почти всегда одним и тем же: уён чувствует себя лишним и спешит либо уснуть побыстрее, либо вернуться к ёсану (тот как-то признаётся, что привык к его мельтешению под ногами и скучает; уён тогда не отлипает от него всю ночь, сопя под боком). а в один из вечеров сонхва засыпает на коленях хонджуна, и уёну сердце щимет от того, как нежно смотрит тот на птицу. чудище заслоняет бледное тело собой и принимается напевать что-то на непонятном лису языке. уён думает, что эта песня предназначается не ему, но всё равно засыпает рядом. хонджун поёт всю ночь. *** в перерывах между уборкой уён не единожды забегает на болота, с каждым разом наблюдая хонджуна всё более и более красным. лис лезет обниматься, пока у чудища слёзы выступают, и смеётся звонко. — а я тебе шишки принёс, — отлипает, выворачивая одежды, и на мигом подставленые ладошки сыпется целая горка. тучи тут же расходятся, и чудище смотрит восторженно. — эти красные я на окраине нашёл, а вот эти... — лис говорит, говорит, говорит. хонджун слушает и нарадоваться не может. для него — и так много!.. а рябинник сердится. — опять отлыниваешь! — встрепенувшись, оборачиваются оба; смотрят широко и испуганно, сливаясь плечами. одна шишка падает в заросли камыша, и расстроенный взгляд хонджуна тонет вместе с ней в зелёной воде. "я принесу тебе новую", — шепчет лис. чудище поджимает губы. — чего уставились?! — не утихает хва. — работать кто будет?! уён изворачивается как может, огибает звуки и с улыбкой сгребает птицу в охапку; хва не успевает увернуться и оказывается обезврежен нежностью и искрящимся взглядом. пыхтит, мол, всё ещё злится. только когда фигура рябинника оказывается в капкане рук, хонджун решается на рискованный шаг: тихонечко подбирается к трясине и суёт недавно отмытые ладошки в её зелень. шишка нащупывается в ту же секунду, и довольное чудище озаряется светом. потом хва отчитывает его за опять испачканные руки и оттирает водоросли и тину под непрекращающийся водопад слов уёна. они сидят друг напротив друга на коленках, лбами бьются попеременно, и лис выдаёт: — а вы совсем как судьбою повязанные. хва выплескивает воду. они смотрят на уёна: один ошарашенно, другой смущённо. — чего вы? — тихонечко спрашивает ву. — это же здорово. и опускает голову. он улыбается, но затихает весь; "что-то не так," — думает хва. — эй, — тянется к лису чудище, — не расстраивайся. хва тоже тянется навстречу. они сидят, обняв лиса, и долго говорят. — ты тоже кого-нибудь встретишь, — укачивает хонджун, позабыв про алеющие щёки и мокрые ладошки. — и тебя обязательно полюбят, — добавляет сонхва, укладывая руку поверх сцепленных чудища и лиса. — не смогут не полюбить. и в который раз уён кивает, успокаиваясь. и в который раз принимается ждать. *** а потом он встречает сана и всё закручивается-заверчивается. уёну кажется, что его грудную клетку вспороли и воздуха запустили; а сердце ноет и бьётся птицей (наверное оттого, что он слишком много времени провёл с рябинником). целый месяц уён ждёт возможности вернуться к духу ветров, но ёсан говорит ждать; ёсан говорит, что ещё не время. уён, честно, устал ждать, ждать, ждать. уён к ветру хочет прямо сейчас. но он воет в подушку и прячется в мягкости тканей; держится, как только может. — пожалуйста, только и ты дождись! — шепчет в темноту ночи, и ёсан рядом ворочается. уён скулит и жмётся к нему. а потом наступает полнолуние и лис не приходит в себя дольше обычного (ёсан говорит, это от нервов). только на седьмой день, когда в его голову поступает сигнал о переизбытке волнения в атмосфере, глаза распахиваются сами по себе. уён находит себя в незнакомой обстановке и инстинкты кричат бежать; источник же волнения действует быстрее и хватает за руки. уён поднимает взгляд и сердце сначала ухает, возвращаясь на место, а потом как заходится бешенно. лис смотрит на ангела перед собой и не понимает, когда и что пошло не так. хмурится: — но это я должен был придти к тебе. а всё, что происходит потом, остаётся запрятанным глубоко-глубоко — уён только помнит влажные губы на своих и то, что это было слишком. последние крупицы разума тонут в запахе чужого тела и чувствах напротив. всё становится на свои места. *** сан всегда беспокоится, когда уён пропадает надолго. на самом деле, это необоснованное и даже лишнее чувство: лис знает лес, а лес знает его — если что и преключится, уён будет под защитой. но солнце садится, а его всё нет и нет. сан в последний раз пускает ветер над деревьями; тот получается сильнее желаемого и пугает птиц. дух ветра шёпотом извиняется, и ветер на минуту теплеет, разнося слова к каждой границе леса. примостившись под ивой, дух принимается ждать. через спадающие ветви к нему пробивается мягкое сияние закатное неба; сегодня оно чистое, переливается золотисто-розовым. горизонт кажется близким, и с него к лесу пробирается туман. проваливается в ямки и собирается над ручьём, стелется редко — сан вспоминает, что уён такое не любит. потом думает, что погода будет ясной. незаметно для самого себя, дух проваливается в сон. ещё долго после заката держится серебристое сияние, и когда небо сплошь усыпает звёздами, уён возвращается. * утро и правда выдаётся свежим и безоблачным. сан смотрит на посапывающего рядом лиса, что смешно фыркает во сне от упавшей на нос росы, и мягко улыбается. будить его совершенно не хочется, но дух дал слово. сегодня они идут на первое в жизни свидание (это слово уёну не нравится, он краснеет весь и просит заменить его на "прогулку"; сан соглашается). в груди теплеет. * ...ну кто же знал, что рябинник тоже встанет ни свет ни заря и выберет для утренних распеваний именно это озеро? сан не понимает, как они трое могли оказаться в одном месте в одно время; уён мысленно уходит под землю (на деле — прячется за саном и воет беззвучно). — доброе утро, — немного ошеломлённо приветствует духа. отчего-то рябинник смотрит куда угодно, но не в глаза. сану кажется странным, что тот выглядит таким же смущённым. — доброе, — кивает дух, и в его голосе проскальзывает замешательство. рябинник ждёт чего-то, а потом моргает: — уён, я тебя вижу. лис бьётся лбом о спину духа и только сильнее цепляется. бурчит что-то в ответ. с каждой секундой атмосфера становится всё более и более неловкой. сан перекидывается ещё парой фраз с рябинником и спешит удалиться, утаскивая уёна за собой. тот вот-вот заплачет. уже в лесу сану приходит гениальная мысль. — ну почему именно он?! — вопрошает в это время лис, подвывая в плечо сана. тот смущённо поджимает губы, приобнимая. — ну, — запинается на секунду, и вдалеке слышится вслеск. догадка подтверждается. — не только мы, гхм, ходим на прогулки. уён поднимает непонимающий взгляд, останавливаясь. — что ты имеешь ввиду?.. уён смотрит на смущённого духа, и осознание накатывает волной. "о боже!" — пищит уён, прикрываясь ладошкой, и заливается краской. в это же время на берегу озера чудище пытается привести в чувства пылающего рябинника.