мёртвый лес

— ты должен идти дальше и бросить попытки построить то, чему вовеки не быть, — чонхо говорит много и не так складно, как обычно. — я древняя птица, я не способен любить. не только тебя, ёсан. никого. "любить хоть не люби, да почаще взглядывай", — думает дух, а сам говорит: — но ведь ты любишь этот лес, чонхо. я знаю, я чувствую. — лес не человек, любить его — можно. — но я ведь тоже часть этого леса, — возражает ёсан. — выбери кого-то другого, — отрезает чонхо. — я не хочу быть с тобой. и взмахивает крылом. ёсан потрясённо смотрит во след улетающей птице. он приходит из раза в раз, и в каждый из них чонхо отвергает его. пора бы привыкнуть. дух вздыхает тяжело. "посердишься — перестанешь, а любить начнешь и конца не найдешь". *** в сумерки перед вторым полнолунием на плечо уёну садится кукушка. "мёртвых с погоста не носят". уён смотрит на него слегка сердито, и только подрагивающие губы выдают печаль. он отвечает: "всю ночь просижу, а ночевать не стану". тогда кукушка клюёт в ладошку, и тут же человек лисой обращается. принимается вылизывать ранку, сверкая блестящими глазами. фырчит на птицу, клацает острыми зубами. чонхо улетает в чащу. "сонного добудишься, ленивого доколотишься, а упрямого не проймешь". рябинник смотрит издалека, пока силуэт птицы не исчезает меж верхушек елей и лис не спрячется в норку, а потом тоскливо спускается к болотам. — что такое? — спрашивает рассевшееся у кустарников чудище; у него по рукам течёт земляничный сок, а с клыков капает. глаза горят беспокойством. обратившийся рябинник устало валится рядом, головой опускаясь на опять побитые колени своего чудища; хватает руку, принюхиваясь, и слизывает сладкие капли с кусочками мякоти. чудище терпеливо ждёт, пока птица не закончит. — злой с упрямым водились, да оба в яму свалились. чудище горбится ближе. с неба начинает капать. *** уже третий месяц ёсан встречает восходы на окраине; солнце, правда, не показывается им. каждый раз духу кажется, что ещё чуть-чуть — и он увидит заветные лучи из-за макушек высокой хвои. чонхо говорит, что это невозможно, но почему-то ждёт вместе с ним. *** — не ходи к нему, — однажды говорит уён; заглядывает в душу, залазит под череп, цепляется за плечи. гипнотизирует, околдовывает, стремиться заполнить сознание своим шёпотом. — я не могу, — ёсан улыбается извиняюще; поглаживает любимые щёки, прокладывая путь от одной родинки к другой. и тоже смотрит: открывшись и немного грустно. уён хмурится и ныряет вниз, обхватывает поперёк живота; пыхтит, опаляя нежную кожу. он очень переживает и сердится. особенно на чонхо. — от добра добра не ищут, ёсани, — пауза. — остановись, пожалуйста. ёсан верит, что всё ещё можно изменить. *** чонхо летает над лесом. сегодня дух не пришёл; растения нашептали, что что-то случилось с ручьём и ёсан отправился к чудищу — то пусть и не выходило с болота около столетия, но всё ещё было связано с лесными течениями; скорее всего, проблема именно в нём. в мыслях чонхо мельком проскальзывает вопрос, не чудище ли вызывает прибрежные волнения в последнее время, но он тонет под гнётом более мрачных мыслей. чонхо кажется, что они с ёсаном зашли слишком далеко. птица давно ловит себя на том, что ждёт появления духа и с вниманием вслушивается в каждый звук: будь то его голос, дыхание или размеренный стук сердца. чонхо чувствует себя спокойно рядом с ёсаном, но это спокойствие отличается от того, к которому он привык; новое чувство ощущается солнечным светом (слишком ярко) и мягкостью трав (до добра не доведёт), уверенностью земли и какой-то наполненностью; оно ощущается весной, которой чонхо никогда не знал. его же спокойствие всегда было пустым. чонхо становится страшно. ему неуютно и тесно в собственном теле, и оттого хочется обратиться человеком до конца. он не хочет быть одноглазой кукушкой, он хочет быть настоящим, как рябинник, орёл, как лис. чонхо думает про лиса и что-то колет в груди; он знает, что лис хороший, и он искренне рад, что ёсан не остался совсем один (что прожил ещё четыре года); но он знает, что лис не любит его. чонхо никогда и не надо было, чтобы его любили, но теперь- наверное, он всё же хочет. и это громом поражает его — лишённого чувств и желаний. чонхо чувствует, что это как-то связано с духом, но не может понять. сердце заходится, и он камнем летит вниз. падает аккурат под одинокой рябиной и дышит загнанно. он пытается обратиться человеком, но перья всё ещё обрамляют смуглую кожу; чонхо ощущает покалывание над сердцем. у него никогда не получалось. всевидящий рябинник вновь оказывается рядом. накрывает крылом и смотрит долго. они стоят так в тишине, пока чонхо не слышит голос чудища в сопровождении духа и не улетает в испуге. рябинник же остаётся человеком. *** чонхо зарывается в его волосы, задумчиво глядя на серое небо. ёсану плакать хочется от того, насколько это хорошо и насколько это всё — неправда. но духу достаточно просто видеть его. в конце концов, чонхо единственный, кто помнит его человеком; и пока он рядом, ёсан чувствует себя живым. *** чонхо понимает, что делает только хуже; он видит, как страдает дух, и всё внутри сжимается. птица собирается улететь сегодня, просто исчезнуть из реальности ёсана. уйти бесшумно, пока тот спит. но он смотрит на умиротворённое лицо, сложенные под головой ладошки и растрепавшиеся волосы, и понимает, что не может. ёсан чувствует тепло на своей щеке и сонно бормочет его имя. тепло сменяется влагой, и дух просыпается. — чонхо? но тот смотрит в ужасе на собственные слёзы и ничего не слышит. ёсан встревоженно поднимается на локтях и тянет на себя, укладывает несопротивляющееся тело на грудь и шепчет. — что такое, чонхо? тот цепляется за его плечи, пытается подобрать слова, но в очередной раз не получается. поэтому он хрипит: — мне больно. ёсан мягко улыбается в его макушку, поднимая взгляд к потолку. чонхо чувствует, как дух тоже начинает плакать. он опять всё понимает. — мне тоже, чонхо. от этого шёпота всё внутри холодеет, и птице только и остаётся, что дышать и судорожно пытаться успокоиться. ёсан чувствует, что тот хочет уйти. — ты... — осекается, сглатывает. — я тебя больше не держу, лети. чонхо не понимает его, замирает весь и не дышит. приходится обхватить его щёки обеими ладонями и поднять взгляд на себя. — но только, пожалуйста, — ёсан улыбается, пока в его глазах плещется океан, — останься на эту ночь. он ждёт, пока чонхо не начинает дышать, и, когда тот кивает в согласии, припадает губами к его. *** ёсан бьётся о стенку со своими глупыми чувствами, весь лес страдает от его боли — а чонхо запутывается окончательно. он ведь не знает, что любови не обязательно быть такой же горькой и отчаянной, как у духа, или такой же огненной и безусловной, как у лиса с ветром. за время, проведённое вместе (а у них его больше, чем у остальных вместе взятых), чонхо привыкает к ёсану. чонхо боится быть привязанным к чему-то, к кому-то. поэтому, осознав надвигающуюся зависимость, бросает гнездо и улетает за море. подальше от ослепляющей надежды в глазах ёсана, подальше от его неуверенных ладоней и завораживающей красоты. подальше от собственных ожиданий. "не тот болен, кто лежит, а тот, кто над болью сидит", — трещит на него рябинник, пытаясь заклевать на лету. птица еле уворачивается. "в улыбающееся лицо стрелу не пускают", — доносится с вершины скал. "дай боли волю — умрешь раньше смерти", — испуганно в ответ. потом хва обращается наполовину, замедляя полёт, кричит, заламывая брови: — зачем ты так с ним?! чонхо сжимает челюсти. он не может признаться птице, что боится духа. он не может признаться, что боится себя. — дай сердцу волю — приведет в неволю, — шепчет. но сонхва его слышит. "ошибайся, да сознавайся: безумье и на мудрого бывает".