The Glory

Espero alegre la salida y espero no volver jamás.

© Фрида Кало

Кожаное сиденье кресла скрипит перетянутым барабаном, когда Ёнсо ёрзает на нём — скорее от неловкости, чем от неудобства. Кабинет шерифа Стэнфорда Бана нисколько не изменился после того раза, как Ён и Лекси снимала с дерева полиция. Только соседнее кресло пустует — Ёнсо сегодня здесь одна. Пришла, только чтобы дать в очередной раз показания по делу Суа. Но не успела сбежать — шериф Бан перехватил её и попросил уделить ему несколько минут. Теперь они сидят в его кабинете, а неловкость полупрозрачной дымкой поднимается над чашками с кофе. Плитка тёмного шоколада с хрустом ледяной корки разламывается несимметричной мозаикой, и Стэнфорд предлагает Ёнсо взять ломтик, пододвигая ближе к ней раскрытую упаковку. — Угораздило же тебя, — вздыхает он, вслед за Ён выбирая один кусочек. — Сначала ограбление, потом — пьянство в общественном месте. Теперь вот свидетельствуешь против родной тёти. — Хотела бы я с вами поспорить, но даже не буду пытаться, — грустно усмехается Ёнсо, кладя в рот твёрдый после холодильника шоколад. Грызть его она не спешит, позволяя горькой плитке медленно плавиться на языке, обволакивая щёку изнутри. …на душе тоже горько. Сегодня пришлось покопаться в своей памяти, вскрывая едва затянувшиеся раны. О том, сколько Хёнджин платил Суа — она не знает. Но точно помнит, что находила под кроватью коробку от дорогих туфель, в которую так и не заглянула. Помнит, что взяла у Суа сумку на одну из вечеринок — Алексис тогда подметила, что вещь весьма дорогая. Но Ёнсо не придала этому никакого значения. Как и не выяснила, куда Суа периодически уходила на всю ночь, возвращаясь лишь под утро. В её возрасте многие тусуются в клубах, ходят на свидания и проводят свободное от работы время, как заблагорассудится. Ёнсо было любопытно, но Суа не хотела делиться информацией о личной жизни, так что можно было даже не пытаться настаивать. Если Шин Суа не хочет о чём-то говорить, то никогда не скажет. Она до сих пор хранит молчание — об этом Ёнсо сказал детектив, которому она давала показания. Сознается ли когда-то Суа в содеянном? Признает вину? Раскается? Сынмин утверждает, что нет. А Ёнсо наивно хочется получить хоть какую-то компенсацию за доставленные неудобства. Хотя нет, это вовсе не неудобства. Это настоящая трагедия с необратимыми последствиями. Стихийное бедствие, предсказать которое было просто невозможно, а на устранение нанесённого ущерба теперь понадобятся долгие месяцы, точно после сильнейшего урагана. Все деревья выкорчеваны с корнем, крыши сорваны, а автомобили перевёрнуты вверх дном. Идти по этим улицам — страшно, ведь Ёсно прекрасно помнит, как всё выглядело до катастрофы. — Я могу задать личный вопрос? — неожиданно спрашивает шериф, глядя украдкой. — Насколько личный? — скрывать уже точно нечего, но всё же — вдруг это что-то совсем неприличное. — Вы хорошо общаетесь с Алексис? — А, об этом, — догадывается Ёнсо, чуть расслабляясь, и инертно протягивает руку к чашке с остывающим кофе. — Да, мы достаточно близки с ней. — Тогда, может, ты знаешь, что произошло между ней и Крисом? Видимо, Стэнфорд не в курсе. Он переживает за сына, а тот ему ничего не говорит. Ситуация просто ужасная. Представить сложно, как Кристоферу сейчас непросто — возможно, даже сложнее, чем Алексис. Предательство любимого человека — смерти подобно. А зная, как Крис обожал Лекси, несложно предположить, насколько ему сейчас паршиво. — Если честно, то мы не виделись с ней после их расставания. Я предлагала помощь с переездом, хотела поддержать, но она отказалась, — частичная правда, за исключением того, что причина расставания Ёнсо всё же известна. Но она не рассказала об этом Крису в своё время, как и не скажет сейчас Стэнфорду. — Крис сам не свой после этого. Со мной разговаривать не хочет, с матерью — тоже. Даже отказал младшему брату побросать мяч в кольцо, хотя обычно всегда соглашается. Когда-то давно Ёнсо встречала Лукаса Бана. Но сейчас она едва может вспомнить лицо этого мальчишки. Тогда её внимание полностью перетащил на себя наглый Ли Ноу, и одно лишь воспоминание о том дне стягивает всё внутри узлом на плодоножке вишни, который завязал Минхо своим языком. — Он не говорил вам о причине расставания? — это вовсе не проступок Ёнсо, но отчего-то ей всё равно стыдно. Она ведь была соучастницей. Лекси оступилась — настолько нелепо, что теперь вдвойне обиднее. Это её сильно гложило, а теперь, наверное, гложет ещё сильнее. Исправить ничего нельзя, оправдаться — тоже. Делать вид, что ничего не произошло — Ёнсо бы не смогла. Крис — тем более. За последние дни Ён много думала про расставания — и свои, и чужие. Похоже, как ни старайся, но не получится безболезненно выкинуть человека из жизни — одно из сердец будет неминуемо разодрано в клочья, и с этим ничего не поделать. Пока что Ёнсо не понимает, какую из двух половин больнее отрывать. По одну сторону обочины она уже однажды оказалась. Похоже, скоро придётся узнать, каково стоять по другую. — Нет, — качает головой шериф Бан. — Я надеялся, что ты мне расскажешь. Он очень переживает, но Ёнсо ничем не может помочь. Рассказать все подробности — тоже будет предательством. Это не допрос по делу Суа, поэтому правду говорить не обязательно. — Простите, — она неловко поджимает губы, стыдливо опуская взгляд и собираясь соврать: — Я не знаю подробностей. Если Крис не говорит вам, то, наверное, на то есть причина. Постарайтесь не давить на него, — стоит едва взглянуть исподлобья на шерифа, как Ёнсо тут же замирает. Похоже, он догадывается, что она лукавит. Но не настаивает. Лишь вскидывает брови, поднося кружку кофе к губам, и делает небольшой глоток, будто пытаясь запить накопившиеся тревоги. В полицейском участке круглосуточно кипит работа. Сколько бы раз Ёнсо не приходила сюда, тут всегда есть люди: и преступники, и пострадавшие. Ён была в каждой из этих ролей, кроме одной. Ещё ни разу ей не приходилось выносить приговор, хоть прежде она и делила людей на плохих и хороших. Вот только не существует абсолютных злодеев, как и не бывает совершенных героев. Мир не идеален — люди тоже не идеальны. Под проливным дождём розовая вата закатных облаков превратилась в темное марево ночи. Надежды на будущее провалились за горизонт вместе с солнцем, а воспоминания о безвозвратно ушедших днях остались разлагаться где-то на крыше дома Ким Сынмина, с которой Ёнсо забыла забрать покрывало. Шоколадная плитка хрустит на зубах отвалившимися пломбами. Ёнсо всё же пережёвывает горький кусок, запивая его не менее горьким кофе. Когда-то язык приятно покалывал сахар бабл-гам, а теперь вяжет, будто от полной ложки корицы. Возвращаться в особняк до жути не хочется, но рано или поздно это придётся сделать. Прятаться от Хёнджина ещё унизительнее, чем выслушивать его пьяную исповедь. Только время идет, а Ёнсо никак не может решиться. — Журналисты звонят в участок каждый день, — резко переводит тему шериф Бан. — У входа они тебя не будут караулить, но могут поджидать где-то неподалёку. — Меня уже ждут, так что не переживайте об этом. Сынмин знает, как безопасно попасть в полицейский участок и как так же безопасно его покинуть. Сейчас он сидит в зале ожидания, возможно, периодически поглядывает на большие часы, тиканье которых похоже на звуки кардиомониторов в реанимации. Это не многим отличается от ожидания новостей после тяжёлой операции. И когда Ён выходит из кабинета, Сынмин тут же зачем-то подрывается с места. Кажется, он переживает из-за допроса сильнее, чем она. Но стоит Ёнсо улыбнуться, прощаясь с шерифом Баном, как Сынмин заметно расслабляется. — О чём вы разговаривали? — понизив голос, спрашивает он, когда Ёнсо подходит ближе, а шериф снова уединяется в своём кабинете. — Да так, о личном, — она пожимает плечами, как ни в чём ни бывало, но замечает немой вопрос в чужом взгляде. — Он отец парня моей подруги, — приходится пояснить. — Но только, наверное, уже бывшего парня. — Той самой, с которой вас с дерева снимали? — усмехается Сынмин, но Ёнсо вовсе не смешно: — Да, той самой, — ответ совершенно безэмоциональный. — Значит, есть вероятность, что будет дубль два? — продолжает улыбаться Сынмин. Он не насмехается. Просто пытается разрядит и без того напряжённую обстановку. — Мне вообще есть смысл ехать домой? А то вдруг опять ночью придётся возвращаться. Тот день и ту ночь Ёнсо слишком долго пыталась забыть, чтобы Сынмин вот так просто шутил об этом. Но злиться на него совершенно невозможно. Если Ён лишится ещё и его, то это будет настоящий коллапс. В мире, который рушится на глазах, нельзя рухнуть следом. — Смешно тебе? — хмурится она, но это скорее лишь наигранно. Прошлое уже в прошлом, а вот от настоящего хочется поскорее убежать. Жизнь в таком подвешенном состоянии действительно напоминает виселицу. Спусковой механизм под ногами заклинило, что и умереть не получается, и выжить становится уже невозможно. Глотку передавливает петлёй, а кончики пальцев на ногах едва касаются приоткрытой дверцы люка. Острые солнечные лучи больно колют дрожащие в припадке веки, а позвонки вот-вот разлетятся, точно жемчужное ожерелье, бусины которого больше никогда не собрать воедино. Неопределённость изводит, а на то, чтобы расставить все точки, не хватает силы духа. Задерживаться здесь больше нет смысла, и Ёнсо с Сынмином идут к выходу. В голове столько мыслей, что ни одну из них не удаётся выцепить, чтобы обдумать до конца. На первый взгляд, перед участком нет папарацци, но это лишь благодаря патрулю. Как же не хочется никого видеть. Но Ёнсо знает, что кто-то теперь всегда следит за ней. Приходится надеть солнцезащитные очки, которые ей одолжил Сынмин, но они помогают лишь от дневного света, а не от гнетущего ощущения, что кто-то смотрит ей вслед. — Ёнсо! — собственное имя вызывает неприятную дрожь, но Ён всё же оборачивается, едва расслабляясь — это всего лишь Меган Уайт. — Мы можем поговорить? Тон приказной, а походка уверенная. Меган обходит машину Сынмина, самостоятельно открывая себе заднюю дверь со стороны водителя. Она не собирается принимать отказ, и Ёнсо ничего не остаётся, как сесть в машину следом. — Как он? — задаёт неловкий вопрос Ён, пока Меган не успела сказать что-то более обременительное. — Об этом я и хотела поговорить, — сразу переходит к делу Меган, а Ёнсо косится на неё с опаской, уже догадываясь, каким будет ответ на заданный вопрос. — Он сейчас в паршивом состоянии. Догадываешься, почему? — Потому что я ушла? — нерешительно предполагает она и слышит надменный смешок слева. Наверное, Меган думает, что Ёнсо слишком высокого о себе мнения. Но чего она ожидала? Когда Ён уходила из особняка, Хёнджин был сам не свой. Сначала прогнал, потом обвинял в том, что его бросают. Их зависимая любовь похожа на оранжерею, полную распустившихся цветов: прекрасную, но можно задохнуться от духоты и приторного аромата пыльцы ярких эмоций. — Потому что он цепляется за тебя, как плющ. Меган поворачивает голову, но посмотреть в ответ Ёнсо пока не хватает духу. В словах Мэг есть правда, и Ёнсо знает это. Ядовитый плющ хёнджиновой зависимости опутал её — вырваться невозможно. Ноги связаны, что шагу ступить нельзя. Кожа от его прикосновений горит огнём, покрываясь алой сеткой ожогов зудящих воспоминаний. За излишней сладостью всегда прячется капля горького яда — когда-то Ёнсо знала об этом, но почему-то забыла. Почему-то ей не хотелось думать, что именно такой конец может их ждать. Что слава Хёнджина отравит не только его душу, но и её собственное сердце. Во что превратится жизнь, если Ён не сумеет оборвать эту губительную связь? …если позволит ему поглотить себя. Но ведь он уже это сделал. С той ночи, когда Ёнсо уехала из особняка на пассажирском сиденье зелёного седана, и до этой самой минуты она не могла выкинуть из головы тот взгляд, которым Хёнджин посмотрел на неё в последний раз. В нём были и злость, и ярость, и отчаяние. С тех пор, как они сблизились, Ёнсо видела в Хёнджине человека, который способен возрождаться из пепла. Который может сублимировать свою боль в красоту. Творец эмоций умеет оставлять следы не только на своих холстах, но и на сердцах созидателей. Быть музой для подобного искусства великая честь и неподъёмное бремя. Каждое сказанное ей слово становится его частью, каждый взгляд — акварельными брызгами пролитого алкоголя. В его глазах она видела небо и море. Но облака всегда цепляются за горные вершины, а морские волны разбиваются об острые камни. И если Ёнсо станет желанным берегом, то Хёнджина это просто уничтожит. — Что ты предлагаешь? — Ёнсо всё же находит в себе смелость взглянуть в глаза Меган Уайт. Она молчит несколько секунд, как будто прокручивает в голове все варианты исхода этого диалога. — Не обижайся, но иногда мне кажется, что ты круглая идиотка, — она произносит это вовсе не зло, а даже как будто с лёгким сожалением. — Потому что только так я могу объяснить вашу с ним привязанность. — Я знаю, что ты тоже его любила, — для Ёнсо её слова звучат как токсичная желчь ревнивой женщины. — Так почему тебя это так удивляет? — Меня удивляет, что в своей любви к Хёнджину ты похожа на меня больше, чем можно было бы подумать. Услышанное и правда вызывает удивление. Если посмотреть на Меган и Ёнсо со стороны, то они вовсе не похожи. Может, виной тому весомая разница в возрасте? Даже рядом с Хёнджином Ён порой чувствует себя слишком юной, а рядом с Меган Уайт так тем более. — Ты предала его, а я так не могу, — не соглашается Ёнсо, едва качая головой. — Он любил тебя, а ты предпочла деньги. А теперь говоришь мне, какая я идиотка? — кажется, что Ёнсо уже больше ничего не страшно. Что Меган может ей сделать, если они и так жарятся в аду? — Мы сами разберёмся. Это не лучшее время, чтобы слушать нотации от кого-то вроде Мэг. Ёнсо и без того чувствует себя разбитой. Её никто не обманывал, но она сама обманулась. А теперь пытается смириться с новой реальностью, к которой не подготовилась, когда на то было время. — Предала? — кривая полуулыбка похожа на оскал. — Разве то, что я сижу сейчас здесь, похоже на предательство? — она вопросительно вскидывает брови, но ответ ей не столь важен. — Он уволил меня. Сказал, что видеть больше не хочет. — Ёнсо этого не знала, поэтому удивления не скрывает, а Мэг продолжает: — А знаешь почему? — вопрос тоже риторический. — Потому что я сказала, что он должен с тобой расстаться. — Он не сможет этого сделать, — едва слышно произносит Ёнсо, но это не протест. Это лишь ужасная констатация неопровержимого факта. Даже когда он сам прогнал её, даже когда Ёнсо действительно ушла — он продолжал смотреть ей вслед, умоляя остаться. Нагрубить? Наговорить лишнего? Обижаться и ждать незаслуженных извинений? Да, это он может. Но бросить Ёнсо — у него духу не хватит. …это до дрожи пугает. — Тогда ты уже должна догадаться, зачем я здесь, — продолжает Меган, и Ён действительно догадывается. — Хочешь, чтобы я тоже его бросила? Так же, как это сделала ты? Думать об этом последние несколько дней было страшно, и говорить об этом сейчас — ещё страшнее. Как Ёнсо посмеет сделать это, зная, как он нуждается в ком-то? …нуждается в ней. Это не здоро́во — когда-то она именно так и сказала. С тех пор мало что изменилось. Только любовь перестала казаться подделкой. Её ослепительный блеск — точно драгоценность, переливающаяся под лучами полуденного солнца. Неужели их чувства и правда достигли своего зенита? Падение за горизонт теперь неизбежно. — Не нужно отрицать, что ты и сама об этом не задумывалась, — ровно произносит Меган, а к коже на ногах Ёнсо липнут колючие мурашки. — Задумывалась, — не отрицает Ён. — Но разве это не самый простой выход? Легче всего сказать «мы расстаёмся». Только нельзя вечно убегать от проблем. В этой гонке она уже заведомо проиграла. А на лице Меган Уайл появляется проблеск ироничной улыбки. Как будто Мэг с самого начала видела исход того, что Ёнсо сейчас называет своей любовью. — А что, тебе правда будет настолько легко сказать ему это? — улыбка медленно тает на её губах трюфельной помадой. — Нет, вовсе нет, — качает головой Ёнсо. Всё так запутанно и сложно, что Ён ощущает себя маленькой птичкой, по ошибке залетевшей в чужой зимний сад. Это не рай, это выставочная витрина. А за прозрачным стеклом мелькает не прежняя жизнь — за ним стоят посторонние наблюдатели, пристально следящие за каждым взмахом её крыльев. В этом саду всё искусственное: и люди, и цветы. Хёнджин сам их нарисовал. Но декорации его жизни рушатся, и Ёнсо завалена под ними. — Тогда в чём лёгкость? — слова Меган скрипят ржавым гвоздём по бамперу где-то в солнечном сплетении. — Скажи, разве для того, чтобы оставить кого-то, не нужна смелость? Разве это действительно так просто, как кажется? — От услышанного хочется плакать, но Ёнсо сдерживает себя, а Меган продолжает: — По-моему, легче всего делать вид, что ничего не происходит, игнорируя проблему, а не выкорчёвывая её корень. — Ты хочешь выкорчевать нашу любовь? Наивный вопрос вырывает из груди Меган тяжёлый вздох. — Она гниёт, Ёнсо. Ты разве сама не видишь? Секундная пауза затягивается, но как бы Ён не пыталась подобрать аргументы, ничего не выходит. Это болото стоит осушить, пока оно вовсе всех не погубило. — Ты права. Мне нечем возразить, — принимает поражение Ён, отворачиваясь. Нижняя губа пульсирует от покусываний, но Ёнсо не может прекратить её жевать, не боясь почувствовать привкус металла. Внутри всё сворачивается в мерзкий сгусток размокшей под солёным дождём глянцевой целлюлозы. Тишина не так сводит с ума, как кричащие в голове мысли. Будь проклят тот день, когда Ёнсо решилась обратиться за помощью к Суа. Будь проклята жалость Хёнджина, когда он разрешил ей остаться. Будь проклят этот город и будь проклята их любовь. — Так что? Настолько ли сильно ты его любишь, чтобы отпустить? — Меган нарушает тишину первой, но Ёнсо будто и так ждала этого вопроса. Кажется, будто Меган Уайт знает всё на свете, но она ошибается. Недостаточно того, чтобы Ёнсо отпустила Хёнджина, ведь он сам держится мёртвой хваткой. Будто пустил свои корни настолько глубоко, что они дотянулись до самого сердца. Опутали, пытаясь уберечь, но только от чего? Хёнджин хотел избавить её от боли, а в итоге сам же ранит. Бесполезно уходить из особняка Хёнджина, ведь рано или поздно захочется вернуться. Мысль о том, как это лучше сделать, колючей лозой вьётся по рёбрам, задевая шипами живые ткани. Воздух, который Ён вбирает в лёгкие, будто наполнен парами свинца, оседающими отвратительной пылью на слизистой гортани и вызывая неприятный зуд. Только зудит вовсе не от сухости, а от слов, на которые Ёнсо находит у себя силы: — Нет, я не смогу его отпустить, — она опускает взгляд на свои пальцы, которыми всё это время беспокойно теребит край жёлтого кардигана. — Но оттолкнуть… — едва не давится воздухом, но всё же договаривает то, что собиралась: — Могу попытаться оттолкнуть. — Если у тебя получится, то… — Меган не успевает закончить: — То мы с тобой больше не увидимся, — Ёнсо перебивает её и снова смотрит прямо в глаза. — Прощай, Меган Уайт, и прости. Ёнсо не знает, уместны ли её извинения, да и вообще, нужны ли они Мэг? Но другого шанса не будет, а она чувствует, что должна всё же попросить прощения. Как ни крути, часть ответственности за случившееся лежит и на её плечах. Да и какой бы Меган ни пыталась казаться стальной, город ангелов может расплавить любого — она не исключение. — И ты прости меня, — её слова не звучат обесценивающе. Она, похоже, искренна, что не может не удивлять. — За что? — не понимает Ёнсо. — За ту пробку, которая разбила тебе нос, — пожимает плечами Мэг, будто на самом деле сожалея о случившемся с ними в прошлой жизни. — Я уже и забыла, — честно признаётся Ёнсо, не сразу вспоминая тот случай. Неловкость разливается шипящим золотом Дома Периньон, но на этот раз вовсе не на белый дуб. Меган выходит из автомобиля и подходит к Сынмину. Они переговариваются о чём-то, но всё, что Ёнсо сейчас может, так это смотреть на них из своего аквариума, улавливая приглушённые обрывки диалога. Но чтобы там ни было, это уже не столь важно. И очередная волна дрожи пробегает по телу, когда Сынмин садится на водительское место, захлопывая за собой дверь: — Домой? — интересуется он, заводя автомобиль. — В особняк, — поправляет его Ёнсо, и Сынмин тут же замирает, глядя на неё через отражение в зеркале заднего вида. — Уверена? — уточняет он, не трогаясь с места, будто давая шанс передумать. Но сколько бы времени ни было в запасе, Ёнсо всё равно не сможет подготовиться к предстоящему экзамену как следует. Ведь лекции по этому предмету читает сама жизнь, а она очень не любит тех, кто к ней не прислушивается. Ответы на её вопросы просто невозможно заранее зазубрить. Но, кажется, на этот раз Ёнсо знает, как стоит ответить. — Да, — кивает она, глядя на Сынмина. — Едем в особняк, а потом… — жгучие слова застревают поперёк горла, что хочется поскорее их запить, но нечем. — А потом закажем пиццу, залезем на крышу и будем притворяться, что жизнь продолжается? — грустно улыбается он, не сводя с Ёнсо взгляда. На губах появляется тоскливая улыбка, а в уголках глаз пытаются кристаллизоваться непослушные слёзы. — Отличный план, — соглашается Ён, невзначай смахивая солёную влагу. Машина наконец-то трогается с места, и полицейский участок остаётся где-то позади. Тени деревьев то и дело заглядывают в окна седана, но снова уступают солнечным лучам, раздражающим слизистую глаз. Горячее стекло плавит кожу на виске, но Ёнсо не меняет положение. Так и сидит, глядя в окно на мелькающий по ту сторону Беверли-Хиллз и думая, как незаметно промелькнула её беспечная юность.

☆☆☆

This never ending story paid for with pride and fate

We all fall short of glory

Lost in our fate

Всё кажется чужим. И пустая дальняя кухня, на которой больше не встретить Суа с бокалом вина из Волмарта. И длинный коридор первого этажа, в конце которого комната прислуги до сих пор опечатана жёлтой лентой, точно гнездо ядовитого паука. Ёнсо лишь на долю секунды задерживает на ней взгляд, проходя в гостиную. …тут тоже никого. Глухие шаги пыльных кедов по белому дубу кажутся неприлично громкими, и Ён старается ступать тише, чтобы не привлекать внимание призраков, обитающих в этом месте. Дворец чужой боли и её собственного разочарования. Мраморные перила холодят кожу ладоней, а высокие потолки давят своим безразличным величием. На втором этаже воздух ещё тяжелее, что вздохнуть трудно. Когда-то Ёнсо задыхалась здесь от любви, а теперь от воспоминаний. Дверь в её спальню приоткрыта, и Ён на долю секунды думает, что как только откроет её, то тут же увидит Хёнджина, сидящего на её кровати спиной к выходу. …но тут пусто. Только смятое покрывало на кровати и какие-то вещи, которые, по-видимому, Сынмин решил выложить из рюкзака в последний момент, говорят о том, что комната обитаемая. Дерево джакаранды совсем засохло — его никто не поливал. Без заботы оно зачахло, и Ёнсо осторожно дотрагивается до его погибающих ветвей, сожалея, что не смогла спасти. …как и Хёнджина. Стоит открыть окно, как прозрачные тюли превращаются в раздутые паруса. Пространство заполняется запахом свежескошенного газона и солнечной пыли, от чего хочется чихать. И Ёнсо скорее отворачивается, направляясь к шкафу, в котором хранится апельсиновый чемодан. Ностальгировать больше нет сил и времени. Нужно поскорее собрать вещи. Запихнуть в чемодан без разбора всё, что влезет, а остальное… Драгоценность, которую она украдёт из этого места, не упакуешь в багаж. Эту ручную кладь не смогут изъять на таможенном досмотре. Это впиталось в кожу едкой цедрой свежих апельсинов, запуталось в волосах лентами воздушного змея, смешалось в палитре масляными красками, что отделить нужный оттенок от других уже практически невозможно. Уйти, не сказав ни слова, будет просто, но неправильно. Поэтому Ён оставляет чемодан посреди коридора, подходя к спальне Хёнджина. Портал сквозь эту дверь может привести как в рай, так и в ад — Ёнсо бывала в обоих. Сейчас же её ждёт лишь неизвестность. Эхо от ударов костяшками по дереву отдаётся в запястье, но никакого ответа не следует. Ручка беспрекословно поддаётся нажатию, и Ёнсо осторожно заглядывает внутрь. …пусто. Точно ещё одно место преступления, куда вход посторонним строго воспрещён. Барьерных лент нет, но по коже пробегают отвратительные мурашки, когда взгляд задерживается на разломанной картинной раме. Хёнджин мазохист, если творит такое с самим собой. Переступать порог отпадает желание — пусть всё останется так, как есть. Колёса чемодана нехотя отрываются от пола, когда Ёнсо пытается стащить его на первый этаж, то и дело задевая дном ступеньки. Тяжело, но не физически, а морально: оставлять не забытые в тумбочке вещи, а осколки сердца, разбитого вместе с картинной рамой в чужой спальне. Сегодня Ёнсо в последний раз выйдет из особняка. Не через дверь на дальней кухне, а через парадный вход. Здесь они признавались друг другу в любви, теперь здесь же и разойдутся навсегда. — Ты сбегаешь? — мужской голос пролетает через гостиную, нанося удар со спины. Ёнсо так и замирает на пороге открытой двери, задерживая дыхание и утопая в жидком золоте калифорнийского солнца. — Нет, пытаюсь спастись, — наконец-то выдыхает она, оборачиваясь. До Хёнджина несколько метров. Он стоит слева от лестницы в арке, ведущей вглубь дома. Кристаллы Сваровски под потолком отражают закат их сумасшедше прекрасной любовной истории. В его взгляде кричит мольба, а в её собственном — невыносимое сожаление. — Себя? Хочется наплевать на всё, сорваться с места и броситься к нему в объятия. Извиниться за всё, о чём думала последние дни, и за то, что сейчас собирается сделать. Но тогда они так и продолжат ходить по кругу, путая цветочные клумбы с кладбищем их собственного счастья. — Нет, тебя, — качает головой Ёнсо, подтягивая ближе чемодан. Теперь она стоит по другую сторону. Нужно лишь набраться смелости и захлопнуть дверь, чтобы не было соблазна снова вернуться. — Ты делаешь мне больно, — Хёнджин неспешно идёт к ней навстречу, будто боится, что одно неловкое действие, и Ёнсо тут же умчится прочь от него, что будет уже не догнать. — Я не смогу без тебя. …всё он сможет. Вряд ли он манипулирует. За него скорее говорит отчаяние. Обнажив перед Ёнсо свою душу, он, видимо, наивно полагал, что теперь они в одной лодке. Но эта лодка идёт ко дну — он сам её и потопил. А теперь лишь напрасно пытается хвататься за соломинку. — Это зависимость, — Ёнсо убеждена в этом. — Ты знаешь, что так будет правильнее. — Да плевать мне на правила, — вскидывает руки Хёнджин, пересекая гостиную в сторону открытой двери и потерянной Ёнсо. — На всех плевать. — Это нездорово. — Плевать, — вторит он, останавливаясь прямо напротив неё. От него не пахнет ни алкоголем, ни табаком. Но лучше бы Ёнсо тошнило от перегара его безутешности. Сладкий, чистый, такой любимый и как будто даже уже забытый аромат липовых цветов закупоривает дыхательные пути и зажигает в памяти яркие образы. Об их первой встрече, об их первой близости, о первом поцелуе, первой ссоре и последнем дне, когда Ёнсо с Хёнджином были по-настоящему счастливы. Не случись того, что уже случилось, какой бы их ждал финал? Сказка со счастливым концом или неумолимая реальность? Кажется, что мысли о другом исходе ещё больше терзают и без того ноющее от обречённости сердце. — А на что тебе не плевать? — её и правда волнует это. — На тебя, — короткий ответ звучит уверенно и чётко. Вот только у самой Ёнсо нет уверенности в том, что она готова выдержать подобную искренность. Лучше бы Хёнджин так и продолжал на неё злиться. Лучше бы был сейчас пьян или лежал в постели с какой-то девицей. …так было бы проще его ненавидеть. — Тогда, отпусти меня, — ненависти нет. Есть лишь безрассудная любовь, во имя которой Ёнсо готова на многое. — Я здесь как в золотой клетке. Это просто невыносимо. — Не правда, — не желает соглашаться Хван. — Это лишь временные трудности. Он отказывается смотреть правде в глаза, а это значит, что Ёнсо придётся его вразумить. — Нет, Хёнджин, правда, — она знает, что пожалеет об этом сотню тысяч раз, но так будет правильно. — Ты надышался масляной пыльцой в своём подвале и потерял рассудок. Но я не один из твоих цветков в деревянной рамке. Я живая, и мне очень больно. Как я могу смотреть тебе в глаза, зная, что натворила Суа? Как могу принимать твою любовь, зная, что я всё разрушила? — Да что ты несёшь? — Хёнджин морщит нос и хмурит брови. Даже сейчас он прекрасен, как и в их первую встречу. Только всё уже совсем не так, как в тот августовский день. Они не идут по липовой аллее, цепь велосипеда не скрипит, напоминая пение птиц. Они вот-вот разойдутся в разные стороны, а наутро не столкнутся на дальней кухне. Между ними нет больше той наивной неловкости, как и нет секретов. И Ёнсо будет честна не только перед ним, но и перед самой собой. Их любовь не была ошибкой. Не была случайностью или глупостью. Она была настоящей, сильной и подлинной. Не идеальной, но и не фальшивой. Однако если дать ей ещё один шанс, то она станет проклятьем. — Я говорю, как есть, — на секунду Ёнсо приходится отвести взгляд, чтобы сбить напряжение. — Ты жил своей мечтой, а я разрушила её. Солнечный диск сонно скользит по макушкам пальм и кипарисов, растущих вдоль Кэролвуд Драйв. Звуки газонокосилок заменяют дремлющих цикад, а откуда-то из глубины участка едва доносится собачий лай. Жизнь здесь протекает своим чередом, а привычная реальность Ёнсо рушится прямо на глазах, полыхая в агонии собственных мыслей. — Я не знал, чего хочу. — Как будто сейчас знаешь, — она снова поворачивает на него голову, наблюдая, как Хёнджин делает последний шаг за порог дома, теперь стоя к ней вплотную. — Ты нужна мне. Жизнь без тебя не имеет смысла. …не имеет красок. У него больше ничего не осталось: ни чистых холстов, ни новых идей. Всё, что ему помогало дышать, собрано в одного человека. И если Ёнсо душит его запах, то Хёнджин задыхается без её любви. Ёнсо может твердить, что это одержимость или зависимость, и будет права. Но она не права в том, что оставить всё в прошлом будет верным решением. Хёнджин видит в этом не возможность, а лишь трусливый побег. — Нет. Не я, — отрицает Ёнсо. — Ты заигрался со своей жизнью, пока не понял, что тонешь. И тебе нужен был спасательный круг. И тут подвернулась я. Не говорит, а режет секатором тонкие стебли когда-то цветущей души Хван Хёнджина. Это жестоко. Это невыносимо больно, но как будто неизбежно. …это убивает. — Всё не так, — Хёнджину сложно принимать реальность, а Ёнсо сложно отпускать его. — Всё так, Джин. Ты нуждался в ком-то, поэтому цеплялся за меня, — в её глазах уже блестит вечерняя роса. — Да, Ёнсо. Цеплялся. Я и сейчас цепляюсь. Потому что не смогу без тебя. Жизнь без Ким Ёнсо действительно есть, но какая? Та, в которой Хёнджин просыпается в пустом особняке, на прикроватной тумбочке стоит пустая бутылка какого-то алкоголя, выбранного накануне вечером без разбора. А на полу у кровати валяется разломанная картинная рама. Холст разодран в клочья, но так же разодрана и его собственная душа. Вот какая жизнь без неё — наполненная мучительным одиночеством, ведь в компании с самим собой Хёнджин не умеет быть счастливым. Он всегда был зависим: от мнения отца, от контракта с Меган, от алкоголя. Так лучше он будет зависим от любви, чем от того, что выкачивает из него жизнь. Но Ёнсо, похоже, считает, что жизнь он выкачивает из неё самой. …он не этого хотел. — Ты тридцать лет без меня справлялся. Продержишься ещё как минимум столько же, — надменность ей вовсе не к лицу. — Это Мэг тебя надоумила? — догадывается Хван. — Это она сказала порвать со мной? — после затянувшейся паузы ответное «нет» звучит абсолютно неубедительно. — Не ври мне, — требует он, буквально приковывая к себе взгляд Ёнсо. — А ты не ври сам себе, — уже не так уверенно произносит она, глядя на него исподлобья. — Тебе не я нужна, а мысль о том, что ты заполучил недосягаемое. Ты ведь такой: из кожи вон вылезешь, чтобы заполучить желаемое. Задевает. Ведь доля правды в этом всё же есть. И Хёнджину приходится сделать глубокий вдох, чтобы не наговорить лишнего, пока Ёнсо старательно сдерживает слёзы. …у неё плохо выходит. — Давай поговорим, когда ты успокоишься, — предлагает он, следя, как по персиковой коже скатывается первая солёная капля. — Я не могу быть спокойной рядом с тобой. Понимаешь? — сдерживаться больше не получается, и Ёнсо стыдливо трёт глаза подушечками пальцев одной руки, тщетно пытаясь стереть влажные следы. — Это место стало мне домом на четыре месяца. Но так больше не может продолжаться, — она шмыгает носом, наконец-то убирая руку от лица. — Я здесь чужая, и всегда буду. Она уже делает шаг в сторону лестницы, ведущей во двор, но чемодан не едет, отчего приходится обернуться. — Куда ты пойдёшь? — Хёнджин перехватывает высокую ручку чемодана, не позволяя сдвинуть его с места. Удержать он Ёнсо не сможет, но задержать… — Куда-то, — безжизненно отвечает она, нехотя глядя ему в глаза. — Отпусти. — Не отпущу, пока ты мне не скажешь, куда пойдёшь, — он не прикасается к ней, но ощущение, будто Ёнсо угодила в капкан, из которого живой ей не выбраться. Да о какой жизни можно говорить, когда в ней не будет его? Любовь заразна. И, кажется, это неизлечимая патология. Лишиться части себя или сгинуть, оставаясь целостной? Разве какой-то из этих исходов может быть более благоприятным, чем другой, когда речь идёт о человеке, который положил к её ногам своё сердце и душу, а ей приходится швырять их в один костёр вместе со своими чувствами? Дует прохладный ветер, принося колючий запах свежескошенной травы. Но кажется, будто кожу обжигает раскалённым клеймом, когда Хёнджин перекладывает руку с чемодана на чужое запястье. — Я не хочу, чтобы ты знал, — она опускает взгляд на его пальцы, сглатывая горечь собственных слов. — Почему? — низкий голос дребезжит эхом захлопнувшейся от сквозняка двери. …туда теперь точно не вернуться. — Потому что всё кончено, Джин. Абсолютно всё, — приходится приложить усилие, чтобы расцепить его пальцы и освободиться. Он не хочет её отпускать, а Ёнсо не хочет вот так уходить. Но по-другому, похоже, не получится. Поэтому приходится стиснуть зубы и виновато опустить взгляд, будто это может помочь не расклеиться окончательно. Её действия на несколько секунд вводят Хёнджина в ступор. Неверие в происходящее потупляет рассудок, и Хёнджин смотрит, как Ёнсо тащит по лестнице чемодан, уходя всё дальше. Это что, конец? Прямо здесь? На том самом месте, где они признались друг другу в любви, Ёнсо собирается растоптать все звёзды, которые Хёнджин собрал для неё в своём райском саду. — Нет! Нет, подожди, — он срывается с места, и звуки тяжёлых шагов звучат точно гвозди, вбиваемые в гроб их общей истории. — Ничего не кончено! — он сбегает по лестнице, останавливаясь на последней ступеньке и перекрывая Ёнсо дорогу. — Я не отпускаю тебя. Теперь их лица на одном уровне, и Ёнсо больше не чувствует себя маленькой и беззащитной в его присутствии. Похоже, она и правда имеет власть над ним, и это пугает. Хёнджин утверждает, что не сможет вынести их расставание, а Ёнсо уверена, что не вынесет ответственности. — А я не спрашиваю разрешения, — голос вздрагивает лишь на последнем слове. Но Ёнсо пытается показать, будто это не имеет значения. Делает шаг в сторону, чтобы обойти Хёнджина, но он не позволяет ей этого сделать: — И что, ты будешь жить дальше с мыслью, что я теперь тебя ненавижу? — это грязный приём. — А что, ты сможешь меня возненавидеть? — рвано усмехается Ёнсо, не веря его манипуляциям. Они оба знают, что он не сможет. Разозлиться на неё — да. Возненавидеть — никогда. Невидимая петля его испытывающего взгляда обвивается вокруг шеи Ёнсо, передавливая горло. Вот так и выглядит их финальная сцена: плохо прописанный сценарий, забытые реплики и отвратительная игра на чувствах, за которую хочется лишить главных актёров всех номинаций. …Хёнджин способен на большее. — Вот значит как, — ядовитая усмешка разъедает не только его губы, но и душу Ёнсо. — Хочешь уйти? Ладно. Валяй! — театральный взмах рукой выглядит подобно неотрепетированной импровизации, о которой Хван потом будет сожалеть. — Сбегай, если хочешь этого: и из моего дома, и из моей жизни. Кромсай всё, что мы вместе создали. Раз ты такая, то вперёд! — он повышает голос, а Ёнсо смотрит на него в упор, захлёбываясь слезами, которые больше не походят на морские брызги. Волны слишком большие — Ёнсо в этот раз не добраться до берега. — Чего же ты не уходишь? Раз я такой монстр, то вперёд! Ворота ты знаешь как открыть, — в порыве чувств продолжает он, сбрасывая на Ёнсо ядерные бомбы своего отчаянного бессилия. — Вали к чёртовой матери! — Я люблю тебя, — плачет она, больше не в силах смотреть ему в глаза. — Я всё ещё люблю тебя, придурок! Так сильно люблю, что мне больно не от того, что ты меня выгоняешь. А потому что я тебя больше не увижу. Она буквально слышит, как в груди разрывается собственное сердце. Как кожу лица обжигают солёные капли, проедая саму душу. Хёнджин, должно быть, настоящий глупец, если и правда думал, что она вот так просто может перечеркнуть всё, что было между ними. …что до сих пор есть. Не он один нуждается в ком-то. Ёнсо понятия не имеет, как дальше жить без него. Однажды ей уже довелось переродиться. Возможно, во второй раз уже так филигранно не получится. Человек, которого она больше всего боится потерять, сейчас кричит о том, чтобы она убиралась из его жизни. Больнее просто некуда. — Так не уходи, — он поднимается на ступеньку выше, стоя теперь к Ёнсо вплотную. Осторожно подносит ладони к её лицу, убирая прилипшие к щекам пряди отросшей чёлки. — Если любишь, то не уходи, я умоляю тебя. Он едва приподнимает её лицо, желая, взглянуть в блестящие от слёз глаза. Но Ёнсо всё ещё не решается посмотреть на него, изо всех сил избегая зрительного контакта. — Прости, — шепчет она, а в следующую же секунду чувствует привкус губ, который уже стала забывать. — Останься, — сквозь бесконтрольные поцелуи бормочет Хёнджин. — Останься, — целует губы, щёки, лоб и нос. — Останься, умоляю тебя. Возвращается к губам, прижимаясь к ним уже настойчивее. Игнорирует попытки Ёнсо отвернуться, крепко удерживая её лицо в своих ладонях. Даже на долю секунды не позволяет ей отстраниться. Выбивает воздух из лёгких и последние остатки силы воли. Сопротивляться его любви так же сложно, как и уничтожать её. Его жажду не может утолить ни дорогой алкоголь, ни беспощадная слава, ни безграничная любовь. Потому что для Хван Хёнджина нет границ, которые бы он не мог переступить. Побывав во все уголках света, перепробовав самые дорогие вина и самых красивых женщин, он всё же стоит здесь. До дрожи в коленях страшась потерять то, что так долго искал. Это и правда сумасшествие — он знает это. Но ничего не может поделать с собой. Наркотик в его руках сильнее силы воли и здравого смысла. — Не надо, — Ёнсо снова пытается оттолкнуть его, упираясь ладонями ему в грудь. — Я люблю тебя, — он снова целует её, будто допивает до дна. — Так сильно люблю, что не представляю жизнь без тебя. Утыкается носом ей в лоб, прижимая к себе так крепко, будто и правда пытается стать с Ёнсо единым целым. …ведь тогда бы никто не смог её отобрать. — Ты себя слышишь? — она не без труда отстраняется, наконец-то поднимая на него взгляд. — Это неправильно. В голубых глазах отражается не небо, а её собственная тоска. Он прекрасен — и в своей боли, и в своей любви. До безобразия прекрасен, и на это просто невозможно смотреть. Картинка, сошедшая со страниц глянцевого журнала, страницы которого не похожи на сладкую мечту. Они режут точно бумажные лезвия, стоит забыть об осторожности. То, что должно приносить удовольствие, причиняет боль. Это то, из чего состоит жизнь — не только Хёнджина, но и самой Ёнсо. Под тяжестью неба этого города очень просто почувствовать себя песчинкой на пляже, уносимой прибрежными волнами в океан человеческих судеб. Ангелы здесь не живут — они здесь погибают. Звёзды сгорают в его атмосфере, а солнце вовсе не согревает, а обжигает. В топке наивных грёз и мечтаний выплавляются настоящие золотые слитки, которыми люди расплачиваются за свою славу, цена которой невозможно высока. Выживают лишь те, кто готов пожертвовать всем. Не те, кто превозносит любовь, а те, кто готов ей пожертвовать. — А что правильно? — спрашивает наконец-то Хёнджин, ища ответ в чужих заплаканных глазах. Тишину разбавляют клокочущие в резонансе сердца. Аромат липовых цветов отпечатывается на коже последним поцелуем, а высохшие слёзы кристаллизуются алмазной крошкой солёной пыли, теряясь в веснушках на загорелом лице. — Прекратить всё, — на одном дыхании произносит Ёнсо, сжимая в кулаки черную ткань футболки на его солнечном сплетении. — Прекратить, пока мы ещё можем спастись.