Scream

На пол падает человеческое тело. С грохотом, слышимым, наверное, даже за пределами дома. Чонсу не смотрит на Сынмина. Боится смотреть. Его взгляд сверлит трясущийся в руках нож в ожидании появления на нём крови. Но он пуст. Лишь обезумевший взгляд оскверняет чистоту металлического лезвия. Чонсу никогда не видел свои глаза такими. Такими нечеловеческими. Конечности встряхивает. Чонсу хочется вскрикнуть от ужаса своего отражения, но рот немеет. Нож ударяется о паркет, оставляя на нём свой след. Эта комната отныне никогда не забудет произошедшее. Она сохранит в себе воспоминания, раз за разом крича Чонсу о том, что он чуть не совершил. О том, что он чуть не убил Сынмина. Чонсу поднимает свой взгляд. Две пары глаз делятся друг с другом животным страхом. Самой интимной из всех эмоций. Сынмин не кричит, Сынмин не плачет. Он полулежит, опираясь локтями о жёсткий пол, и тяжело дышит. Из его приоткрытого рта вытекает слюна. Кажись, у него шок. Сознание Чонсу ненадолго проясняется, пытаясь трезво оценить ситуацию. Всё, что помогает ему не распасться в центрифуге хаоса — цепляться за остатки здравого смысла. За остатки чего-то привычного и знакомого. Сынмин пробрался в дом. Пробрался через окно на втором этаже. Ночью. Пока Чонсу утопал в своей паранойе. Тупость. Какая же тупость! — Сынмин, ты идиот! — отчаянно кричит Чонсу, ощущая, как слёзы пробиваются наружу. Чужие глаза потерянно моргают. Чонсу так хочет перекинуть всю вину на него — потерянного и беззащитного. Так хочет выплеснуть на него злость. Так хочет его ненавидеть. Но получается ненавидеть лишь себя. После такого Чонсу не простят. После такого его бросят, оставят одного. Наедине со своим больным сознанием. Чонсу никогда от этого не отмоется. Он медленно выдыхает. Вместе с воздухом его тело покидают остатки физических сил. Чонсу нужно приложиться к стене. Просто необходимо. Иначе он рухнет прямо на пол, и дом вновь разразится грохотом, перебивающим голоса из телевизора. Когда позвоночник соприкасается с холодной поверхностью полосатых обоев, Чонсу отмахивается от чёрных пятен, растекающихся перед его взором. Он плавно скатывается по стене и садится на корточки. Обнимает колени, чтобы почувствовать существование своего тела. Только сейчас Чонсу замечает, как бешено бьётся его сердце. Оно яростно стучится о бедро. Прикрыв лицо ладонями, Чонсу обмакивает подушечки пальцев в проступивший на лбу пот. Он медленно дышит, стараясь успокоиться. Слёзы нагло вылезают из глаз, но Чонсу их не выпускает. Он не имеет права плакать. Плакать можно только Сынмину. Чонсу должен жалеть его, молить о прощении, однако не способен заставить себя произнести и слово. Извинения путаются на его языке, врастают в уздечку, так и не находя выход наружу. Нельзя просить о том, что не можешь принять. — Эй, — голос слышится совсем рядом. — Чонсу, ты как? Вспотевшая ладонь Сынмина касается чужой оголённой руки. Мягко, осторожно. Чонсу хочется кричать. Кричать от несправедливости. Сынмин смеет беспокоиться о нём даже после того, что случилось! Чонсу на его месте сломал бы нос каждому, кто решится позариться на его безопасность. Даже если бы это был самый близкий и любимый человек. Наказание обязано настигнуть каждого. Исключений быть не может. Почему Сынмин такой мягкосердечный? Почему такой всепрощающий? Чонсу молчит, окунувшись в свои ладони. Запах собственной кожи умиротворяет, постепенно возвращает сознание в реальность, где Чонсу кротко приобнимают, безостановочно поглаживая по бедру. Странно близко к паху. Сынмин нашёптывает что-то успокаивающее в шею. Что-то в духе: «Всё хорошо. Ты не виноват». Ощущение горячего дыхания вызывает дискомфорт, однако Чонсу не сопротивляется. Всё его существование сосредотачивается на бездонной пустоте, поглотившей желудок. Он никогда не ощущал голод столь остро, столь болезненно. Если Чонсу сейчас не запихнёт себе в рот хоть что-нибудь, то подохнет прямо на руках Сынмина. На дрожащих ногах он поднимается. Отстраняется от чужих объятий. Скрестив руки на груди, вяло следует к лестнице. На его сгорбленной спине чувствуется недоумённый взгляд. — Захвати нож, — тихо просит Чонсу, надеясь, что его услышали. Он не оборачивается. Идёт не спеша, с трудом передвигаясь. Глаза окутывает пелена. Чонсу смотрит вперёд, но видит лишь смазанные образы, похожие на что-то привычное. Хватаясь за перила, он осторожно спускается. Прощупывает ногой каждую ступеньку, чтобы не упасть и не переломать свои кости. Теперь Чонсу понимает свою покойную ослепшую прабабушку. Немощность — так называется то, что тот ощущает на себе. Лучше умереть, чем испытать такое ещё хоть раз. Скрип ступенек, голоса из телевизора, неторопливые шаги за спиной разбавляют ночную тишину, делая её почему-то ещё более зловещей. Будто за этим мнимым спокойствием вскоре последует нечто, способное свети с ума. Чонсу отмахивается от этих мыслей. Всё, что ему сейчас необходимо — набить желудок. Ни о чём не думать. Нажраться до рвоты, залить в себя приторный лимонад. Или чего-то покрепче, если он обнаружит отцовские запасы. Плетясь, Чонсу пересекает гостиную. Даже не смотрит на то, что сейчас идёт по телевизору. Хоть бы не порно. А то Сынмин подумает, что Чонсу такое интересует, и захочет повторить. Его руки тянутся к вскрытой пачке с печеньем. На зубах начинает хрустеть тесто, в межзубные промежутки проникает шоколад. Чонсу машинально жуёт. Жуёт, не чувствуя вкуса. Глотает большими кусками, не боясь подавиться. Будь горло достаточно широким, Чонсу не утруждал бы себя таким утомительным процессом как измельчение пищи. Заглатывал бы её целиком. Затылком Чонсу чувствует чужое присутствие, слышит бормотание, но не может уловить ни единого слова. Сынмин что-то долго говорит, порой умолкая. Либо отвлекается на телевизор, либо проверяет, слушают ли его. Чонсу поворачивает голову, глядит молчаливо на торчащую ручку ножа, что вновь покоится на своём месте рядом с другими ножами. Будто и не вытаскивали. — Чонсу, — перед глазами образовывается чужое насмешливое лицо. — Как же ты неаккуратно ешь. Уголков губ касается мягкий рукав кофты, стряхивая застрявшие в них крошки. Чонсу задерживает дыхание и заглядывает в глаза Сынмина. В его большие карие глаза, наполненные нежностью. От них всё тело пробивает холодом. Спина клеится к пропитанной потом футболке. Чонсу вырывают из тумана сознания заботливыми касаниями, однако всё, что его одолевает — ужас. Как же это противоестественно. Всё происходящее. Сынмин ведёт себя ненормально. Не так, как вёл бы себя человек, которого чуть не убили несколько минут назад. А, может, ненормален Чонсу? Было ли всё это реальным? То, что случилось этой ночью. Звонок, чувство тревоги, шаги на втором этаже, безумные глаза в отражении ножа. Всё кажется теперь таким далёким, расплывчатым. Будто ночной кошмар. Чонсу вполне мог задремать, открыть Сынмину входную дверь в сонном состоянии и пойти есть печенье. Ведь мозг человека способен и не на такой обман, и не на такое безумие. Грань между сном и реальностью порой настолько тонкая, что невозможно её прочувствовать. Лунатики убивают людей, выпадают из окон, совершают самые немыслимые поступки. Чонсу один из них? — Всё хорошо?.. — лицо Сынмина принимает взволнованный вид. Его прохладные ладони ложатся на щёки Чонсу. Большие пальцы аккуратно оглаживают скулы. — Ты будто мертвеца увидел. Желание вырваться вызывает во всём теле напряжение. Чонсу старательно его подавляет. Сглотнув скопившуюся слюну, он заставляет себя ответить: — Да, всё в норме. Ты что-то говорил? Осторожно убрав чужие ладони со своего лица, Чонсу поворачивается к Сынмину спиной. Лишь бы не глядеть в эти глаза. Лишь бы не видеть в них любовь и беспокойство. Дрожащими руками Чонсу закрывает полупустую коробку с печеньем и убирает обратно в шкафчик. Дверца хлопает слишком громко, заставляя вздрогнуть всем своим телом. — Так и думал, что ты меня не слушаешь, — звучит скорее с усмешкой, нежели с обидой. — Есть что выпить? — Колу? — Давай. В голове Чонсу творится немыслимое. Ураган его мыслей неуправляем. Он пытается поймать хоть что-то здравое, хоть что-то логичное, но всё неминуемо ускользает. Ещё немного, и он закричит от бессилия. После сегодняшней ночи вновь подчинить себе сознание кажется невыполнимой задачей. Доверие к себе и к своему мозгу окончательно пропадает. Открыв кран, руки Чонсу подвисают над раковиной. Конечности плавно немеют. Задержав дыхание, Чонсу опускает лицо в ледяную воду, смывает остатки сонливости со своего разума. Приоткрыв рот, глотает воздух. Ощущается он будто по-новому. Как воздух совершенно другой реальности, где Чонсу ни в чём не повинен. — Итак, повторюсь, — говорит Сынмин. Обтерев ладони о домашние штаны, Чонсу встряхивает волосами и передвигается к холодильнику. Раскрыв дверцу, он берёт с её полки банку «Колы». Уже и не помнит, когда она там появилась. — Прости, что так поздно пришёл. Семейный ужин слегка подпортил планы… Спасибо, — сжав до побеления губы, Сынмин перехватывает лимонад с чужих рук и с шипением вскрывает. — Вы так долго ужинали? — Чонсу недоумённо глядит куда-то позади Сынмина, не желая касаться глазами его лица. Он слышит глотки, боковым зрением наблюдает за кадыком, скачущим по чужой тонкой шее. Терпеливо ждёт. Наполнив желудок, Сынмин удовлетворённо выдыхает, выпуская в комнату тошнотворно-сладкий запах. Слизывает с влажных губ оставшийся налёт «Колы». Рот его усмехается. Не по-доброму — горько. Чонсу кожей чувствует — что-то не так. — Нет, — водя пальцем по влажной поверхности банки, Сынмин уходит в недолгое задумчивое молчание. — Мать снова устроила скандал. Чонсу громко вздыхает, скрестив руки на груди. Смотрит на сменяющиеся картинки в телевизоре. Теперь показывают «Полицию Майями». Крутят по-новой старые серии, которые Чонсу уже знает наизусть. — Из-за чего на этот раз? Чонсу не переносит мать Сынмина. Впрочем, как и сам Сынмин. Её серое жёсткое лицо вечно выражает отвращение ко всему, что не соответствует её видению мира, «правилам», выдуманным её же недалёкой головой. А за нарушение «правил» она склонна наказывать по всей строгости. Спорить с ней бесполезно. Чонсу познал это на себе, и теперь в дом Сынмина путь ему, кажись, закрыт навеки. По крайней мере, до тех пор, пока жива его мать. — Мой табель успеваемости увидела, — буднично произносит Сынмин, совершая следом ещё один глоток. — Табель? Ты же хорошо учишься! — нутро за мгновение вскипает от злости. Повысив голос, Чонсу устремляет взгляд на Сынмина, будто пытаясь выпытать ответ на повисший между их ртами вопрос. Прежний страх улетучивается. На время или навсегда — неизвестно. — Недостаточно хорошо, — опустошив банку последним глотком, Сынмин крепко сжимает её своими пальцами. Звук словно треск металлических костей. — Я с самого своего рождения недостаточно хорош для неё. Абсолютно во всём. Она хочет идеального сына. Но, к сожалению, как бы я ни пытался, я не могу им стать. Чонсу замолкает. Прислонившись к тумбе, запускает пальцы в свои сухие волосы. Думает о том, почему такие, как мать Сынмина, спокойно продолжают жить, в то время как невинные молодые существа, которые ещё не успели принести другим столько вреда, погибают от рук убийцы. В ладонях, жаждущих чужой крови, слишком много власти. И вместо того, чтобы использовать её против гнилья, отравляющего общество, они вырезают чистых, неиспорченных. Несправедливо. — Она тебя не била? — в голосе Чонсу проскальзывает строгость. — Нет. Сегодня нет. Просто наговорила кучу обидных вещей, а я закрылся в комнате, поплакал и уснул. Как-то так. Закусив кожу на внутренней стороне щеки, Чонсу пытается сдержаться, чтобы не выплеснуть свой гнев. Если бы он только мог что-то сделать! Если бы только мог всё исправить! Но он бессилен. И это злит ещё больше. — Мне жаль, — всё, что Чонсу удаётся выдавить из себя. — Да всё в порядке. Однажды это закончится, — натянув на себя полуулыбку, Сынмин доходит до мусорного ведра и хоронит смятую банку в пучине упаковок от снеков. — Да. Однажды, — ухватившись за бортик тумбы, Чонсу сжимает вокруг него руки. Кожа его ладоней белеет. «Однажды эта дрянь подохнет в одиночестве и никто ей не поможет», — проносится в его голове. Никогда мысли о чужой смерти не казались Чонсу столь сладостными. — Может, — обхватив собственное тело руками, Сынмин опускает робкий взгляд в пол. — Пообнимаемся немного? Мне легче, когда я чувствую твоё тепло. — Да, — голос звучит так неожиданно резко, что Чонсу моментально тушуется, смутившись. — Конечно. Чуть усмирив бушующие эмоции, Чонсу старается отныне говорить мягче и тише. Он никогда не умел поддерживать словами. Предоставлять своё тело для объятий — единственный доступный для него способ облегчить чужую боль. Пускай, наверное, и не самый действенный. Разведя руки, Чонсу готовится коснуться чужого тела. Приближается вплотную к Сынмину. Нос начинает ощущать еле уловимый запах дезодоранта. — Нет, не здесь, — чужая ладонь мягко ложится на грудь. — Пошли к тебе в комнату. Надо прилечь, расслабиться немного. Рот приоткрывается для того, чтобы возразить, но слова не хотят выходить наружу. Чонсу готов умолять о том, чтобы они остались внизу, посидели на диване, посмотрели телевизор до наступления рассвета. Но как объяснить Сынмину, почему Чонсу не хочет подниматься на второй этаж? Как объяснить ему, что у Чонсу внутренности скручиваются от тревоги при одной только мысли о том, что придётся вновь поднимается по этой треклятой лестнице? Идти по ступенькам, вздрагивая от каждого протяжного скрипа. Смотреть наверх взглядом, полного ужаса, в ожидании скрытой угрозы — не жизни — остаткам здравомыслия. Чонсу не может ничего сказать. Ни тогда, когда Сынмин с улыбкой берёт его за руку. Ни тогда, когда выводит его податливое тело из гостиной. Чонсу чувствует себя безвольной куклой, что послушно терпит любые действия своего хозяина. Он бессилен. Ресницы его потерянно хлопают, пока Сынмин тащит его к лестнице. Уличный свет спит на её деревянных ступенях, пока тьма бодрствует, бродя по коридору. Чонсу предпочёл бы остаться в темноте. В этой спокойной привычной темноте, что не хранит воспоминания о всплеске его безумия. Реальном или сгенерированном его мозгом во сне — неясно. Сталкиваться с ними лицом к лицу Чонсу в любом случае не жаждет. Но его ноги продолжают идти, путаясь и спотыкаясь. Переступают первую ступень. Вторую. Чонсу тянут наверх, пока его сердце падает грузом вниз. Глаза отказываются сталкиваться с тем, что ждёт на втором этаже. Они прикованы к тумбе. К семейной фотографии, что с каждой ступенькой всё больше отдаляется. Улыбка размазывается по лицу маленького Чонсу, становясь похожей на гримасу. Не по себе. Чонсу начинает тошнить. Желудок скручивает от осознания — тумба пуста. На ней стоят лишь фотография, старая статуэтка лошади и пепельница, с которой отец Чонсу выходит на крыльцо, когда тянет закурить. На этом всё. Никакой телефонной трубки. Её нет. А была ли она там вообще?.. — Чонсу, ты чего остановился? — с нежностью в голосе спрашивает Сынмин. Всё было сном. — Пойдём, — руку Чонсу мягко тянут на себя. Лишь дурным сном. — Ну же, — звучит более настойчиво. Чонсу поворачивает голову. Его взгляд останавливается на чужом лице, которое тут же расплывается в мягкой улыбке. Сынмин возвышается. Чонсу впервые за последние годы ощущает себя ребёнком. Слабым, потерянным, нуждающимся в защите. Испуганно сжимая чужую ладонь, он принимает свою роль ведомого. Сынмин — единственный, кому Чонсу может доверить себя. Единственный, кто помогает ему держаться на ногах. Не произнося ни слова, Чонсу кивает и следует за чужой широкой спиной. Не оборачивается. Просто слепо шагает по тёмному коридору второго этажа, будто он гость в своём собственном доме. Дверь спальни распахивают. Из её чрева выходит лёгкое дуновение ветра, приносящее с собой запах зелёных листьев и потухшего костра. Комната Чонсу пропиталась могильной тишиной улицы. Всосала её стенами. Ночью окна всегда должны быть закрытыми — такое обещание даёт себе Чонсу. Ни одна форточка не должна пропустить внутрь это тревожное молчание. Оно способно свести с ума. — Проветрили, и хватит, — тихо бормочет Сынмин. Выпустив ладонь Чонсу из своей руки, он стремительно пересекает комнату и захлопывает окно. Будто читает мысли. — Ложись, — Сынмин улыбается по-детски, стягивая с себя ветровку. Чонсу не видит его лица. Видит лишь фонарный свет, оглаживающий светловолосую голову, и белые зубы. Добрый оскал, парящий во мраке. Ничего не ответив, Чонсу опускается на незаправленную кровать. Прохладная постель постепенно прогревается жаром человеческого тела. Сынмин плюхается по соседству, стянув кроссовки со своих ног. Резкий запах мужского дезодоранта ударяет в ноздри. Теперь он ощущается ещё более отчётливо. Сморщившись, Чонсу лениво трёт нос. Старается не чихнуть. — Наконец-то я могу тебя обнять, — звучит совсем рядом. Почти что возле уха. Уставившись в потолок, Чонсу не произносит ни слова в ответ. На его живот ложится чужая рука. Тёплая ладонь хватается за левый бок, там, где рёбра поднимаются от глубокого тихого дыхания. Голова Сынмина, встряхнув волосы, укладывается на твёрдое плечо. В тишине бьётся сердце. Сынмин теперь слышит Чонсу по-настоящему — то, как он дышит, сглатывает слюну, хрустит костями, пытаясь улечься по-удобнее. Ничто не ускользает от его острого слуха. Только мысли. Но для Сынмина это не беда — он может выдумать их сам, такие, какие только захочет. А Чонсу смотрит. Смотрит, не отрываясь, на паутину в дальнем углу комнаты и думает, давно ли она появилась. Почему он её никогда не замечал? — От тебя так вкусно пахнет, — острый кончик носа утыкается в шейную вену. Становится жарко от чужого дыхания. Глаза беспокойно оглядывают комнату. В ней всё так, как было. Так, как должно быть. Пыльный маленький телевизор с антеннами стоит на комоде, из нижнего ящика которого пытаются сбежать джинсы. Чонсу уже не помнит, когда по чёрному экрану показывали картинки. — М-м-м, — он чётко ощущает вибрацию голосовых связок на своей коже. Щекотно, но Чонсу не подаёт виду. Ладонь Сынмина, ослабив свою хватку, медленно плывёт вверх по телу, скрытому домашней футболкой. Наверняка мечтает о том, чтобы на Чонсу её сейчас не было. Он жаждет почувствовать голую человеческую кожу, её гладкость, её тепло. Костлявые пальцы скользят всё выше — к шее, к мягким щекам. Рядом с телевизором соседствует зеркало, заляпанное по бокам наклейками из-под жвачки. На столе, за которым Чонсу когда-то делал уроки, валяется кассетный плеер с наушниками, неаккуратно подклеенными скотчем. Пальцы скользят к голове, проникают в волосы, гладят череп своими подушечками. Прикрыв веки, Сынмин закидывает на тело Чонсу правую ногу, крепко прижимается к его бедру. Безнаказанно. Не ощущая никакого сопротивления. Чонсу такой податливый и спокойный, каким не был прежде никогда. Над столом висит плакат Twisted Sister. Одинокий в этой пустой спальне. Остальные плакаты Чонсу сорвал ещё год назад. Нужно было разгрузить голову. Избавиться от части того, что связывало его с прошлым собой, чтобы после начинить обновлённого Чонсу чем-то новым — новой музыкой, новыми фильмами, новыми взглядами на жизнь. Казалось, что так он избавится от боли. Губы осторожно, слегка боязливо, касаются бьющегося на крепкой шее пульса, целуют нежно. Почти невесомо. Чонсу вздрагивает, но продолжает помалкивать, словно ничего не происходит. Словно то, что делают с его телом — обыденность. Большую деревянную полку над столом Чонсу так и не разобрал. Да и ставить туда, откровенно говоря, сейчас нечего. Детские коллекционные машинки, комиксы, дряхлые книжки до сих пор спят под слоем пыли. Однажды настанет и их черёд. От них обязательно избавятся. Комната Чонсу выглядит по-старому. Но почему она кажется ему такой чужой? На коже чувствуется жжение, странная лёгкая боль. Чонсу чувствует, как в него впиваются гладкие зубы. Его домашнюю футболку крепко сжимают пальцами, будто желая содрать. Дёрнувшись, Чонсу напрягается всем телом. Пошевелиться дальше не получается. Ступор. — Сынмин, — хрипло выходит изо рта. В ней что-то поменялось? — Расслабься, — горячее дыхание опаляет ухо. Язык Сынмина медленно проходится по ушной раковине, оставляя после себя дорожку слюны. Противно. Скривив рот, Чонсу слегка отстраняет голову. Сынмин будто игнорирует это, не замечает ничего, кроме собственных желаний. Его руки спускаются по быстро вздымающемуся животу, проникают под футболку, касаются обнажённого туловища. Челюсть Чонсу сжимается до боли в зубах. — Сынмин, прекрати! — шипит он. Или что-то поменялось в Чонсу? — Я просто хочу сделать тебе приятно. Внутреннее напряжение стискивает нутро, давит и сжимает. Заставляет конечности затрястись от бурлящих эмоций. Ещё немного, и Чонсу даст слабину, его плоть взорвётся и окропит Сынмина кровью. Это разрушительное чувство, зарождающееся в самых тёмных глубинах сознания, для Чонсу уже привычно, однако, когда его вызывает близкий человек, становится страшно. Чонсу начинает бояться самого себя, своей личины. Неизвестно, что он может сделать, что он может сказать в таком состоянии. А главное — каковы будут последствия? — Доверься мне. Тёплые руки медленно оглаживают плоть Чонсу, сначала касаясь быстро вздымающейся груди, затвердевших сосков, после спускаясь ниже. Их прикосновения скользят по рёбрам, движутся к пупку, к мягкой поверхности живота. Чонсу должен испытывать приятное волнение, возбуждение, хоть что-то похожее на светлые чувства, однако всё, что распространяется внутри него — это холод. Холод и злоба. Когда пальцы Сынмина оттягивают резинку домашних штанов, Чонсу понимает, что это конец. — Я сказал прекрати! — зревший во рту крик вырывается наружу, почти что сотрясая стены своей яростью. Руки, что минуту назад не могли пошевелиться, наполняются мощью. Чонсу чувствует — они горят. Раскалены до предела. С небывалой силой они отбрасывают Сынмина за пределы кровати. Комната разражается грохотом. Её заполняют человеческие стоны — не удовольствия — боли. Чонсу хочет встать, согнуться над Сынмином и сделать с ним что-то ужасное, что не позволяет себе представить. Но, сжимая в кулаке кусок одеяла, лишь ждёт. — Какого хера, Чонсу? Ты что творишь? — ухватившись за изножье кровати, Сынмин поднимается на ноги. Поглаживая ноющее предплечье, он смотрит на Чонсу недоумённо. С опаской. — Вали! — тяжело вдыхая прохладный воздух, Чонсу поднимает трясущуюся руку. Он указывает пальцем на дверь. Глядит исподлобья, пока его рот искривляет оскал. Настало время Чонсу показывать зубы. — Что, прости? — громко усмехнувшись, Сынмин уходит в недолгое молчание. Осмысляет услышанное. Или же пытается его отрицать. — В нашем городе орудует серийный убийца, а ты хочешь, чтобы я пошёл домой один? Ночью?! — Как пришёл, так и уйдёшь, — голос звучит удивительно ровно, почти безэмоционально. Чонсу мог бы пожалеть о том, что делает, мог бы подумать о том, какой опасности подвергает Сынмина. Но в данный момент фигура убийцы не имеет значения. Вероятность того, что он бродит где-то поблизости и поджидает свою новую жертву в тёмных углах их улицы, крайне мала. Сейчас угроза таится в другом месте — в этой самой комнате. В Чонсу, сжимающем одеяло и свою челюсть. Желающем возмездия. — Ясно, — сжав губы, Сынмин выдавливает из себя улыбку. — Понял тебя. Хорошо, я ухожу. Взгляд Чонсу падает на собственные руки, наверняка покрасневшие от напряжения. В темноте не понять. Смотреть на Сынмина больше нет никакого желания. Лишь бы он убрался поскорее. Раздражает. Даже звуки завязывающихся на его кроссовках шнурков вызывают в Чонсу неприятное чувство. Это отвращение. — Что с тобой не так? Глаза приподнимаются. Касаются взглядом Сынмина, стоящего в проходе. Его пальцы сжимают ручку двери, готовясь наполнить помещение скрипом старых петель. Лицо не выражает злобы, омерзения, высокомерия. Оно озадачено, разочаровано. Таким обычно смотрят на детей, совершивших аморальный проступок. Внутри Чонсу что-то переворачивается. Ему не должно быть стыдно, он не должен ощущать себя преступником, однако один этот взгляд Сынмина заставляет Чонсу проникнуться к себе ещё большей ненавистью. Может, он и правда провинился? Ему нужно было отреагировать по-другому? — Уходи, — слово ощущается на языке горечью. Чонсу невольно морщится. Сынмин не кричит, не хлопает дверью. Молча плывёт в коридор, оставляя за собой отзвуки шагов. Чонсу слышит его следы на полу второго этажа, на ступенях лестницы, на коврике, спящем возле входной двери. Он покидает дом. Одиночество подбирается к горлу Чонсу, как рвота. Только его не сблюёшь. Не избавишь тело от заразы. Подскочив с места, Чонсу упирается ногами в поверхность. Садится на край кровати, схватившись за больную голову. Внутри с новой силой разрастается невыносимый зуд. Хочется содрать кожу, чтобы ни секунды его больше не ощущать. В носу начинает щипать. Покрасневшие глаза вот-вот выдавят из себя неконтролируемые потоки слёз. — Не плакать! Не плакать! Не плакать! — приказывает Чонсу, скуля. Удары ладоней жгут кожу щёк, стучатся в черепушку, волнуя головной мозг. Чонсу не станет снова жалким, не станет маленьким и беспомощным, не вскроет панцирь даже перед самим собой. Особенно перед самим собой. Давление внутри тела переполняет Чонсу, мучает его, сцеживая наружу образовавшийся в сердце гной. Его нужно выплеснуть, нужно позволить вырваться, пока не прирос. Сжав кулаки, Чонсу запрыгивает на кровать, упирается коленками в комки одеяла. Лицо прямо над белой подушкой — скрученное, напряжённое, парализованное душевной болью. Первый удар тонет в мягких внутренностях, стянутых наволочкой. Второй выходит более яростным. Чонсу молотит подушку, не сдерживая рык. Перед глазами воображает образ себя, образ Сынмина, образ мёртвого брата, Чонина, матери, отца, Джисока. Всех, кто причинил боль. Кто посмел испортить Чонсу жизнь, кто посмел сломать его, превратить в это. В то, что созревает в его нутре. Или уже созрело. Душно. Воздух перестаёт поступать в лёгкие. Всё ещё пахнет порошком. Приоткрыв рот, Чонсу касается губами мягкой ткани. Слюна плавно скатывается вниз. Её даже не пытаются сглотнуть. Из горла вырывается пронзительный крик. Скорее даже вой, похожий на тот, что извлекают из себя животные перед смертью. Он впитывается в подушку, путается в перьях, чтобы позже прийти к Чонсу во снах. Прозвучать в его ночных кошмарах, если тот осмелится уснуть. Глотку поражает боль. Чонсу кричит сильнее, яростнее, чтобы на утро он не мог вымолвить ни слова. Чтобы лишить себя голоса хотя бы на день. На один прекрасный день, когда ему не придётся ни с кем разговаривать. На один прекрасный день, когда его наконец оставят в покое.