Scream

Чонсу откашливается. Глубокая затяжка саднит горло. Серый дым, парящий перед лицом, погружает пейзаж за окном в полупрозрачный туман. Мир теряет свои краски. Листья на деревьях, трава, разноцветные домики вдалеке — всё становится блёклым. Пальцы Чонсу трут красные сонные глаза. Теперь вокруг лишь темнота. Даже она не ощущается столь угнетающей, как то, что поджидает Чонсу в реальности. Кажется, будто та разделяет его настроение. Солнце сегодня открестилось от этого города, пряча свой свет за густыми облаками. Чужой голос сливается с шумом воды, бьющимся о поверхность раковины. Слова кажутся такими далёкими, неразборчивыми. Будто говорят через стекло, где-то за пределом купола, что Чонсу невольно выстроил вокруг себя. — Чонсу-у-у — тянет Джуён, маша перед собой мокрыми руками. — Ты слышал, что я сейчас сказал? Вяло повернув голову, Чонсу усталым взглядом смотрит на то, как капли с костлявых пальцев падают на бежевую плитку. Они с тихим звоном ударяются о мыльные разводы. Пелена, перекрывающая слух, моментально рассеивается. Уши начинают впитывать в себя все посторонние шумы, что прежде для них не существовали. Чонсу слышит наполняющийся бак унитаза, рык редких автомобилей, собственное дыхание. Он наконец слышит Джуёна. Слышит, однако ничего не отвечает. Вздохнув, Джуён пытается стряхнуть с себя воду. Та липнет к его коже, проносит по ней прикосновение прохлады. Джуён подходит к диспенсеру, просовывает ладонь в его внутренность. Пустая. Под конец учебного дня бумажные полотенца не сыщешь. Чонсу это понял в день, когда из его носа фонтаном хлестала кровь. Это было в позапрошлом году. — Да твою мать! — выругавшись, Джуён морщит физиономию. Руки его скользят по ткани светло-голубых, практически белых джинсов. — Спасибо хоть бумагу туалетную не зажали. — Угу, — мычит Чонсу, вновь перемещая своё внимание на пейзаж, простирающийся за пределами туалета. Наблюдает, как стремительно туман выскальзывает наружу сквозь щель приоткрытого окна. Интересно, сколько нужно сигарет для того, чтобы весь город уснул под его одеялом? — Чувак, выглядишь просто ужасно. Что-то стряслось? Зрачки Чонсу неподвижны. Они неотрывно наблюдают за происходящим во дворе небольшого деревянного дома. Девочка лет шести с громким смехом кидает своему мелкому биглю тонкую палку настолько далеко, насколько способны её хилые беспомощные ручки. Каково это — продолжать жить в неведении, в беззаботном детстве, не омрачённом страхом смерти? Каково это — смеяться, не зная, с какой жестокостью тебя могут прикончить в любой момент твоей жизни? Просто из прихоти. Просто из желания удовлетворить свою потребность в чужой крови. Дикость. Чонсу трёт глаза, ощущая, как крошки сгоревшего табака падают на кожу рук. Веки греются от тления сигареты, застрявшей между пальцев. Шмыгнув зазудевшим носом, Чонсу распахивает ресницы. Двор. Он снова видит двор. Скошенная трава, заполняющая его, всасывает человеческую кровь. Питается соками живого существа, чтобы вновь разрастись, достичь прежнего величия. Бледное тельце, покрытое голубым платьем в горошек, лежит неподвижно, изливая нутро наружу. Каштановые волосы обвиты вокруг застывшего лица, отделённого вместе с головой от туловища. Рот, маленький детский ротик, кричит молчаливо. Вот какова цена неведения. Отлепив друг от друга сухие губы, Чонсу хочет закричать в унисон, но не может издать даже хрип. Замерев, он лишь тяжело дышит. Не может отвести глаз от этого зрелища. Оно ужасает, наполняет первородной тревогой. И завораживает. Как же оно завораживает. Кровь, хлещущая из сонной артерии, притягивает внимание Чонсу, как когда-то давно притягивал хрустящий дровами огонь. Кровь, огонь — в них обоих таится опасность. И вместе с ней великая власть. Власть над природой. Власть над жизнью. Привилегии Бога. То, чем так хотят обладать простые смертные. Такие, как Чонсу. — Эй, может, скажешь мне что-нибудь, Мистер «загадочный взгляд в окно?». Голос, прозвучавший справа, заставляет Чонсу вздрогнуть и резко повернуть голову. Перед глазами появляется Джуён, его недоумённое лицо, рука, лежащая на плече Чонсу. Нужно предупредить, нужно сказать о том, что произошло, о том, что может произойти. Только теперь с ними. Опасность где-то поблизости, точит свои скрюченные ногти, чтобы вонзить их в плоть. Чонсу знает. Зажав сигарету между большим и средним пальцами, он готовится указать туда, во двор. Взглядом стреляет назад, к девочке, боясь и жаждая вновь понаблюдать за её кончиной. Она отряхивает ладони. Смеётся ещё громче, чем прежде, присаживается на корточки, руками гладит собачью шерсть. Волосы её причёсаны, платье слегка запачкано грязью. Живая. Как она может быть живой? — Чонсу! — Джуён повышает тон голоса. Всё не по-настоящему. Это лишь игра сонного мозга. — Я… — закинув свисающую ногу обратно на подоконник, Чонсу прижимает к своей груди костлявые коленки. — …не пойду на вечеринку. Голос кажется для него непривычно тихим, хотя вопреки ожиданиям, абсолютно не охрипшим. Лицо напротив принимает хмурое выражение. Густые чёрные брови почти что соприкасаются у переносицы. Прежде Чонсу отпустил бы какую-нибудь шутку в сторону Джуёна и посмеялся, но сейчас даже натянутая улыбка на его физиономии может непроизвольно преобразоваться в гримасу. — Как это «не пойдёшь»? Можешь, чёрт возьми, сказать, что не так? — Я собираюсь расстаться с Сынмином. Глаза Джуёна мгновенно увеличиваются в размерах. Приоткрыв рот, он сверлит Чонсу удивлённым взглядом. — Так, — тяжело вздохнув, Джуён запрыгивает на подоконник. Садится напротив. — Вот сейчас мне нужно закурить. Приложившись спиной к распахнутому окну, он тянет руку. Ждёт, когда сигарета окажется в его власти. И Чонсу покорно её передаёт. Коснувшись губ тёплого фильтра, Джуён втягивает в себя горький дым, после выпуская его наружу — навстречу прохладному ветру. Тонкие пальцы аккуратно стряхивают накопившийся пепел в щель оконной рамы. Туда, где никто из уборщиц не заметит. — Но почему? У вас же всё было хорошо, разве нет? — спрашивает Джуён беспокойно, и после снова затягивается. — Он хотел со мной переспать. — Твой парень хотел с тобой переспать?! Какой кошмар! Это действительно ужасно, — Чонсу улавливает саркастичную ноту в чужом голосе и машинально морщится от зарождающегося в нём чувства злости. На Джуёна, на Сынмина или же на себя — не понять. — Ага. Но я-то этого не хотел, — холодно отрезает Чонсу. — Я просил его прекратить, но он продолжал меня лапать. — А в чём проблема-то? — раздражённо цыкнув, Джуён закатывает глаза. — Расслабился бы и получал удовольствие. Не чужой же парень лапает, в конце концов. Чонсу яростно прикусывает кожу щёк, сжимает губы, чтобы не выпустить из себя ругательства, повисшие на языке. Ссориться с Джуёном нельзя. Потеря его означает потерю всех остальных друзей. Чонсу останется совершенно один, изолированный от каждого, кто проявляет к нему хоть немного доброты и понимания. У него не будет никого. Лишь отец и голоса в телевизоре. Подобную участь Чонсу не выдержит. Он сломается, разрушит самого себя в приступе ненависти к этому бездушному миру, к бездушным людям, что населяют этот город. — Ты… — вцепившись ногтями в кожу ладоней, Чонсу наполняет себя отрезвляющим ощущением боли. — Ты спишь с Джисоком каждый раз, когда он захочет, что ли? — Ну да, — расслабленно откинув голову назад, Джуён вглядывается в даль, на пустующую дорогу, и странно улыбается. — Даже если я сначала немного сопротивляюсь, он всё равно добивается своего силой. Тогда и я начинаю возбуждаться. Чонсу совсем не разбирается в том, какими должны быть отношения, но, даже будучи неопытным, прекрасно осознаёт, что подобного подхода к сексу у пары быть не должно. Это странно, противоестественно для любящих друг друга людей. Хотя, если проанализировать взаимоотношения Джуёна и Джисока, то без труда можно понять, что ни о какой любви речи не идёт. Между этими двумя творится нечто… Неправильное. Что-то, что должно перестать существовать для обоих. — Почему ты всё ещё с ним встречаешься? — Чонсу не удаётся сдержать вопрос, невольно всплывший в голове. — В смысле? — Только тупой не заметит, что между вами с Хёнджуном что-то происходит. — А, ты об этом… Укрыв ладонью смущённую улыбку, Джуён возвращает сигарету Чонсу. Полностью забросив ноги на подоконник, он обнимает свои худощавые коленки и прикладывает на их верхушки подбородок. Выглядит он столь радостным, что Чонсу начинает ощущать себя неловко. Взгляд его падает на почти что докуренную сигарету. Дым, выплывающий из тлеющего пепла, ударяет в ноздри. Курить больше не хочется. — Хёнджун… Он чудесный, правда. Такой добрый, заботливый. Очень умный, между прочим! Ты знал, что он пишет стихи? Нахмурив брови, Чонсу молча качает головой. До этого разговора ему было абсолютно плевать на Хёнджуна. Чонсу его сторонится с того самого дня, как тот пришёл в их компанию. Джуён тогда просто в очередной раз подобрал брошенное, никому не нужное животное. Каким когда-то был Чонсу. А до него Гониль. Джуён — коллекционер неудачников. Хотя Хёнджун на фоне остальных всё же выделяется. Он — квинтэссенция понятия «лузер» — слабый, плаксивый, робкий чудила. Чонсу таких не переносит, однако ради Джуёна приходится делать вид, что они друзья. — Конечно не знаешь. Ты нами не особо-то интересуешься. Вновь приложившись позвоночником к стеклу, Джуён скрещивает руки на груди. Будто бы пытается изобразить недовольство, однако рот его сдерживает смешок. Чонсу совершенно не понимает, что весёлого Джуён находит, но вопросы не задаёт. — В общем-то, Хёнджун почти что идеальный парень. Но есть один жирный минус — мы не подходим друг другу в плане секса. Совсем. Я люблю, когда со мной, ну, грубы, жестоки, а он не то что ударить, даже обозвать меня не может. Пиздец. Утомлённо вздохнув, Чонсу прикладывает окурок к оконной раме. Плавно сдавливает остаток от его тела. Вытянув из заднего кармана помятую пустую пачку, наполняет её последней скуренной сигаретой. — Обозвать, ударить… Тебе отца было мало, да? — Не смей напоминать мне обо отце, понятно?! Чужое тело напрягается. Чонсу чувствует это, даже к нему не прикасаясь. Квадратная челюсть Джуёна злобно сжимается, а из-под приоткрытых губ начинают выглядывать гладкие зубы. Джуён злится. Почему он так злится? Чонсу ничего такого не сказал, но ему почему-то тычут указательным пальцем в лицо, пытаясь застыдить. На него повышают голос. Джуён почти никогда не повышал на Чонсу голос. — Оу. Ну ладно, прости, — спрыгнув с подоконника, Чонсу подбирается к раковине. — Просто ты ведь сам понимаешь, что с Джисоком у тебя ничего серьёзного не получится. Выдавив на руки жидкое мыло, Чонсу морщится от противного аромата розы. Точнее её химического собрата. Раскрутив вентили до слабого напора воды, Чонсу смывает с себя следы курения. Очищает кожу от запаха дешёвого табака. Почти не чувствуется, если не принюхиваться. — Хёнджун явно более подходящий для тебя вариант. «Точнее не такой отвратительный, как Джисок», — дополняет Чонсу у себя в голове. — Как я понимаю, у вас есть чувства друг к другу. Ты окажешься полнейшим тупицей, если вместо этого выберешь простой секс, — вытерев ладони о ткань футболки, он бросает взгляд на Джуёна. Тот сидит, до побеления сжав губы, и нервно мотает свисающей с подоконника ногой. — Да и откуда тебе знать, какой Хёнджун в постели? Может, он только на первый взгляд кажется невинным. В тихом омуте черти водятся. Когда-то так говорили о Чонсу. Говорили до тех пор, пока его «черти» не всплыли на поверхность, став достоянием общественности. Джуён ненадолго замолкает, погрузившись в собственные мысли. Чонсу пока неведомые. Хотя в данный момент они его слабо интересуют. Его глаза прикованы к зеркалу над раковиной, чья поверхность усыпана засохшими каплями и отпечатками человечьих пальцев. В нём отражается постоянно изменяющийся пейзаж туалета — сегодня это полопанная местами краска, нацарапанное на дверце послание «Крис, ты мудак!», табличка «временно не работает» на закрытой кабинке. Чонсу ощущает себя как никогда соответствующим этому месту — деградирующему, приближающемуся к своему разрушению. Его оболочка выглядит даже хуже, чем обычно. Посеревшая кожа, что раньше покрывала мягкие щёки, теперь виснет на одних лишь скулах. Белки глаз напитаны кровью лопнувших капилляров. Губы в трещинах. От Чонсу с домашнего портрета не осталось ничего. Только имя. Как с таким вообще можно хотеть переспать? Как такого можно любить? — Я знаю, какой Хёнджун в постели. В этом и проблема, — Джуён старается говорить как можно тише. Мысли, прежде заселяющие голову, моментально перестают иметь для Чонсу какое-либо значение. Его лицо растягивается, принимает форму замешательства. До тех пор, пока до него не доходит смысл чужих слов. — Так ты переспал с ним? — голос переходит на шёпот. Рот до боли раздвигает широкая улыбка. Чонсу сам не понимает, почему. Почему он так улыбается? Что-то его в этом страшно забавляет. Пытаясь не засмеяться вслух, он приближается к Джуёну почти вплотную. Заглядывает в его глаза — потерянные и стыдливые. Черёд Чонсу ставить друга на место. — Ты изменил Джисоку, я прав? — он причитающе выставляет перед собой указательный палец. Прикрыв веки, Джуён окунает лицо во влажные от пота ладони. Его рот испускает громкий выдох. — Я просто запутался, понимаешь? — прорезается голос сквозь руки. — Ты просто запутался, а страдают другие, Джуён. Почему? — Чонсу старается слегка смягчиться. Чтобы после надавить с новой силой. — Ладно Джисок, но подумай о том, какую боль ты причиняешь Хёнджуну. Ты сам знаешь, какой он чувствительный, ранимый человек. — Знаю, знаю! — рыкнув, Джуён проводит пальцами по собственным волосам на затылке. — Я расстанусь с Джисоком, ладно? После вечеринки. В Чонсу упирается твёрдый уверенный взгляд. Не врёт. Кажется. Джуён протягивает свою руку. На запястье красуется пара кожаных браслетов, которые Чонсу почему-то до этого не замечал. Он, не задумываясь, ответно тянет свою ладонь. Не ожидает, что после её сожмут до боли в костяшках и резко потянут на себя. Изо рта непроизвольно вырывается удивлённый вздох. — А ты пообещай, что поговоришь с Сынмином. Он хороший парень, и ты это знаешь, — тон Джуёна кажется чрезмерно серьёзным. В туалете повисает молчание. Лишь шёпот канализационных труб позволяет Чонсу не выпасть из реальности, не заплутать в густых мыслях, наполняющих его головной мозг. — Такое обещать не могу. Отпусти. Хватка мгновенно ослабевает. Чонсу ожидает увидеть на лице Джуёна досаду, разочарование, презрение — что-нибудь, что можно счесть за негативную эмоцию. Однако его рот растягивается в улыбке. Выглядит это странно и как-то не к месту. Над Чонсу насмехаются? Его ответ не воспринимают всерьёз? На коже ладони чувствуется пот чужого тела. Липко. Хочется отмыться, выплеснуть на руки тонну жидкого мыла и спустить отвратительное ощущение в сливное отверстие. Но Чонсу сдерживает этот странный порыв. Джуён не поймёт. — Может, пойдём уже? — из Чонсу вырывается нетерпеливая просьба. Спрыгнув с подоконника, Джуён заглядывает в наручные часы. Привычно нахмуривается, пытаясь уловить, сколько времени ему показывают стрелки. Чонсу в этот же момент хватается за лямку своего рюкзака, валяющегося прямо на полу возле окна. Вешает на плечо, что, оказывается, успело затечь. Морщится от тупой боли в мышцах. — Пять часов до вечеринки осталось, — осветив тусклые стены туалета улыбкой, Джуён приобнимает Чонсу за плечо и ведёт его к выходу. — Ты тоже пойдёшь, и это даже не обсуждается. Тебе нужно проветриться. А то выглядишь хуже, чем мой дед после операции. Последнее, чем бы хотел заниматься сегодня Чонсу — это тусоваться среди пьяных сверстников, которые на дух его не переносят. Смотреть на их поплывшие от алкоголя лица, впускать в себя их дыхание, выслушивать глупые сплетни и громкие раздражающие вопли. Но Чонсу знает, что пойдёт. Потому что ничто из этого не сравнится с маринованием в стенах одинокого молчаливого дома. Там будут лишь он и тревога. Наедине. — Ладно. Распахнув дверь, Джуён и Чонсу вываливаются в полупустой коридор. Наконец школа, опустошившись, перестаёт жужжать и вибрировать, словно пчелиный улей. Лишь единицы учеников устало копошатся в своих шкафчиках и что-то между собой обсуждают. Все они, как один, оборачиваются, прощаясь с Джуёном. Он им ответно машет, широко улыбаясь. Окружающие пахнут дружелюбием, покуда их взгляды не касаются Чонсу. От его вида тут же холодеют, эмоционально отстраняются, но наблюдают за ним с любопытством. Наверняка думают о том, почему Джуён дружит с Чонсу, а не с ними. Почему окружает себя такими чудаками. Некоторые найдут ответ в слове «жалость», другие — в слове «самоутверждение». Возможно, правы все. — Надеюсь, сегодня за напитки отвечает Сынмин. Вкус у него явно получше, чем у Джисока. В прошлую нашу встречу он купил такое горькое пиво! Я больше двух глотков сделать не смог, а тот за пять минут всё выхлебал, — Чонсу старается зацепиться за голос Джуёна, переварить сказанные им слова, но те смазываются с фоновым шумом приглушённой болтовни, шуршания бумаги и чужих шагов. Сонливость накатывает с новой силой. — Хей, Хёнджун! — внезапно вскрикивает Джуён, поднимая руку над своей головой. Чонсу поворачивается, смотрит в глубь пересекающего их путь коридора. В их с Джуёном сторону скромными шагами направляется сгусток тёмных кучерявых волос, обрамляющих навеки опечаленное лицо. Нервно царапая пальцем лямку сумки, Хёнджун резко приподнимает взгляд и вмиг останавливается. Немного теряется. Но после его тонкие губы изгибаются в подобии улыбки, а длинные костлявые ноги вновь трогаются с места, на этот раз двигаясь чуть быстрее. Хёнджун летит, как мотылёк, к яркому свету, который он видит в Джуёне. Главное ему не ослепнуть. И не поджариться. — Джуён! Здравствуй ещё раз, — приблизившись, Хёнджун светлеет ещё больше. — Чонсу, и тебе привет. Усмехнувшись, Чонсу поднимает ладонь. Старается выглядеть настолько дружелюбно, насколько может. Сегодня Хёнджун обратил на него внимание. Нужно ответить тем же. — Ты не пойдёшь с нами на вечеринку? — чужой голос звучит ужасно жалостливо. Даже не устремляя на Джуёна свой взгляд, Чонсу видит — его густые брови выстраиваются домиком, а губы сжимаются. Он чётко представляет это перед своими глазами. Слишком уж часто наблюдает подобную картину — если Джуёну что-то нужно, он пытается заполучить своё с помощью грустного выражения лица. Часто выходит. — Я… Нет, — переступив с ноги на ногу, Хёнджун опускает взгляд. На его маленькие глаза падает кудрявая лохматая чёлка. — Мне нужно сделать проект по биологии, поэтому придётся до вечера тусоваться с учебниками в библиотеке. Прости. Слева слышится вздох разочарования. Чонсу медленно поворачивает голову, внимательно наблюдает за тем, как рот Джуёна насильно вытягивается в улыбке. — В таком случае удачи. Надеюсь, в этот раз мисс Чон выключит режим суки и поставит тебе нормальную оценку. Хёнджун неожиданно взрывается ярким смехом. Он звенит в окружающих стенах, в пыльных углах. Пара школьниц, проходящих мимо, вздрагивает и оборачивается в его сторону. Чонсу впервые слышит, чтоб их тихий забитый дружок так громко смеялся. Неужели Джуёну удаётся лепить из него подобие нормального человека? — Да уж, спасибо. А вам удачи повеселиться! — помахав на прощание своей тонкой ладошкой, Хёнджун постепенно отдаляется. Плывёт по холодной плитке в сторону библиотеки. Кажется. Чонсу уже позабыл, где она находится. Впрочем, неважно. Наконец-то он сможет пойти домой. Его тело полностью пропиталось дрожью, предвкушая отдых на диване и безостановочное поглощение всего, что сможет отыскать в холодильнике. Мысли о вечеринке пробуждают в Чонсу непривычный для него аппетит, напоминают о том, что нормально питался он в последний раз дня два или три назад. Чонсу даже особо не помнит, что тогда ел. Кажется, это был пирог с курицей, который отец постоянно готовит. Или же макароны. В ротовой полости скапливается горячая слюна. Положив ладонь на урчащий желудок, Чонсу непроизвольно морщится. Да, определённо надо в себя что-то запихать. Сегодня в чрево вольётся немало алкоголя, так хоть на какое-то время Чонсу почувствует себя расслабленным. Почувствует себя живым. А на голодный желудок не пьют — это он осознал летом, когда после встречи с Джуёном склонялся над унитазом, безостановочно блевал желчью и плакал. Хорошо хоть отца дома не было. Досталось бы знатно. — Стой, Хёнджун! — внезапно голос Джуёна прорезает затянувшееся молчание. У Чонсу закатываются зрачки. Только он собирался зашевелить ногами к выходу, как Джуёну снова что-то потребовалось. Лишь бы они с Хёнджуном не продолжили свой бессмысленный диалог. Чонсу ни секунды больше не выдержит эти глупые влюблённые взгляды. — Позвони мне завтра днём, ладно? Хочу знать, что с тобой всё в порядке. Рот Джуёна больше не улыбается. Даже искусственно. Лицо его каменеет, оттачивается до острых углов. Мощная квадратная челюсть, напрягаясь, придаёт Джуёну поистине угрожающий вид. Когда он не играет свою привычную роль добродушного идиота, Чонсу проникается к нему ещё большим уважением. Жаль, что такое происходит крайне редко. Хёнджун, согласно кивнув, молча заворачивает за угол. Поглощается внутренностями школы на долгие-долгие часы беспрерывной работы. Не оставляет после себя даже тень. — Пойдём? — отстранённо спрашивает Чонсу, стараясь не показывать, как сильно хочет домой. Джуён не отвечает. Его фигура, охваченная видимым напряжением, проплывает мимо, как набухшая тёмная туча, что вот-вот взревёт оглушающим раскатом грома. Чонсу чует чужую агрессию на расстоянии, она наполняет его, вплетается в его нутро — столь же мрачное и озлобленное, насыщает чувством полного удовлетворения. Толкнув входную дверь, они тяжёлыми шагами касаются дорожки из плитки, на чьей поверхности ветер заигрывает с крупицами пыли. Его порыв оглаживает голые предплечья Чонсу, заставляя сжаться и схватится ладонями за собственную кожу. Он мгновенно жалеет о том, что припёрся в школу в одной футболке. — Что с твоей физиономией? Чего такой недовольный? — с нескрываемым интересом спрашивает Чонсу. Засунув руки в карманы олимпийки, Джуён приподнимает голову навстречу ветру, что послушно сдувает с его лица тёмные пряди волос. — Мне просто не нравится, что мы оставляем Хёнджуна одного. Вдруг с ним что-то случится? — начинает он. Вздохнув, Чонсу скрещивает руки на груди. Вяло отворачивает свою взлохмаченную голову от Джуёна. Ему даже не хочется выслушивать эти тупые попытки обелить себя, прикрыть свои эгоистичные мотивы красивыми словами о беспокойстве за чужую жизнь. Чонсу-то знает, как люди устроены. Чонсу знает, как устроен Джуён. Ему плевать на всех, кроме себя самого. И Чонсу это совсем не осуждает, сам не лучше. Человеческие существа эгоцентричны. Такова их природа. Джуён злится из-за того, что что-то идёт не так, как ему хочется, только и всего. — А что с ним может случиться? — Чонсу старается говорить твёрдо и громко, чтобы его голос не перебил шелест взбесившихся листьев. — Сам знаешь, какие сейчас времена. В городе неспокойно… — Неспокойно, да. Сузив глаза, Чонсу неотрывно глядит на парочку, сидящую на бортике школьного фонтана. Они, прикрыв веки, увлечённо целуются. Кусают губы друг друга до крови, будто борясь за право доминировать. Настоящие животные. Ненасытные, невинные, такие открытые. И совершенно небдительные. Чонсу уверен — если бы он прямо сейчас подошёл и перерезал их глотки, они бы даже не заметили. Ощущение, будто их городу на самом деле плевать на то, что происходит. Да, он немного пошумел, посплетничал о смерти, но в конечном счёте быстро затих, вернувшись к привычному существованию. Ведь каждый день кто-то умирает. Каждый день кого-то убивают. К такому слишком легко привыкнуть. — Если кто-то его тронет, я весь город переверну, но найду эту гниду. Пусть ею будет хоть последний псих, мне плевать. Я переломаю ему конечности — одну за другой — и придушу своими же руками. Рык Джуёна вибрирует в правом ухе. Чонсу мгновенно перекидывает взгляд с парочки на своего разъярённого друга. Улыбка самовольно пытается всплыть на поверхность лица, но Чонсу безжалостно её умерщвляет. Даже сам не понимает, почему так реагирует. Подобные слова должны пугать, отталкивать, по идее, но в случае Чонсу всё совсем по-другому. В нём чужие угрозы пробуждают такое непонятное чувство. Будто щекочут изнутри. Хочется рассмеяться. Джуён и правда пришёл бы в бешенство, если б кто-то так нагло и жестоко отобрал его любимую игрушку. Но убить? Убить он не способен. Джуён, как капризный ребёнок, покричит, поплачет, помашет кулаками. На этом успокоится. Однако Чонсу всё равно приятно наблюдать за тем, как тот изливает свою злобу, показывает свою истинную натуру, которую в обычное время прячет за широкой улыбкой. «Я бы на это посмотрел», — хочет сказать Чонсу. «Я с радостью тебе помогу», — почти срывается с его языка. Но это всё не то. Джуён жаждет услышать совсем другое. — Брось. Ничего с твоим Хёнджуном не случится. В школе полно учителей, есть охрана. Никто не станет туда врываться ради того, чтобы покромсать какого-то школьника. А вечером за ним приедет мать. Сам знаешь, как она его опекает. Кто-кто, а мама Хёнджуна точно не позволит своему сыночку гулять по городу, в котором орудует маньяк. Поверь мне. С каждым словом Чонсу всё больше убеждает себя в том, что говорит абсолютную правду. Звучит всё настолько логично, насколько это возможно. Джуён обязан повестись. — Очень надеюсь, что ты прав, — тон голоса всё ещё холоден. Чонсу, однако, замечает, как лицо Джуёна постепенно разглаживается. — Конечно я прав. Даже не сомневайся. Он точно повёлся. *** Потянув на себя дверцу кабинки, Хёнджун резко сдвигает щеколду влево. В носу зудит. Отчаянно хочется почесаться, но мама учила не трогать грязными руками лицо. Сжав зубы, Хёнджун вываливается внутрь туалета. Раздражённо хлопает дверцей, вздрогнув от неожиданно громкого удара. Переборщил с силой. Застыв на месте, Хёнджун ждёт. Ждёт, когда в туалет ворвётся учитель. Или ещё хуже — директор. Ждёт, когда его отчитают по полной программе, а потом позвонят маме и расскажут ей о том, какой у неё агрессивный неуравновешенный сын. И тогда ему попадёт. Точно попадёт. Однако проходит секунд десять, затем пятнадцать. Снаружи всё ещё тихо. Кажется, пронесло. Рот испускает задержанный воздух. Подобравшись к раковине, Хёнджун крутит оба вентиля. Пытается настроить температуру воды. Кожа его рук краснеет от жара, что начинает стремительно выливаться из смесителя. Горячо. Но недостаточно, чтобы обжечься. Хёнджун может себе позволить лишь безопасные способы получения боли. Схватившись за влажный край раковины, он поднимает глаза к заляпанному зеркалу. Из-за мутных пятен выглядывает его физиономия. Утомлённая, вечно тоскливая, до жути жалкая. Усыпанная покраснениями и мелкими прыщами. Противно. Хёнджун противен. Что в нём нашёл Джуён? Что увидел такого, что привлекло его внимание? Такие, как Хёнджун, не пользуются популярностью. Их презирают. Выдавливают из общества. Обходят стороной. Ни во что не ставят. Такие, как Хёнджун, остаются девственниками по крайней мере до колледжа. Как Джуён — всеми обожаемый Джуён — мог позволить такому ничтожному существу касаться себя? Мелкому незначительному насекомому. Немыслимо. Но это ведь, в конечном итоге, всё равно ничего не значит, да? Зачем Джуёну Хёнджун, пока он встречается с Джисоком? У него идеальная внешность, состоятельные родители, куча перспектив. Он уверенный в себе, харизматичный, смешной. Таких обожают. Таких боготворят. Таких всегда выбирают. Даже сегодня Джуён предпочёл пойти на эту аморальную вечеринку, противоречащую всему светлому и человечному, а не остаться с Хёнджуном и помочь ему с проектом. Это ведь о многом говорит. Наверняка через пару часов Джуён уже будет лежать под тощей тушей Джисока и извиваться, шепча его имя своими устами. Его смуглую мягкую кожу будут осквернять порочные касания. Чужой поганый рот будет слюнявить бархат его тела, уродовать тёмными пятнами, будто чумными. Вот что Джисок делает с Джуёном. Впускает в него скверну, подлую заразу, что постепенно разъедает внутренности. Как бы Хёнджун хотел уберечь Джуёна от неё, сделать хоть что-нибудь, чтобы Джисок сгинул из его жизни раз и навсегда. Что-нибудь, чтобы Джуён остался с ним — с Хёнджуном. Чтобы позволил дарить себе ту любовь, которую он действительно заслуживает. Чтобы позволил быть музой для несуразных романтичных стихов. Чтобы позволил воровать с его густых волос цитрусовый аромат шампуня. Чтобы позволил дарить его телу нежные прикосновения. Да Хёнджун бы сжёг свои кости, лишь бы Джуёну было тепло. Почему это в итоге ничего не значит? Почему всё достаётся ублюдским выродкам, мерзким гнойникам человечества, которые не имеют право даже дышать рядом с такими, как Джуён?! — Блядь, я убью его, — рычит Хёнджун, скаля зубы своему отражению. Джисок не заслуживает всего того, что имеет. Если бы только Хёнджун был на его месте! Он бы купал Джуёна в любви, он бы ценил каждую копеечку, отданную родителями, он бы любовался каждым участком своего тела. Но ему приходится существовать в оболочке, сотканной из генов сумасшедшей мамашки и тупого, ни на что не способного отца. Даже привлекательной внешностью его наделить не смогли. Говорят, что от большой и светлой любви рождаются красивые дети. А родители Хёнджуна, кажись, просто потрахались и сошлись по залёту матери. Лучше бы его абортировали вешалкой. Так было бы гуманнее. В носу щиплет. Хёнджун отчётливо ощущает, как мокнут его глазные яблоки. Шмыгнув, он злобно сжимает свою челюсть. Вплетает трясущуюся руку в кудрявые волосы, царапая череп. Какой же он ничтожный. Нелепый. Недостойный. Ноздри раздуваются от тяжёлого прерывистого дыхания. Хёнджун лезет в карман брюк, чтобы извлечь из него нечто, усмиряющее его ядовитую ненависть к собственному существованию. Вскрыв упаковку, он захватывает подушечкам пальцев чистое металлическое лезвие. Закатывает рукав старого коричневого свитера. Закусывает губу, чтобы не извлечь и звука из своего рта. Острой частью касается нежной кожи запястья. Чуть надавив, Хёнджун чертит полоску из выступающей крови. Аккуратно, даже мягко, чтобы не задеть вены. Умертвить своё тело ему не хватит смелости. Ссыкло. Маленькие глаза, жмурясь, истекают слезами. Хёнджун шипит, морщит нос, продолжая вырезать из себя всю дурь. Злоба вместе с кровью выбирается из-под кожи. Остаётся лишь отчаяние. Тоска. Невыносимая боль, заглушающая физическую. Она вросла в сердце Хёнджуна ещё в детстве. Когда к нему пришло осознание — его не любят. Ни одно живое существо на этой огромной планете не жаждет подарить ему прекрасное чувство любви. Его могут лишь бить, контролировать, унижать, молча презирать, терпеть из нужды. Джуён — единственный, кто заметил в Хёнджуне его — простого человека, такого, как все. Но даже он не готов отдать своё сердце в столь слабые руки. Вдруг не выдержат. Лезвие ударяется о решётку слива. От стен отлетает эхо. Его порождает громкий всхлип влажных ноздрей. Держась разрисованной порезами рукой за раковину, Хёнджун спускается на пол. Присаживается на корточки, утыкаясь лбом в холодную керамику. Рот его застывает в немом вое. Боль рвётся наружу, желая прорезаться через глотку, но Хёнджун её подавляет. Нужно быть тихим. Будто его вовсе не существует. Если кто-то войдёт и увидит Хёнджуна в таком состоянии, ему конец. Он никогда от этого не отмоется. Смахивая ресницами слёзы, Хёнджун наблюдает. Капли крови, ползающие по его руке, словно черви, спускаются вниз, перелезая через тонкие разрезы. Подхватывают сородичей, рисуя своими хвостами незамысловатый узор. Рука Хёнджуна стала для них своеобразным холстом. Это почему-то успокаивает — следить за их движением. Хёнджун совсем поехал крышей. Когда кровь почти достигает рукава, он резко встаёт и подставляет руку под струю, льющуюся безостановочным потоком из смесителя. Зубы Хёнджуна яростно сжимают кожу внутри щёк. Пытаются удержать крик внутри. Руки, дрожа, хватаются за вентили, перекручивая каждую в обратную сторону. Вода, поливающая рану, из горячей превращается в холодную, почти что ледяную. Кровяные черви, спеша, уползают в слив. Хёнджун остаётся один. Плавно выдохнув, смачивает ладони и прикладывает их к тёплым, покрасневшим от плача щекам. Холод отрезвляет. Помогает постепенно собрать себя из кусков истерзанной души. Этого недостаточно. Хёнджун хочет с головой в опуститься в него, полностью пропитать им свою физическую оболочку. Вливая в свои руки воду, Хёнджун нагибается над раковиной. Окунает своё лицо, задержав на секунду дыхание. Раскрыв рот, он возвышается. Смотрит на своё отражение. С той стороны на него пялятся красные глаза, повисшие на опухшей заплаканной роже. Его роже. Мать точно заметит помятое состояние Хёнджуна. Точно что-то спросит. Совсем скоро она будет здесь на старом Додже, стоять возле школы и сигналить Хёнджуну, чтобы тот «быстрее волочил свои костлявые ноги». Вот бы она разбилась по дороге. Сжав зубы, Хёнджун по-новой опускает лицо в воду. В глаза пробирается плешивая тьма. В её пустой внутренности есть нечто умиротворяющее, родное. Пребывать в ней комфортно. Спокойно, как в утробе. Хёнджун бы с удовольствием растворил в ней самого себя, перестав существовать в странной человеческой реальности. Но так быть не может. Он вынужден изо дня в день передвигаться, учить уроки, выслушивать придирки своей матери, ненавидеть Джисока. Делать всё то, что привык делать каждый день своего бессмысленного существования. Хёнджун поднимает голову к зеркалу. В третий раз — прощальный. Одаривает своего близнеца презрительным взглядом, прежде чем собраться на выход. Как назло, салфетки он оставил в библиотеке — на самом дне сумки. Придётся останавливать кровь где-то в тёмном углу лабиринта книжных стеллажей. Лишь бы успеть до того, как она посмеет пропитать собой кофту. По ту сторону отражения — в зазеркальном туалете — раскрывается дверь кабинки. Плавно, с жутким скрипом. Напоминает человеческий крик. Протяжный, мучительный. От такого можно возжелать лишиться слуха. Табличка «временно не работает» поглощаются тенью. Всё это время в кабинке кто-то был. Подслушивал за плачем Хёнджуна. Поджидал момента, когда можно выскочить и запечатлеть глазами момент его слабости. Развернув своё тело, Хёнджун с немым ужасом наблюдает за кем-то, медленно вышагивающим в его сторону. Желудок на мгновение скручивает от мысли, что это не похоже на человеческое существо. Его белое продолговатое лицо застыло в странной несуразной гримасе. Чёрные глазницы без содержимого сверлят Хёнджуна внимательным взглядом (может ли наблюдать то, что не способно видеть?). Огромный рот, будто бездонный, застыл в вопле. Беззвучном. И от этого почему-то ещё страшней. Тишина пугает своей неизвестностью. До Хёнджуна, однако, быстро доходит — перед ним просто маска. Обычная хеллоуинская маска, которую продают в каждом втором специализированном магазине. Возможно, Хёнджун даже держал её в руках однажды. Когда выбирал себе костюм. — Какого?.. — нахмурившись, он цепляется руками за край раковины. — Если это такой прикол, то вообще не смешно. Уходи. Пожалуйста. Голос звучит тихо и тонко. Как назло. Снова Хёнджун выставляет себя слабаком. Позволяет другим над собой доминировать. Лакать сладость безоговорочной власти с его трясущегося тревожного тела. Если бы Хёнджун был по жизни жёстче, он уверен, подобной ситуации никогда бы не возникло. Никто бы не стал над ним так подшучивать. Так жестоко. Так глупо. Над ним же подшучивают, да? Прижавшись вплотную к холодной поверхности раковины, Хёнджун стыдливо прячет изрезанную руку за своей спиной. Он чувствует сердце собственной грудиной. То, как сильно оно бьётся. Будто пытается совершить акт самоуничтожения. Ладони, изливающиеся потом, соскальзывают с керамики. Хёнджун уверен — его лицо алеет с каждой секундой всё больше. Всё больше оно наливается смущением. Страхом. Сожалением о совершённом. Сожалением о незавершённом. А что было бы, если б Хёнджун покончил с собой прямо здесь? Прямо сейчас. На глазах у этого урода. В качестве расплаты за своё низкое деяние. Фигура, молчаливая, возвышающаяся над крохотным насекомым, что по ошибке зовут человечьим именем, трогается с места. Волочит на себе чёрные свободные одежды, полностью укрывающие в своём чреве очертания фигуры. Хёнджун даже не предположить не может, кто прячет себя под этим балахоном. Это может быть буквально кто угодно. Даже его «друзья». К Хёнджуну приближаются. Не спеша, но уверенно. Маленькие глаза нервно мечутся из стороны в сторону, пытаясь понять, как избежать столкновение с неизвестным. Улизнуть из туалета не получится — быстро поймают. Выход находится ближе к кабинкам. Хёнджун от него полностью отрезан. Придётся хитрить. Изворачивается. — Слушай сюда! — наконец Хёнджун показывает зубы. Скалится, как мелкий хищник, сгребая с раковины окровавленное влажное лезвие. Ранит фаланги пальцев. Но сейчас на это абсолютно наплевать. — Сделаешь ещё шаг, и я вскрою себе вены, понял?! Чужие шаги ни на секунду не останавливаются. Но, кажись, замедляются. Будто фигура в балахоне намеренно оттягивает момент их встречи. Краем глаза Хёнджун замечает нечто белое, выглядывающее из-за бедра, похожее на скомканные куски ткани или бумаги. Их явно пытаются спрятать. Зачем? — Я, блядь, не шучу! — показательно надавив лезвием на и без того исполосованную кожу, Хёнджун старается сделать свой голос более угрожающим. Рычащим. Нужно делать вид, что именно Хёнджун контролирует ситуацию. Что собственная жизнь в его власти. Что в его власти спокойствие чужой. Изнутри же его оболочки от страха закипает кровь. Изнутри он ощущает себя мелким травоядным, чьи органы вот-вот выпустят наружу хищное животное. Жертвой. Он снова ощущает себя жертвой. Фигура неожиданно останавливается. Совсем рядом. Только руку протяни — дотронешься до её сущности. Пугающей и завораживающей одновременно. Вытянутая белая голова наклоняется. Смотрит пустотой своих глаз в Хёнджуна. Воротит его нутро, ища в нём невыносимый ужас, что Хёнджун отчаянно пытается сокрыть. Но тот всплывает. Прямо на поверхность лица. Округлившиеся глаза Хёнджуна заливает обильный пот. Раскрыв рот, он молчит. Тяжело и часто дышит. Не может выдавить из себя и звука. Однако тишина, исходящая из глубин его глотки, кричит громче, чем человечий голос. Хёнджун чувствует это жжение внутри своей шеи. Будто на ужин съел нож. Больно. Хёнджун тонет во тьме. Во тьме своей тревожной головы. Чужого бездонного рта. Кажется, ещё мгновение, и тот заглотит Хёнджуна целиком. Заглотит и переварит. Превратит в экскременты. От Хёнджуна не останется ничего человеческого. Не останется ничего насекомьего. Только еле заметные пустоты в полотне этого уродливого мира, что он когда-то заполнял своим присутствием. Много ли мир потеряет? Наверное, нет. Так, может, лучше поддаться? Правая рука, свободная, облачённая в чёрную перчатку, поднимается, движется прямо к Хёнджуну. Медленно. Расслабленно. Будто фигура знает — он никуда уже не убежит. — Нет! — неожиданно изо рта Хёнджуна вырывается пронзительный крик. Метнувшись в сторону, он со всех ног рвётся к окну. Единственная его надежда на спасение — прыжок. Нужно лишь потянуть за ручку. Дальше почти свободен. Ну конечно. Почему Хёнджун не сделал этого раньше? Сегодня он не отдаст себя на растерзание. Сегодня он себя защитит. Хотя бы один-единственный раз за всю жизнь. За стеклом уже темнеет небо. Ветер, не утихающий с самого полудня, подхватывает крылья дворовых птиц и желтеющие листья. Хёнджун так хочет почувствовать его. Подставить своё тело под его укусы. Поглотить его порывы своими волосами. Никогда Хёнджуна не посещали столь обыкновенные приземлённые желания. Никогда прежде его сердце так не рвалось к свободе. Не к духовной, возвышенной, не к той, что воспевают в своих творениях поэты. К физической. Хёнджун отчаянно хочет жить. И понимает он это только сейчас — находясь на грани смерти. Подскочив на подоконник, Хёнджун шипит от боли в коленях. Ладонь его яростно хватается за облезлую ручку. Тянет вниз. Ещё чуть-чуть. Ещё мгновение, и ноги его приземлятся на подстриженную траву. Он впитает её аромат своими лёгкими. Впустит внутрь себя природу, к которой прежде был равнодушен. Боль проникает в волосы. Резко. Молниеносно. Хёнджун чувствует, как они оттягиваются вместе с кожей головы. Подоконник исчезает из-под тела. Хёнджун почти что падает на пол, но чужая рука так крепко вцепляется в его кудри, что тот повисает над плиткой прежде, чем приземлиться на ноги. Рот вопит до хрипа. Хёнджун не узнаёт собственный голос. Не успевает. На языке рождается вкус целлюлозы. Туалетная бумага. Ему суют в рот кучу туалетной бумаги. Начиняют, как труп индейки на День Благодарения. Лишь бы он заткнулся. Лишь бы был тихим и податливым. От Хёнджуна этого хотят все. Все до единого. Ну почему?.. Почему он? Почему из всего города, погрязшего в черни, жестокости, в человеческой глупости, выбрали именно его? Простого подростка, который не совершал ничего плохого. Он даже не дрался никогда! Несправедливо. Мыча, Хёнджун выпускает слёзы из своих глаз. Цепляется за чужую руку, стараясь оттянуть её от себя. Безуспешно. Фигура сильна. Или это Хёнджун жалкий слабак. Ротовая полость разрывается от комков бумаги, что постепенно пропитываются слюной. Они доходят до самой глотки. Зовут рвоту наружу. Хёнджун изо всех сил старается не сблевать. Иначе захлебнётся. Слишком глупо. Слишком грязно. Хёнджун не умрёт такой смертью. Через пелену мути, приклеившуюся к глазным яблокам, Хёнджун смотрит на маску с нескрываемой агрессией. За той кто-то прячется. Чьё-то мерзкое лицо, которое Хёнджун с удовольствием залил бы кровью. Вот бы обнажить его. Это человеческое отродье. Пусть правда выйдет наружу. Пусть Хёнджун взглянет в глаза тому, кто сотворяет такое с ним. Даже если они окажутся последними свидетелями его существования, Хёнджун рискнёт. Поставит на кон всё. Направив остатки своих сил, своей злости, Хёнджун поднимает правую руку. Ударяет ладонью по маске. И ещё раз. И ещё. Лупит по ней, что есть мочи. Та немного сдвигается, но не обнажает даже куска кожи. Остаётся одно — потянуть. Трясущейся рукой Хёнджун цепляется за край возле рта. Туда, где должна быть человеческая щека. Пара секунд, одно движение, и он увидит сокрытую от него физиономию. Липкий животный страх смешивается с любопытством. Чужая хватка ослабевает. А после исчезает насовсем, всего на секунду. Хёнджун, однако, не успевает выдохнуть от облегчения — его затылок охватывает невыносимая резкая боль, от которой зубы стискивают язык вместе с туалетной бумагой, заполняющей рот. Крик, разрывающий Хёнджуну глотку, еле слышен даже ему самому. Его страдания никто не заметит. За ним никто не придёт, чтобы спасти. Это становится понятно окончательно. Хёнджун обречён? Его грубо тянут за волосы, ведут к шеренге раковин. Взгляд мимолётно проплывает по окровавленному лезвию, валяющемуся на грязной плитке. Хёнджун даже не почувствовал, как выронил его. Настолько испугался. Тело почти не сопротивляется натиску сильных рук. Оно еле передвигает ноги, совсем потеряв стремление к побегу. Хёнджун изливается слезами, тихо скуля от настигшего его сердце отчаяния. Смиряется с тем, что его ожидает. Страх парализует его. Окончательно вплетается в его сущность. Под глазами плывёт белое пятно раковины. Глаза, раковина — они искромётно сталкиваются между собой с громким стуком черепа о керамику. В ушах стоит звон. Взор Хёнджуна наполняет вибрирующий мрак, собранный из миллиона мелких вспышек. Будто падает в космос. Становится невесомым. Конечности обмякают, превращаясь в бесполезные куски костей, окружённые слабой мышечной массой. Хёнджун становится обыкновенной мясной тушей, что торопливо волочат по полу в сторону открытой кабинки. Сознание постепенно начинает проясняться лишь когда в нос ударяет яркий запах мочи. Хёнджуну будто всунули нашатырь. Только в тысячу раз хуже. С трудом подняв веки, он разглядывает мутным взглядом окружающие его грязно-зелёные стенки, ведро, выблёвывающее гору туалетной бумаги, белый унитаз, чья внутренность заполнена водой почти до краёв. Забилась труба. Или же её забили намеренно, чтобы после опустить в унитаз чью-то голову. Только не снова. Нет. Нет. Нет… Хёнджун опирает свой череп, безостановочно гудящий от сильного удара, о стену, что удерживает на себе его тяжело дышащее тело. Он поднимает усталый измученный взгляд наверх — на возвышающуюся над ним фигуру. Та стоит неподвижно. Будто заледенела. Кожа впалых щёк начинает намокать от полившихся слёз, что постепенно подбираются к отверстиям рта и носа. Хёнджун плачет, даже не пытаясь подавить в себе этот порыв. Руки его тянутся к губам. Тонкие пальцы пробираются внутрь ротовой полости, сразу же намокая от слюны, скопившейся в ней. Ухватившись за бумагу, они принимаются аккуратно доставать её наружу. Намокшие скомканные куски вперемешку с сухими шлёпаются на плитку. Хёнджун не отводит своих глаз от чужих. Точнее от тех пустот, что занимают их место. Он боязливо наблюдает за чужой реакцией, готовясь получить жёсткое наказания за своё действо. За неповиновение. Однако ничего не происходит. Неужели не страшно, что Хёнджун закричит? Мягкие пальцы в перчатках проникают в тёмные кудри. Оглаживают затылок. Холодно. Так холодно от этих прикосновений. Будто в волосах Хёнджуна не человеческая плоть — острые металлические лезвия, что вот-вот вырежут его скальп. Громкий всхлип смешивается с шумом канализационных труб. Намокают брюки. Эта кабинка полностью пропитывается Хёнджуном — его жидкостями, ароматом его первородного ужаса, его жалобным хриплым голосом: — Не надо… Прошу, — взмаливается он, будто Господу, стараясь продлить свою жизнь хотя бы на ещё один день. Но Господь беспощаден. Строг. Он отводит каждому смертному ровно столько времени, сколько посчитает нужным. Ни больше, ни меньше. Время Хёнджуна пришло. На затылок настойчиво давят, вынуждая склониться над унитазом. Хёнджун цепляется трясущимися руками за его прохладное тело. За край, освобождённый от стульчака. Рот искривляется в усталом немом вое. Внутрь вливаются капли слёз вместе с вязкой обильной слюной. Уровень воды плавно поднимается. Хёнджун подбрасывает дрова в костёр, что сейчас сожжёт его тело дотла. Почти что соучастие в собственном убийстве. — Пожалуйста… — Хёнджун сам не понимает, о чём просит. Помилования он не дождётся. Лицо окунают в ледяную вонючую воду, пропитанную ароматами человеческих отходов. Она забирается в ноздри, прожигая их слизистую. Горло охватывает боль. То ли от переохлаждения, то ли от крика, что пузырит жидкость вокруг головы Хёнджуна. Тот отчаянно вопит, совершенно не слыша собственного голоса. Его тело барахтается, пытаясь вырваться из плена чужих рук, однако оно слабо. Слишком слабо, чтобы помочь сохранить себе жизнь. Это просто естественный отбор — так сказала бы мисс Чон. Хёнджун оказывается недостойным выживания. Только и всего. Сильный подавляет немощного. Процесс, обусловленный природой. Такими она их создала — людей. Да и остальных живых существ. Значит, всё идёт, как должно. Расслабившись, Хёнджун разрешает себе сдаться. Прикрывает иссушенные глаза, позволяя сознанию покинуть это место — реальность, в которой оно умирает. Злобные смешки хулиганов, крики матери, молчание бездонного рта — всё пропадает, растворяется в воде. Будто ничего этого в жизни Хёнджуна не было. Будто страшный сон, преследовавший его днями и ночами, заканчивается. Хёнджун наконец пробуждается. Он слышит голос, шепчущий ему: «Я люблю тебя». Слышит яркий смех, что извлекает из себя рот родного человека. Видит перед собой облик — облик Джуёна — его добрые карие глаза, широкую улыбку, смуглую бархатную кожу. Хочется коснуться, чтобы в последний раз почувствовать её на кончиках пальцев. Однако Джуён исчезает. Его лицо постепенно разъедает пустота, заполняющая разум Хёнджуна. Темно. Становится так темно и так холодно. Как в космосе. Руки опадают на мокрую пожелтевшую плитку.