THE BEAST INSIDE: PART 2

      Это была такая немыслимая ярость. Чимин никогда в жизни не ощущал чего-то подобного. Затмевающее сознание, выключающее все остальные чувства насовсем, застилающее глаза плотной черной пеленой. За ней ничего не было. Тьма поглотила его. Это все-таки случилось — то, чего он так боялся. Его собственная сила взяла верх над разумом и сердцем. Слепые глаза больше ничего не могли увидеть. Ужас продолжался целую ночь, растянувшуюся в вечность, мучительную, невыносимую.       Последнее, что осталось в его памяти, — это раздраженный крик Юнги. Они даже не успели поужинать, как начали спорить. Слово за слово, одна колкость в ответ на другую. Хен сделал ему замечание насчет пропущенных звонков, а Чимин схватил свой телефон и кинул ему прямо в затылок. Зачем? Он не знал. Кто-то другой направил его руку, кто-то другой надломил его и растоптал. Это была чья-то чужая злость, она никогда не принадлежала Чимину. Но каким-то образом смогла стереть начисто то самое дорогое, самое трепетное — его любовь. Она лопнула, как воздушный шарик. Громко, внезапно, быстро. А вместе с ней и он сам тоже исчез.       Что-то наговорил Юнги, что-то обидное, злое, грубое. Накричал на него. Ударил? Может быть, и так, он этого не помнил. Как не помнил и того, где был всю ночь, ведь когда открыл глаза и снова смог видеть, мир уже давно посветлел. Яркий белый снег ослеплял с непривычки, и Чимин прикрыл глаза рукой. Почувствовал веками что-то липкое и засохшее. Посмотрел на свои руки — они в крови. Оглянулся — вокруг привычный задний двор и дом Эрика. Дверь в мастерскую была приоткрыта, но звуков из нее никаких не доносилось.       Страх накинулся на Чимина озверевшим от голода огромным волком, вцепился в плечи, они задрожали и запрыгали от сухих рыданий. Горло сжала тошнота, живот скрутило, ноги ломило от холода. Он замер, устал до изнеможения. Просто стоять и дышать было очень больно, горло раздирало, будто он кричал всю эту ночь и сорвал голос напрочь. Из груди вырывались только клокочущие хрипы.       Чимин покачнулся, голова закружилась, как от удара прямо по темечку, темные пятна поплыли перед глазами. Он с трудом сглотнул комок вязкой слюны и хотел только чуть согнуться, упершись руками в колени, чтобы отдышаться, но ноги не выдержали. И он упал на снег, на узкую дорожку из следов лишь одной пары ног. Они уводили с террасы в мастерскую, но не обратно.       — Пап, — прохрипел Чимин, поднимая голову.       Это было едва слышно, громче позвать не получилось. Но он так отчаянно захотел к нему прижаться, расплакаться, как в детстве, спрятаться в его сильных руках. Ему было страшно, холодно и так плохо. А вокруг лишь свистел ветер и снег таял под его руками. Он вытер их об него, стерев кровь вместе с частичками кожи, скреб ногтями, только бы избавиться от красного, бордово-красного. Чья это была кровь, он не решился предположить. Только бы не хена, лучше бы Сонджэ. Но потом увидел на своих очищенных ладонях десятки царапин и маленьких порезов. Может быть, она была и его. Чимин потрогал затылок, нащупал рану и толстую корочку. «Моя, это моя кровь, — уговаривал себя, поднимаясь на ноги. — Моя, моя».       Сделал несколько несмелых шагов, и из глубины груди вырвался сдавленный кашель. Все его тело словно разваливалось на части. Но он все равно пошел к открытой двери мастерской.       — Пап!       Волна сбила его с ног, и глаза застлали слезы. Они быстро стали скатываться по горящим щекам. Стало так жарко, Чимин вспыхнул огнем, будто облитый бензином. Кто-то кинул в него спичку. Он устало снял куртку и кинул ее на снег, а потом пошел дальше, запинаясь, шаркая ботинками друг о друга.       Остановился в дверях, прислонившись плечом и виском к холодному дереву.       — Пап…       Слезам не суждено было остановиться, они скручивались, натягивались струнами внутри него, рвались с громким звоном, и все бежали по щекам. Чимин вытер мокрые дорожки, дав место новым, шмыгнул носом. Его сильно затрясло, и он шагнул назад. Нога подвернулась.       Эрик висел в петле и покачивался от холодного зимнего ветра. Синие губы, опухшее лицо, стеклянные глаза.       — Па-ап, папа…       Рыдания застряли в горле, и он не смог вдохнуть, падая назад. Теплые объятия приняли его и удержали. Руки сомкнулись на груди, медленно опустили на землю. Чимин закрыл глаза и больше никогда в жизни не хотел их открывать.       Это не сон. Он не спал. А папа висел в петле, мертвый на самом деле. По-настоящему. Чимин закричал, вырываясь, хотел броситься к нему и обнять в последний раз, даже если эти объятия были бы холоднее самой смерти. Объятия опустошения, одиночества.       — Нет, не надо, — говорил тихий теплый голос ему на ухо. — Малыш, не надо, не смотри.       И рука закрыла ему глаза. Чимин пытался вырваться, хотел драться за возможность в последний раз коснуться человека, действительно бывшего ему отцом, словно тот еще не совсем умер, как будто, пока никто этого не произнес вслух, он еще жив и обнимет его в ответ. Да только сил у Чимина совсем не осталось. Он выдохся, он и сам медленно умирал. И бессильные руки упали на колени, а слезы продолжали тихо стекать по щекам.       Он хотел попросить, чтобы его просто положили в гроб вместе с Эриком и закопали, но не смог произнести ни слова.       Юнги поднял его на руки и отнес в дом. Усадил на диван, накинул на плечи плед и всучил в руку сигарету. Больше у него ничего не было. Помог прикурить. Чимин курил совершенно машинально и смотрел в пустоту. У него внутри образовалась пугающая черная дыра, в которой исчезали абсолютно все чувства и эмоции. В раз все схлопнулось, и наступила тишина. Слезы прекратились, осталась только тянущая боль в мышцах и холод.       Чимин заметил, что докурил сигарету до фильтра, когда уже не смог ею затянуться. Нашел мутным взглядом банку из-под пива на полу и кинул окурок в нее. Здесь их было много, самых разных. Все это время Юнги держал его за руку и собирал все свои силы.       — Блять, что ты делаешь, прекрати! — шикнул Чимин и оттолкнул его.       Он ревностно защищал свою скорбь и не хотел терять ни оттенка ее ужасающей красоты. Ему нужно было прожить ее от начала до конца, целиком и полностью. Но Юнги был не согласен. Он грубо прижал его за плечи к дивану, сжав их до боли.       — Заткнись и принимай помощь! — крикнул он и схватил его за лицо, заставляя смотреть в глаза.       Не будь он энигмой, а Чимин — измотанным и обессиленным куском разваливающейся на части человеческой плоти, они бы подрались. Чимин бы накинулся на него с кулаками, отстаивая свое право на страдание, разбил бы о его голову пару бутылок от соджу, уронил бы на столик, который сломался бы от его веса. Юнги бы обратился в волка и загрыз своего любимого на этот раз окончательно.       Чимин сглотнул и неровно вздохнул, смотря в его глаза и утопая в них. Темное теплое море шумело и волновалось поначалу, а потом успокоилось и укачало на свои волнах. Душевная боль померкла, посерела, как за мутным стеклом. Она больше не кричала у него внутри, лишь тихо подвывала. И так он хотя бы мог снова думать. С трудом, да, но все же.       — Прости, — тихо сказал Юнги, отпуская его.       Он упал рядом на диван и со вздохом потер лицо. Весь сгорбился и сжался, а потом и сам закурил. Его дергала мелкая дрожь, Чимин только теперь ее увидел, а потом услышал, как хен шмыгает носом.       — Хен, ты плачешь?       Тот обернулся и просто показал их, две свои скромные слезинки на щеках. Чимин поджал губы и отвернулся. Захотелось спрятаться куда-нибудь, зарыться под землю, особенно когда хен звонил в службу спасения и говорил о том, что здесь произошло. Как же неправильно звучало в одном предложении — их адрес, имя Эрика и «покончил с собой». Да, Юнги произнес это прямо рядом с Чимином, не додумался или не смог выйти на улицу, и теперь папа окончательно умер. Никакой надежды.       Чимин покачнулся и начал падать куда-то вперед, а хен направил его безвольное тело на свои колени. Там оно пролежало еще какое-то время. Еще один звонок. Донгону.       Чимин пытался прислушаться к их голосам, но они звучали как-то слишком размыто, бессмысленно. Он понял только, что Юнги не знал, где Чимин был всю ночь, искал его и нашел только сейчас, здесь. Что-то еще про стаю, что-то — про осторожность и полицию. Последнее прозвучало в динамике телефона. Потом стук пальцев по экрану — сообщение, может быть, Намджуну.       Все проплывало мимо, Чимина это не касалось, и постепенно ему начало казаться, что он и сам исчезает. Оставалась только оболочка, которую Юнги поглаживал и обнимал. Сжал его руку и прижался лбом к плечу. Какие-то сильные и пугающие чувства заставляли его то и дело вздрагивать.       — Что там обычно делают с этим? — вдруг пробормотал Чимин и быстро встал.       Даже не заметил, как сказал это вслух. Растерянно оглядел комнату. Куча пустых бутылок и банок, какие-то пакеты от закусок. Понятное дело, с чего все началось и чем в итоге закончилось в мастерской. Чимин вспомнил веревку, привязанную к высокой балке, и лежащую на полу стремянку, махнул головой и пошел на кухню. Да, они были там, все нужные бумаги, приготовленные и разложенные на столе. Завещание, папка с подписью «Дом», папка с подписью «машина» с ключами сверху, скрепленные степлером листы с логотипом банка в левом верхнем углу.       Он вздохнул, обернулся и увидел Юнги рядом.       — Сколько еще похорон осталось? — спросил Чимин его небрежно и легко и стал считать на пальцах. — Эти — раз, еще два, три, четыре, пять. Не считая моих собственных, конечно. Многовато, да? Как будто одних и так было достаточно, хоть бы полгода прошло, но ладно уж, правда если так и пойдет, то в местном крематории меня посчитают за постоянного посетителя.       Юнги резко дернул его на себя и крепко-крепко обнял. Чимин замолчал, медленно и с большим опозданием осознавая, что вообще что-то говорил только что. Пытался уцепиться за какие-то нормальные, обычные мысли без сильной эмоциональной окраски. Мысли о делах, действиях. Но его ноги до сих пор стояли в болоте, и оно утягивало на дно.       — Мы со всем поможем, хорошо? — сказал Юнги, поглаживая по спине. — Ты не останешься один, Чимин-и, слышишь меня? Все будет…       Но его прервал стук в дверь. И Чимин понял, что никаких хорошо не будет. Хотя бы потому что он сам уже все испортил. Юнги поцеловал его в щеку, усадил на стул и пошел открывать дверь, вытирая на ходу лицо. Чимин потрогал свои щеки, но они оказались совершенно сухими.       — Добрый день, — зазвучал издалека голос.       Чужой, холодный и уставший. Зажмурившись, Чимин сначала зажал уши, чтобы ничего не слышать и не знать. Только спрятаться ему было негде, и сквозь шум в голове услышав что-то похожее на свое имя, если ему не показалось, встал и пошел к двери. Лица своего не чувствовал, тела тоже, и спасибо, что оно двигалось само по себе.       На пороге стоял мужчина в коричневом пальто, а за ним чуть ниже на лестнице — девушка в полицейской форме с планшетом в руках.       — Доброе утро, — сказал мужчина и неглубоко поклонился. — Пак Чимин, верно? Примите мои соболезнования. Ваш друг сказал нам, что время сейчас не самое лучшее, но позвольте задать вам пару вопросов?       Чимин кивнул. О чем шла речь, ему было без разницы. Понятно, конечно, — что-то случилось, достаточно серьезное для местной полиции, но какая ему разница? Скоро сюда приедет скорая и запустит его личное приключение по расписыванию ручки.       — Этой ночью вы были дома?       Чимин кивнул.       — Никуда не выходили?       — Я спал, — спокойно сказал он. Отчасти правда, остальных деталей его сна никому знать не обязательно.       — Вы были одни? Кто-то может подтвердить…       — Попробуйте спросить моего отца, он тоже был здесь всю ночь, — без единой эмоции говорил Чимин, не понимая, что значат все эти слова, но ярко ощущая теплую руку Юнги у себя на спине. — Он в мастерской за домом, все еще висит там.       Мужчина и женщина сильно смутились. Она опустила виноватый взгляд, он прочистил горло.       — Хорошо, я понял. Еще один вопрос — и мы вас оставим, — сказал он хрипловатым нервным голосом. — Вам знакома девочка по имени Чон Ами? Может быть, вы видели ее накануне?       У Чимина похолодели руки.       — Я знаю ее бабушку и дедушку, ее саму видел пару раз у них около дома, последний раз несколько дней назад.       — Хорошо, спасибо за уделенное время, — мужчина кивнул, что-то черканул в маленьком блокноте.       Они с девушкой поклонились, попрощались и ушли. Чимин проводил их взглядом и понял, что забыл спросить, что, собственно, случилось.       — Хен, ты в курсе? — Чимин глянул на него через плечо и положил руку на дверной проем.       Предполагал уже, что услышит, и сомнительно подстраховался.       — Намджун нашел ее тело утром в лесу, — тихо ответил Юнги.       Хорошо, что стоял рядом и успел подхватить его, потому что Чимина разделило пополам. Голова, как гелевый шарик, полетела вверх, а грузное тело потянуло вниз. Он не потерял сознание, а хотел бы.       Как ему надо было в это поверить вообще? Две смерти за одну ночь? Серьезно? Малышка Ами была ярким солнышком, легко и задорно ступающим по земле, озаряющим все вокруг улыбкой, изучающим внимательными глазами. Теперь, выходит, правда была. Чимин тяжело дышал, крепко держась за плечи Юнги. У него перед глазами до сих пор еще стояло тело Эрика в петле, и он думал, что места чему-то еще не хватит. А потом вспомнил, что его руки были в крови, когда он очнулся.       Подкатила тошнота, спазмом скрутило желудок, но тот был совершенно пустым, и ничего не вышло.       — Блять, да что это за пиздец вообще? — простонал Чимин и вернулся туда, где еще оставалось какое-то теплое спокойствие, в объятия Юнги.       — Я не знаю, — на выдохе сказал он.       Руки его все еще тряслись, сжимали и разжимали кофту у Чимина на спине. Они оба были на грани того, чтобы развалиться, разбиться, как та кружка прошлой ночью. Чимин вспомнил звук, с которым осколки разлетелись по полу. Вспомнил, какие глупые, тупые слова говорил хену.       «Посмотри, что со мной стало! Эти осколки — это моя жизнь! От нее ничего не осталось!» и он винил в этом его. Не себя, обстоятельства или кого-то другого. Он винил Юнги и кричал на него. «Если бы не ты, я сейчас танцевал бы на пляже в Пусане, а потом вернулся в Сеул и жил свою лучшую жизнь». Чимин вспомнил это так, будто говорил не сам, будто весь этот ужас был сказан кем-то другим его ртом. И ему самому стало так обидно.       — У меня сейчас взорвется голова, — пробормотал он Юнги в шею.       Да, от жизни остается одно сплошное пепелище, и он не знает, что ему с этим делать. Наверное, только смотреть, как угли тлеют и остывают.       — Пойдем, — позвал хен и повел обратно на кухню.       Дал ему таблетку от головной боли, к сожалению, от душевной ничего не было. А потом Чимин попросил еще одну сигарету, и пока он курил, пришел Донгон. Помятый, уставший, взволнованный. Он крепко обнял сына и сказал то, что не успел сказать Юнги. «Все будет хорошо». Чимин не поверил. Что может быть хорошего, когда ты каждый месяц кого-то хоронишь?       Он сидел на кухне и покачивался вперед-назад, пока они вдвоем шебуршали в мастерской. Понятное дело, снимали покойника с петли. Чимину хотелось еще поплакать, но слезы пропали, все заперлось глубоко внутри, как и в прошлый раз. «Может быть, в ту ночь Хэллоуина все-таки умерла не Мэй, а я? И все это — мой вечный лимб?»       Потом приехала скорая и еще одна машина полиции. Пришла пора расписывать ручку. Он спокойно слушал все, что ему говорили. Слова доносились со всех сторон, имели какой-то смысл, Чимин отдаленно его понимал, но все это проваливалось в зияющую дыру у него внутри. И сам он тоже в нее медленно падал.       Все такое странное и ненастоящее. Донгон, положивший свою тяжелую руку ему на плечо, сочувственно вздыхавший. Юнги, державший за руку, усыплявший все его сильные эмоции. Чужие люди, бродившие по их дому, шумевшие в мастерской и во дворе. Эта бело-красная машина скорой. Форма. Бланк для заполнения с выделенным окошком для подписи. Пока один, потом будет больше. Хоби и Намджун, в какой-то момент оказавшиеся рядом. Слова соболезнования, крепкие дружеские объятия. Разговоры, кружившие вокруг него, но не задевавшие. Нет, они не имели с ним ничего общего, они его не касались.       Чимина касалась только пустота внутри и туман вокруг. Они искажали мир, превращали его в блеклую картинку. Художник, нарисовавший ее, наверное, был очень несчастен и одинок. И единственную яркую краску, которую он смог добавить — темно-красную. Цвет крови на руках Чимина этим утром. Но то была его кровь, только его. Он говорил это себе каждые несколько минут, чтобы поверить без доказательств.       Никто не знал, где он был этой ночью. Все искали его. Вот вроде бы нашли. Они — да. А сам Чимин — нет. Потерялся насовсем от самого себя. «Кто я?» — все пытался понять и не мог. Кто же он такой и что он делает? Куда он идет? Там впереди ничего не было видно, и даже позади, за спиной, все темнело и меркло.       Когда-то он жил в Сеуле, заканчивал школу, подрабатывал и занимался танцами два-три дня в неделю. Когда-то у него не получилось поступить и он решил отдохнуть, съездить к отцу в деревню на месяц, а потом — к морю. Потанцевать на песке. Приехал сюда и… все. Яма, бездна, бездонная река, схватившая его и потащившая куда-то вперед.       Чимин не хотел всего этого. Чимин хотел совсем другого. Колючее сожаление обвило его горло и сдавило так сильно, что он подавился сигаретным дымом.       Кто-то вывел его на улицу, когда он закурил в доме в очередной раз. Удивительным образом уже наступал вечер. Все чужие давно уехали, тело забрали, мастерскую закрыли на замок. Очнувшись, придя в себя на какое-то время, Чимин присмотрелся к снегу и следам на нем, высматривая в тех вмятинах, где он упал утром, цвет крови. Потому что если бы полиция это увидела, они точно задались бы вопросами, особенно учитывая дело маленькой девочки, убитой в лесу. Чимин, конечно, этого сделать не мог, и все же… так странно. Кто это сделал?       — Ее загрыз волк? — спросил он, задумчиво смотря на тлеющую сигарету в руке и не думая о том, есть ли вообще сейчас кто-то рядом с ним, чтобы ответить.       — Нет… — прошептал голос издалека.       Чимин обернулся и увидел на другом конце террасы Хоби. Тот стоял, прислонившись плечом к стене дома, и нервно крутил в руках телефон.       — Ты здесь? — спросил друг и с надеждой взглянул на него.       — Я не уверен, — Чимин шмыгнул носом и отвернулся.       Таким далеким все казалось. Лучший друг. Любимый человек, родной отец, еще один друг. Чимин слышал, как они говорят там внутри, говорят о делах и о нем. Что им теперь делать.       — Тогда как ее убили? — спросил Чимин и сильно затянулся.       Сигарета кончалась, но ему было мало. Никотин и дым никак не могли заполнить дыру.       — Ножевые, — коротко ответил Хоби.       По его бледному лицу и растерянному взгляду, Чимин предположил, что друг видел тело своими глазами, и ему стало так жаль, что слезы, которые все еще не могли выбраться наружу, сжали и затянули все у него внутри. Встали комом в горле.       — Понятно, — это прозвучало холодно. Даже чересчур.       Хоби смутился и вздохнул. О чем-то думал. У Чимина же в голове пока только свистел ветер, и он был несказанно этому рад, потому что знал, что скоро придут все те мысли, от которых никогда и никому не становится легче. Плохие, темные, жестокие мысли. Впрочем, в глубине души он их хотел, потому что чувство вины продолжало висеть там в мастерской, хотя тела уже не было, висеть и поскрипывать веревкой на деревянной балке. Оно останется там, вероятно, навсегда, и Чимин будет рядом, пока не решит, что прощен.       Когда кончилась очередная сигарета, Хоби все еще стоял в стороне, а черный волк из леса так и не появился. Чимину чудился его запах, хотя он мог быть просто воспоминанием. Или он даже соскучился по его глубокому низкому голосу, мягко направлявшему в нужную сторону. Впрочем, и без него теперь Чимин мог справиться сам. Научился, как надо. Как надо говорить себе, в чем ты виноват.       Кончено, он даже не пытался взять на себя абсолютно все, но часть вины была его, как ни крути. Он не стал от нее бежать, как бы ни хотелось, что бы ни говорили Юнги с Донгоном. Правду Чимин знал, и бежать от нее было бы просто глупо.       Их ссора с хеном началась из-за телефона. Точнее, с десятков уведомлений о пропущенных вызовах от Эрика. Чимин их видел, Чимин их игнорировал и не собирался перезвонить и даже сходить к дяде, увидеться с ним. Его больше волновала стая, собственная возрастающая сила, его необдуманные подсознательные желания, невнятные мысли о мести и ненависти, его борьба за иллюзорное счастье, которого никто вообще-то не обещал. Что угодно другое. Чимин не подталкивал Эрика к самоубийству, естественно, нет, однако он был единственным человеком, который мог помочь ему. Чимин не помог. Он ничего не сделал. Хотя прекрасно знал и видел, в каком состоянии находится дядя, видел, сколько он пьет, видел, как алкоголь рушит его изнутри, как скорбь не проходит и только больше разрастается черным плесневым пятном по его сердцу. Видел звонки на своем телефоне и не брал трубку.       — Он звонил мне этой ночью, — сказал Чимин вслух и горько усмехнулся.       Никого рядом больше не было, и ему так стрельнуло между ребер в спину, что он согнулся от боли и опустился на заснеженный пол террасы. Голова закружилась, да и в целом как-то поплохело, так что состояние до этого момента показалось даже отличным.       Чимин кое-как сел, попытался отдышаться, но в груди теснило, и снова стало очень жарко. Он был в одной кофте, а ночь наступала морозом. Щеки горели, горло горело, руки — тоже. От снега, тонкий слой которого он сгреб вокруг себя, оставив неровные прерывистые следы. Но хотя бы на ногах еще оставались ботинки, теплые, с массивной подошвой. Его любимые. И он подумал, что, наверное, они все знатно наследили на полу в доме.       — Папа же просил разуваться, — недовольно пробормотал Чимин и скривился, представив грязные лужи у дивана, на кухне, в коридоре. — Господи, разве это так сложно? Там же есть тапочки у двери!       Прохладная рука легла на его лоб и послышался вздох прямо над ухом. А потом заботливые руки подняли его с пола.       — Ничего, все помоем, — спокойно сказал Юнги, беря его под руку и направляя обратно в дом. — Я приготовил ужин, тебе надо поесть.       Такая глупость! Чимин нахмурился и фыркнул, не понимая, зачем хен говорит эту чушь? Какой еще ужин?       Но он видел, как смеркается снаружи, как вечер укрывает все вокруг темным одеялом. Время шло вперед, независимо от того, насколько он сам застрял в своем болоте, и с ним все равно приходилось считаться.       — У него жар, — сказал Юнги Донгону, когда усадил безвольного Чимина за стол.       — Я посмотрю, что тут есть из лекарств, — ответил тот, — но сначала пусть поест, иначе сил совсем не останется.       На столе стояли тарелки, горячая еда дымилась, вкусно пахла. Кимчи от тетушки Хансу, жареная свинина, рамен, лук и огурцы. Чимин растерянно оглянулся и не увидел никаких признаков Джуна и Хоби. Они ушли. Уже поздно, всем надо отдохнуть. Он это понимал, но принять не получалось. Все оставалось на расстоянии. Палочки в его руках. Еда на его языке. Ее вкус и запах. Любимый, сидевший по одну руку, отец — по другую.       Они обсуждали завтрашний день, обсуждали состояние Чимина, пока тот машинально жевал и глотал, смотря в пустоту перед собой. Эта пустота тоже была далеко. А потом и он сам отдалился.       Руки доносили палочки с едой ко рту, рот открывался и принимал ее, челюсть ходила вверх-вниз, зубы перемалывали, язык перемешивал, горло проглатывало, желудок радостно переваривал первый прием пищи больше чем за сутки. И вдруг Чимин почувствовал, как на щеках стало мокро. Посмотрел вниз — там на столе темные пятнышки. Их не должно было быть еще как минимум несколько дней.       Чимин посмотрел на Юнги и жалобно промычал с набитым ртом:       — Хен, прости меня!       Слезы скользили по лицу сами по себе, он их почти не замечал.       — Ну, Чимин-и, ты чего…       Юнги спешно достал из пачки на столе несколько салфеток и стал вытирать его слезы. А они все не кончались, и Чимин продолжал непонимающе смотреть на него. Ему так хотелось, чтобы кто-то сказал, что происходит.       — Тихо-тихо, все будет хорошо, я понимаю, тебе больно, но это не навсегда, — говорил хен тихо, поглаживая его по щеке и смахивая новые слезы.       Чимин посмотрел на отца, потом снова на Юнги. Их взгляды были одинаковыми. В них была одна и та же болезненная жалость к нему. От нее стало противно, и последний кусок еды едва получилось проглотить. Снова в горле встал ком, и Чимин положил палочки на тарелку.       Закатал рукава кофты и осмотрел шрамы на руках, потрогал лицо, эту выпуклую гадость на нем, прикрыл глаза, чуть надавил пальцами в уголки, и под веками заплясали яркие вспышки. Дома было тепло и тихо, рядом сидели родные люди, а его тело распадалось на мелкие частицы. Если бы кто-то открыл окно и впустил декабрьский ветер, он бы развеял его, разбросал по комнате.       — Так, осторожно, — звучал голос Юнги.       Его руки держали его за плечи, и Чимин не сразу понял, из-за чего началась суматоха за столом, уставленном тарелками. А это он чуть не упал лицом в миску с недоеденным раменом.       — Ладно, Чимин, — сказал Донгон с расстановкой, как ребенку, — давай выпей сейчас таблетку и иди отдыхать, хорошо?       Теплая рука вложила ему в одну руку белую круглую таблетку, другая теплая рука в другую — стакан воды. Чимин выпил, и холод прокатился по пищеводу. Таблетка царапнула горло, и он закашлял. Сильно и с надрывом.       Снова стало жарко. Несколько шагов до комнаты дались с большим трудом, и он почувствовал, как промокла футболка под кофтой: на спине, на груди, в подмышках. В спальне оказалось прохладно, и его тут же затрясло, хотя огонь из груди никуда не делся.       Юнги усадил его на кровать, снял с него ботинки со следами крови, совсем незаметными на черной коже, снял уличную одежду и надел домашнюю. Сам Чимин не смог бы сделать ничего из этого, пожалуй, он бы просто упал на диван, испачкал его, и весь потный и вонючий провалялся бы там минимум сутки. Это была бы катастрофа, если бы он был один.       — Хен, ты на меня злишься? — спросил Чимин, вздохнул и ощутил, как сдувается, как шарик.       — Нет, за что?       Юнги поправил его футболку и потрогал лоб снова. Сначала ладонью, потом губами.       — За то, что я тебе говорил.       — Я и сам тебе наговорил лишнего, так что если ты простишь меня, я тебя — тоже.       Чимин увидел, как улыбается. И ему захотелось ударить себя по лицу. Юнги аккуратно уложил его на подушку и накрыл одеялом.       — Я тебя прощаю, — сказал Чимин, заставив улыбку померкнуть. Она была не к месту, ей тут нечего было делать.       — И я тебя прощаю, — Юнги устало вздохнул и сел рядом.       Взял его руку и поцеловал тыльную сторону ладони, задержав ее у губ надолго. Чимин не понимал, чью это руку хен целует.       — А папа уже не сможет простить, да?       — Он любил тебя как сына, — сказал Юнги и отвел взгляд, в котором было что-то странное. — Ему не за что тебя прощать.       — Зато мне есть за что, — Чимин закрыл глаза, не желая больше видеть мир, который его обидел. — Я не хочу себя прощать.       Юнги тихо оставался рядом, пока Чимин засыпал. Точнее, пока его тело теряло обороты и глохло, затихало и замирало. Воспаленное сознание уплывало во тьму, где ничего не было, и слава богу. Он этого хотел. Ничего. В последние мгновения кожа ощущала ласковые прикосновения, поглаживания, теплоту нежных губ.       Они должны были вот-вот смениться клыками. И когда вдруг наступило утро, Чимин даже расстроился. Как будто кто-то сменил кассету, пропустив сцену после титров. Ему ничего не приснилось, и ночь прошла бесследно, закончилась как по щелчку пальцев, а он так хотел увидеть отца Юнги и послушать его вкрадчивый голос. Хотел спросить у него, почему люди убивают тех, кого они так сильно любят.       Хен лежал рядом, еще спал, на самом краю кровати, свесив руки. Чимин прижался к нему и потянул на себя, чтобы подвинуть на подушку. Хотел полежать с ним, плавая в своем болоте, пару-тройку часов. Не барахтаясь в попытке выбраться, просто продержаться на поверхности какое-то время. Но Юнги тут же проснулся и вскочил, засуетился вокруг него. Взволнованный, уставший, заботливый. И все еще далекий.       — Чимин, нет, не говори ничего, просто лежи, — просил Юнги, укладывая его обратно и прикрывая одеялом. — Смерим тебе температуру сейчас, ладно? Потом выпьешь лекарство.       — О чем ты? — он все равно еще раз попробовал встать и выбраться из плена горячей кровати. — Я ничего не говорил.       Юнги тяжело вздохнул и сунул градусник ему в подмышку.       — Лежи, говорю, ну пожалуйста.       Ему было тяжело, Чимин видел это, но не до конца понимал, что продолжает вырываться и отталкивать руки Юнги. Градусник выпал еще пару раз, все одеяло сбилось в ногах и запуталось.       — Да боже мой! — застонал Юнги и предпринял последнюю попытку.       Он вернул градусник Чимину в подмышку и лег на него сверху, прижав руки к туловищу крепким объятием.       — Хен, что ты делаешь? Мне тяжело.       — Надо везти тебя в больницу, — пробормотал Юнги, уткнувшись лицом в подушку, но продолжая его держать.       Он делал это четыре минуты, пока градусник не пропищал, оповещая о том, что закончил со своей работой. Юнги поднялся, отпуская беспокойное тело, посмотрел на экранчик, и Чимин нервно вздохнул. Цифры хену не понравились, это было видно по лицу.       — Я в порядке, не надо в больницу, — он замотал головой и постарался сесть смирно, подтянув колени к груди.       Но его крупно трясло, жар плавил кожу, а воздух тяжело и с присвистом вырывался из легких.       — Тебя лихорадит, Чимин, — сказал Юнги и всучил ему таблетку со стаканом воды. — Я боюсь, что не смогу больше ничем помочь тебе.       — Скоро пройдет, перестань, — бросил Чимин небрежно, но таблетку покорно выпил. А потом посмотрел на хена и удивился его виду. — Ты вообще спал?       Забрав стакан и вернув его на тумбочку, Юнги сел рядом на кровать и привалился плечом к стене.       — Не особо, ты всю ночь ворочался и бредил. Сейчас-то хоть понимаешь, что происходит? Понимаешь, что я говорю?       Он так спрашивал, как будто это уже черт знает какая попытка получить ответ на один и тот же вопрос. Чимин нахмурился, искренне не понимая, к чему все это волнение. Но кожа все еще плавилась, а тело тряслось, как бы он ни пытался заставить его замереть.       — Да все я понимаю, — сказал немного обиженно и уткнулся подбородком в колени.       Чуть не отбил себе зубы, прикусил язык и передумал — поднял голову, как была. Юнги наблюдал за всем этим с изможденным снисхождением. Или это было что-то другое. Чимин протянул к нему руку, их пальцы тут же встретились и переплелись, а ему казалось, что до этой руки три тысячи километров, и ему не добраться до любви, уходящей вдаль на три шага, пока он сам кое-как делал один, да еще и в совершенно другую сторону.       — Я в порядке, — упрямо сказал Чимин, и реакция Юнги была удивительно понятной.       Как будто лишь на миг разум очистился и приблизился к реальности вплотную. Юнги нахмурился, вздохнул, опустил голову и отвел взгляд. Ему как будто было очень больно, физически больно услышать эти слова. Потому что Чимин был не в порядке, он это знал, но едва ли мог что-то сделать с горем и отчаянием, размывшими личность человека, которого он любит.       — Пойдем позавтракаем? — предложил Юнги, казалось, ни на что особо не надеясь.       И пока все не убежало от него снова, Чимин сжал его руку и согласился. Потом моргнул и увидел белоснежные сугробы на заднем дворе, как блестели снежинки в лучах солнца и пар вперемешку с сигаретным дымом, застывал в воздухе большим облаком на несколько секунд. Юнги стоял рядом, обнимал его со спины, крепко прижимая к себе, и упирался лбом ему в плечо. Терпеливо ждал, согревал.       — Это какая сигарета по счету? — спросил Чимин, смотря на нее, почти истлевшую.       — Вторая, — пробормотал хен. — Больше не дам, не проси.       Чимин все понял и не стал спорить. Курить ему хотелось все больше и больше с каждой последующей затяжкой, но также больнее становилось в горле и груди. А еще замерзли ноги. Он опустил взгляд и увидел на себе носки и резиновые тапочки, и что терраса теперь была очищена от снега.       Жизнь продолжалась, правда, без него.       — Хен, я не помню завтрак, — сказал Чимин и затянулся в последний раз. — Сколько сейчас времени?       — Почти полдень, — ответил Юнги со вздохом и отпустил его, чтобы подать пепельницу для окурка. — Ты переключился, но… никуда не пошел.       — Просто сидел в ступоре, что ли?       Чимин затушил окурок, и хен вернул пепельницу на оконный откос. Они вошли в дом, оставив тапочки у двери. Тепло, тихо, чисто. Пахло освежителем воздуха и кофе.       — Нет, ты поел, выпил чай, — Юнги говорил негромко, как будто даже на слова у него сил уже не было, и подвел Чимина к дивану, — потом два часа просто сидел и вот попросил сигарету. Кого-то ты почуял? Я позвонил Донгону и попросил проверить округу, но он никого не нашел.       Почему-то казалось, что хен говорит сам с собой, хотя Чимин намеренно смотрел на него и всем видом старался дать понять, что внимательно слушает и все понимает. «Неужели по мне этого не заметно? — думал он, растерянно оглядываясь. — Как я вообще выгляжу в его глазах?»       В его же собственных все вокруг было ненастоящим. Стены дома должны были вот-вот развалиться тонкими картонками, и сам себя он ощущал где-то в другом месте, в другом доме. Там тоже тепло, но пахнет чем-то сладким с одной стороны и терпким цветочным с другой. Чимин принюхался и почуял призрак цветущей сирени и свежеиспеченного хлеба. Кто-то тихо посмеялся, и дверь прошуршала, открывшись. Шаги за спиной были тяжелыми и несмешными. Потом рука ласково погладила его плечо.       — Ну как ты? — спросил Донгон.       Чимин поднял на него взгляд, оборачиваясь, но едва узнал.       — Как состояние? — это отец спросил, смотря на Юнги. — Едем в больницу или терпимо?       — Жар вроде спал, — ответил хен, поглаживая Чимина по спине. — Но он утром переключился, и мне это не нравится, сказал, что не помнит, как мы завтракали.       Донгон тяжело вздохнул и потел лицо ладонями. Пальцы слегка подрагивали, Чимин присмотрелся сначала к ним, потом к своим рукам. «Мне кажется, — подумал он, кусая губы и весь внутренне сжимаясь, словно хотел спрятаться в болоте своей души с головой, — или я все-таки убил кого-то той ночью?» Кровь на руках и ботинках все не давала покоя, хотя он предполагал, что мог просто найти тело Ами в лесу и испачкаться там. «Надо проверить мой нож», — сказал себе и встал, не слыша ни слова в разговоре отца и Юнги. Пошел в коридор искать свою куртку.       На вешалке ее не оказалось, потому что кто-то повесил ее на плечики в шкаф. Чимин пошарился в карманах, нащупал нож, но не сразу достал его, сначала обернулся. Страх, что его за этим застукают, зашевелился на дне болота и пустил рябь по его поверхности. Они все еще были в гостиной, их голоса доносились эхом до подернутого дымкой разума. Чимин достал нож и раскрыл его. Лезвие было чистым, блестело, не считая пятнышка крови у самого основания. Потому что его надо было вымыть, а не просто протереть. У него задрожали руки, и он не мог решить, что ему сейчас сделать, что будет правильным: забрать нож и отмыть до состояния нового или вернуть обратно в карман куртки, и пусть лежит, похороненный под смятыми автобусными билетами. Чимин испугался этого ножа, вдруг он увиделся ему не подарком отца, не средством самозащиты, а тем, чем стал в ту ночь, — орудием убийства.       Поэтому Чимин спешно убрал лезвие обратно и вернул нож в карман куртки с неясной, но отчаянной надеждой забыть о нем однажды раз и навсегда. Выкинуть не решился, потому что кто-то мог его найти. Он это четко осознавал, несмотря на то, как тяжело давались мысли и как далека была реальность, в которой его тело блекло и терялось.       — Ты куда-то собрался? — спросил Донгон мягко.       Он подошел к выходу и стал обуваться.       — Да нет, — промямлил Чимин, на секунду встретился взглядом с Юнги и медленно пошел к нему, смотря в пол. — Телефон свой искал, просто.       — Он на кухне, на подоконнике, — сказал хен.       Он приобнял его и остановил. Сначала Чимину показалось странным, как Юнги за него хватался каждый раз, не желая отпускать дальше метра от себя, но один взгляд — и все встало на свои места. Чимин вспомнил, что вообще-то пропал и Юнги его искал ночь назад. Конечно, он боится потерять его еще раз, тем более сейчас. Правда, Чимин все равно не был уверен, что нашелся по-настоящему, полностью.       — Я поеду в город, решу пару вопросов насчет… — Донгон не договорил, глянув на Чимина, а тот сделал вид, что понял, чуть кивнул, но дошло до него это позже, когда дверь уже закрылась. — Вечером заеду к вам, привезу продуктов.       — Спасибо, — сказал Юнги за них обоих.       Отец обнял их по очереди и ушел. Чимин только слышал рокот мотора его внедорожника, а потом вдруг вокруг как-то все потемнело за несколько мгновений. И вот он уже сидит смирно у стола на стуле, пока Юнги копошится с кофеваркой. Солнце куда-то делось. Чимин, сжимая в руках свой телефон, сильно нагрел его, затем он посмотрел на время — пятый час, а на экране так и висят уведомления о тех злосчастных пропущенных звонках. Он их смахнул и положил телефон на стол экраном вниз.       Юнги поставил перед ним кружку, со своей сел напротив.       — Кофе? — Чимин удивился, а хен устало вздохнул. Уголки его губ сползли вниз.       — Да, ты просил.       — Спасибо.       Он не помнил, что хотел его, но стал пить маленькими глотками, пока Юнги упивался своим, будто в нем была какая-то волшебная живительная сила, которую он неистово жаждал, хотя глаза оставались все такими же потухшими, со слезами бессонной ночи и отсутствием надежд на следующую. Его рука безвольно лежала на столе, и сам он, казалось, готов был на него упасть без сил. Чимин осторожно коснулся его приоткрытой ладони и спросил:       — Мои глаза, какие они сейчас?       Юнги поднял взгляд, посмотрел и выдохнул в кружку.       — Карие.       В два глотка допил кофе, взял руку Чимина и поцеловал. Прижал к щеке и все не отводил взгляда от глаз. Забирался в самую душу, где болото от этого замирало и цепенело.       — Не надо этого делать, — попросил Чимин и отвернулся. — У тебя и так сил нет, зачем?       — Тебе нужнее, — упрямился он и продолжал.       Тогда Чимин убрал руку и встал, оставив наполовину пустую кружку на краю стола.       — Курить? — спросил хен и тоже поднялся, чтобы идти следом.       — Нет, в душ, — сказал Чимин и направился к ванной, не оборачиваясь.       Хотя покурить хотелось, причем очень сильно. Но придумав на ходу другой ответ, он все же пошел в душ, собираясь тереть свое тело до красноты и жгучей боли, потому что надо было. Чимин все еще понимал, что должен делать, и изо всех сил старался остаться в реальности. В той реальности, где хен следовал за ним по пятам, готовый поймать, если он начнет падать, подать руку, накормить. В той реальности, где смерть не только неизбежна, но трется о ноги, не желая отходить в сторону, где превращает дорогих людей в воспоминания и пепел. В той реальности, где его тело пахнет потом, устает, требует ухода и заботы. В той реальности, где холодно и жарко, где грустно и весело, где вообще-то все по-настоящему. В отличие от фиолетовых следов, мельтешащих под ногами.       Чимин видел их даже в душе, и то, как они появлялись и исчезали, бегали вокруг него, словно солнечные зайчики, давало понять, что человек, которому они принадлежали, не был здесь. Тусклые и едва заметные, они все же уводили куда-то за пределы дома и хотели, чтобы по ним шли. Но Чимин не хотел. Больше он не хотел ничего и никого искать, бежать за какой-то неясной и выдуманной целью, за что-то бороться и не понимать, что это и нужно ли ему на самом деле. Ничего ему не нужно, и лучше бы эти следы от него отстали.       Простояв под горячей, обжигающей водой около получаса, он едва не забыл помыться и сделал это по-быстрому, спеша выйти. Потому что ему снова стало так жарко и тесно в груди, что кислорода не хватало, сколько бы ни вдыхал, а мысли нашли себе самую благородную почву в белом шуме воды. Они нападали, кусали, терзали. И Чимин даже не стал вытираться насухо, только натянул одежду и вылетел из душной ванной комнаты на удивительно свежий воздух коридора. Там по ногам полз холодок из приоткрытого окна, а на полу у двери сидел Юнги.       — Ты меня тут караулил все это время?       Чимину захотелось возмутиться и сказать, что его поведение уже чересчур навязчивое и пугающее, но хен поднял на него взгляд, и слова вместе с чувствами перекрыли кислород.       — Да, — просто ответил Юнги, поднялся и повел его за руку в гостиную. — Давай высушим волосы.       — Зачем, сами высохнут…       — Здесь прохладно, и они будут долго сохнуть.       Юнги усадил его на диван и достал из шкафчика фен. Откуда-то уже знал каждую мелочь в этом доме, и Чимину показалось, что это он сам здесь гость. Как и в любом другом месте.       — Почему долго? — он правда не понимал.       — Потому что длинные, — спокойно отвечал Юнги.       Голос был одинаково ровным на каждом слове, а руки действовали аккуратно и бережно. Он включил фен и принялся сушить Чимину волосы.       — В смысле длинные? — он говорил громче, и почти детское недовольство звучало все ярче, хотя он сидел и не дергался.       — А когда ты в последний раз в зеркало смотрелся? — Юнги вдруг усмехнулся. — Чимин-и, они у тебя до плеч.       Вот тебе раз. Он этого ни разу не заметил, пока кто-то не сказал. Хотя в первое мгновение даже усомнился, может быть, хен ему врет, преувеличивает? Чимин нервно потрогал свои влажные волосы, вытянул прядь, посмотрел на нее, и правда — вот она, тянется до ключицы, прядь его волос.       — Какой ужас, — пробормотал он себе под нос и, опустив голову, сгорбился.       — Если не нравится, давай съездим в парикмахерскую, — сказал хен мягко, и в звуке его голоса слышалась улыбка.       — А тебе нравится?       — Да, тебе идет, особенно так, — и он забрал часть волос назад, как будто собирался завязать их.       Чимин посмотрел на него снизу вверх. Хен чуть улыбался и продолжал сушить волосы, а он все думал о том, почему другие люди видят его существующим. Юнги только что смотрел на него так, будто он здесь, но ведь это не правда. Чимин глянул на свои руки, на шрамы на них, зная точно, что с ними произошло, но не понимая, что на самом деле. Это тело было чьим-то чужим. Эти волосы, отросшие до плеч, эти глаза, иногда становившиеся слепыми, это лицо с ужасным шрамом ото лба до подбородка, эти губы, целовавшие другие. «Кто же я? — устало спрашивал себя Чимин. — И кто же ты?» Человек с запахом цветущей сирени.       — Как ты себя чувствуешь? — спросил Юнги.       Он давно закончил, убрал фен и теперь расчесывал высохшие волосы.       — Нормально, наверное.       — Надо еще раз измерить температуру, но по моим ощущениям она уже около нормы.       — Мгм.       — Завязать тебе хвост?       — Что?       — Твои волосы, забрать их сзади?       — Давай.       Юнги сделал это очень нежно и аккуратно, не перетянул, но и не слишком ослабил. Сделал на свой вкус, собрал все по верху, снизу оставил распущенными, так что челка в глаза больше не лезла. Посмотрел на результат со всех сторон и выправил одну прядку на лоб. Кивнул. А Чимину в целом было совершенно без разницы, он эти волосы не замечал раньше, а теперь и подавно не собирался.       — Красивый, — хмыкнул Юнги и убрал расческу на место.       — Спасибо, — ответил Чимин машинально, а его мысли уже закрутились вокруг другого. — Где сигареты?       — Скоро Хоби придет, — говорил хен, подавая пачку и зажигалку, потом — кофту, — он хочет поговорить с тобой и надеется, что ты сможешь ответить.       Они оделись и вышли на террасу вместе. Юнги тоже закурил.       — Я не отвечал ему?       — Как и всем остальным.       Чувству вины Чимина и без того хватало предлогов, чтобы грызть и обгладывать ему кости. Этот стал просто очередным. А время продолжало проходить мимо, он примерно мог представить его границы, но не мог к ним прикоснуться. Минуты, часы, дни не имели больше никакого значения, пока любимые умирали, а он сам исчезал в вечной пустоте и темноте без единого отблеска маяка. Волны били корму его хлипкой лодки, и даже хуже, что он был в ней не один. Сможет ли Юнги выбраться на берег без него? Чимин посмотрел на него и снова убедился, что нет. Хен крепко схватит его руку и не отпустит до самого конца. Не потому что они истинные. Потому что он его любит.       — Я рядом, — сказал он, и Чимин, снова все упустив, обнаружил себя в его объятиях.       Теплых, нежных, самых реальных и настоящих.       — Я знаю…