Этот учитель определенно не врет

      Собрания горных лордов редко когда проходили успешно, и все же этот раз был особенно плох. Шэнь Цинцю, сидевший по правую руку главы школы, давил зевки в веер и потягивал отвратительно горький чай, мечтая вернуться домой как можно скорее. Небеса, у него было столько работы, и даже возможность поцапаться с сукой Цинци сегодня не придавала ехидной бодрости. Место по левую сторону от Юэ Цинъюаня пустовало, и все уж очень очевидно старались прятать неловкие взгляды в сторону этой пустоты.       — Так не может продолжаться, — начала Ци Цинци, поправляя и без того идеально лежащие волосы. — Наша договоренность относительно управления Байчжанем не работает!       — В одиннадцать пар рук один пик действительно не удержишь, — поддакнул ей Му Цинфан, слишком уж тщательно рассматривающий свои рукава. Шэнь Цинцю лениво подумывал устроить ему скандал сегодня, и шиди вероятно сам понимал, какая гроза его ждет.       Юэ Цинъюань, молча слушавший их, слегка склонил голову и горестно вздохнул. Со своего места Шэнь Цинцю мог чувствовать сильный запах успокоительных трав от его чашки.       — Может ли этот шисюн узнать, в чем проблема?       — Нам всем есть чем заняться, Чжаньмэн-шисюн, — пожал плечами ранее молчавший Вэй Цинвэй. — Как бы мы ни уважали память шиди Лю, разгребать его дела…       Му Цинфан поморщился, явно не соглашаясь с формулировкой, но возражать не стал.       — Шисюн Вэй лишь пытается сказать, что действительно трудно взять на себя управление еще одним пиком, даже если всего на месяц, — сказал он тихо, — да и на учениках это плохо сказывается, им нужно чье-то стабильное лидерство.       — Можем ли мы принудительно назначить старшего ученика и лишь помогать ему с некоторыми аспектами управления?       Все посмотрели на Фа Цинъяо, главу пика Кусин.       — Но шиди, так нельзя! — грозный взгляд Ци Цинци столкнулся с тихой безмятежностью лорда Фа. — Какой бы ни была ситуация, не нам менять чужие порядки! Шиди Лю не оценил бы такое.       — Шиди Лю и старшего ученика не выбрал, — вновь подал голос Юэ Цинъюань. — Не должны ли мы в таком случае позволить ученикам с пика Байчжань самостоятельно определить сильнейшего? Это будет самым близким к тому, что сделал бы Лю Цингэ.       Шэнь Цинцю, ранее намеренно игнорировавший происходящее, не сдержал ехидного смешка.       — Глава Юэ хочет создать своеобразный яд Гу ? Шиди Лю был глуп, но глава Юэ еще и коварен.       Ци Цинци так и подскочила со своего места, казалось, только присутствие Юэ Цинъюаня останавливало ее от того, чтобы броситься на Цинцю с кулаками, Вэй Цинвэй требовал продолжить собрание без столь оскорбительного присутствия одного конкретного шисюна, остальные горные лорды тоже, кажется, что-то требовали и чем-то возмущались. Шэнь Цинцю закрыл лицо веером и прикрыл глаза — от шума болела голова.       — Уважаемые братья и сестры должны успокоиться! — наконец встал со своего места глава Цанцюн. — Этот Чжаньмэн-шисюн уверен, что мы просто неправильно истолковали слова нашего дорогого шиди. Шиди Шэнь, в свою очередь, прошу проявить уважение к памяти шиди Лю.       Шэнь Цинцю закатил глаза, но, стоило признать, слова Юэ Цинъюаня возымели некоторый эффект, и в полноценный скандал произошедшее не вылилось.       — Если вы все заставите этих мелких дьяволят сражаться, чтобы выбрать себе сильнейшего, Цанцюн станет не лучше дикарей с приграничных пустошей.       — Неужто шисюна беспокоит судьба хоть кого-то в этой школе? — злобно усмехнулась Ци Цинци: она, казалось, была все ещё настроена плеваться ядом.       — Этому Шэню глубочайше насрать.       Шан Цинхуа вдруг едва заметно потянул рукав Ци Цинци, что укрылось от внимания большинства присутствующих, а потом необычайно тепло улыбнулся.       — Но, господа, шисюн Шэнь же врет! Как можем мы судить о нашем брате по его словам, не замечая благих намерений, что стоят за ними?       Глаз упомянутого шисюна нервно дернулся. Тихий и нелюдимый глава Аньдина редко брал слово на собраниях, тем более, если его не спрашивали напрямую, так что нынче от его неожиданного дружелюбия ждать хорошего не приходилось. Меж тем Шан Цинхуа продолжал, умильно глядя на Юэ Цинъюаня.       — Неужто все мы не видим, как шисюн Шэнь заботится о судьбе учеников покойного шисюна Лю, будь то из вины за его смерть или из иных побуждений? Впрочем, так ли важны побуждения? Шиди Му прав, любая иерархия нуждается в единоличной вершине, и раз уж шисюн Шэнь так благороден, — тут он дернул рукав Ци Цинци ещё сильнее, — так не взять ли ему заботу о пике Байчжань на себя?       — И правда, — гаденько усмехнулась Ци Цинци, — если у шисюна остались хоть какие-то зачатки совести, то он безропотно примет на себя эту ответственность, не так ли?       Шэнь Цинцю, остолбеневший было от столько неприкрытом наглости, сардонически расхохотаться так и не успел, увидев, как буквально просиял от этой простецкой манипуляции глава школы.       — Слова шиди Шана мудры, — Юэ Цинъюань был тошнотворно доволен. — Так у нашего брата будет шанс в полной мере не только очистить свою совесть перед небесами и покойным шиди, но и отвлечься от всех тех нелепых подозрений, о которых… А, впрочем неважно.       И Шэнь Цинцю понял, что бороться бесполезно. Он может тут хоть голос сорвать, хоть стол перевернуть, хоть в искажение ци впасть, но эти стервецы уже решили свалить на него так гнетущую их работу, и ничто их не остановит. Его лицо шло пятнами, но слова не подбирались, сливаясь в один гнетущий ком бессильной ярости. Оставшуюся часть собрания он просидел, прикрыв подернутые судорогой гнева губы веером — не было смысла уже выговаривать шиди Му за его выходку после нападения на школу, не было сил на ехидные комментарии.       На выходе Шан Цинхуа практически побежал к дверям, явно не желая оставлять одному конкретному шисюну ни шанса догнать его. Вторым к выходу грациозно проследовал Му Цинфан, также сохраняя безопасное расстояние с Шэнь Цинцю.       — Шисюн Шан, есть просьба! — позвал он, явно не собираясь выдавать истинную причину своего побега. — Этому шиди нужны новые образцы ардизии многоликой! Все наши саженцы были сожжены.       Шан Цинхуа обернулся, подхватывая Му Цинфана за локоть, явно не используя его как живой щит, и закивал.       — Шиди Му обязательно должен рассказать подробности заказа! Так что, на Аньдин или на Цянцао?       Шэнь Цинцю долго сверлил взглядом их спины и засобирался уходить лишь когда широкая фигура Юэ Цинъюаня, наконец, тоже скрылась из виду.       Хотелось плюнуть на все и просто уйти. Он мог бы стать странствующий заклинателем или податься к императорскому двору, мог бы продать пару-тройку безделушек из собственных запасов и обеспечить себе безбедную жизнь подальше отсюда… Но, последним покидая зал собраний лордов вершин хребта Цанцюн, Шэнь Цинцю болезненно четко понимал, что в жизни своей свободным быть так и не научился.

***

      Следующая неделя была как в тумане. Днем Шэнь Цинцю вел занятия, и если ученики замечали, каким все более бледным и озлобленным становился глава Цинцзин, они не смели подать виду — сам факт возвращения учителя должен был их радовать. Вечера проходили, вопреки всем запретам, в питейных и ивовых беседках прилежащих к Цанцюн городков, нет, вовсе не ради собственного удовольствия: там всегда были доверенные лица, готовые за соответствующую плату предоставить сведения обо всем, что хоть ненамного могло бы продвинуть его расследование. Подвижек, впрочем, не было.       Ночами Шэнь Цинцю разбирал документацию сразу двух пиков. Лю Цингэ свои бюрократические обязанности по всей видимости игнорировал абсолютно мастерски, так что оставшиеся после него архивы неразобранных отчетов, сомнительной бухгалтерии и еще небеса знают чего убивали не хуже духовного оружия. Мин Фань помогал. Мальчишке было еще учиться и учиться, но в четыре руки работа хотя бы имела шанс однажды закончиться.       Сейчас, впрочем, Мин Фань спал прямо на столе, по-детски подложив руки под голову на манер подушки.       — Малец, у тебя спина завтра не разогнется, — потряс его Шэнь Цинцю, заметив, наконец, подозрительную тишину со стороны старшего ученика.       Мин Фань, не просыпаясь, что-то страдальчески проворчал без всякого уважения к учителю и спрятал лицо в изгиб локтя.       — Этот Шэнь не станет нести тебя в кровать как ребенка, — вздохнул Шэнь Цинцю и сам подавил рвущийся зевок, — и недосып не освобождает от занятий.       Они были на пике практически одни в эту ночь, ученикам и персоналу школы было дозволено спуститься с горы для празднования Циси, но до Тихого пика не долетали даже звуки фейерверков. Шэнь Цинцю горько усмехнулся, откладывая последний на эту ночь отчет, и встал, разминая затекшие ноги. Когда-то праздник Двойной Семерки был и его праздником. Им с Ци-гэ обязательно перепадало что-нибудь сладкое от не в меру щедрых гуляк, да и мелкое воровство в праздничной толпе шло особенно хорошо. Лето на улицах было относительно терпимым временем, и Шэнь Цинцю с легкой грустью вдруг понял, что тогда мог еще искренне смеяться, каким пустым бы ни был его желудок.       Захотелось на свежий воздух.       Он помнил, как они забирались по покосившимся крышам, и Ци-гэ подсаживал его повыше, чтоб вместе посмотреть на фейерверки. Крыши тогда казались такими высокими, но с Ци-гэ было совсем-совсем не страшно, а еще Ци-гэ всегда говорил, что надо загадать желание, глядя на звезды, а Сяо Цзю бурчал, что ерунда это все, но тоже тихонечко загадывал. О чем были те глупые мечты Шэнь Цинцю уже забыл.       Вопреки своим словам, он все же склонился над спящим учеником и, более не пытаясь разбудить, аккуратно подхватил на руки. Мин Фань, вероятно, хотел бы провести этот вечер со своими шиди и шимэй, но остался, не только безропотно, но и добровольно.       Мальчишка Шэнь Цинцю определенно нравился. Он намеренно растил этого породистого щенка в бойцовского пса, натравливая на тех, кто слабее. Семья Мин Фаня, стремясь задобрить лорда Цинцзин, то и дело направляла учителю сына дорогие подарки, и тот даже принимал их, вот только не за это Мин Фань получил свой статус — Шэнь Цинцю знал, что на третьего сына младшей наложницы господину Мину было по большей части плевать, ровно до объявления его наследником главы Цинцзин.       Шэнь Цинцю помнил, с каким несвойственным богатеньким сынкам остервенением Мин Фань рыл ямы на вступительном испытании, как по ночам, вопреки всем правилам и независимо от погоды, бегал тренироваться в бамбуковую рощу, когда поначалу отставал от сверстников, как не пикнул ни разу, пока Шэнь Цинцю лично вправлял выбитое на одной из таких тренировок плечо, наткнувшись на этого оболтуса во время одной из собственных поздних прогулок. Мин Фань потом днями бегал круги вокруг пика в наказание, но впечатление, пожалуй, произвел. Именно такой, никому не нужный и озлобленный на мир мальчишка ему и понравился, и, надо признать, о своем выборе Шэнь Цинцю никогда еще не пожалел.       Он переложил Мин Фаня на собственную постель и бережно укутал в одеяло — все равно в чужом присутствии самому заснуть не удастся, а так хоть это недоразумение днем будет в рабочем состоянии. Он заставит засранца перестелить все белье завтра, но сейчас пусть спит, черт с ним.

***

      Шэнь Цинцю вышел в темноту, прихватив сладкого вина да теплый плащ. Последние дни лета кружили голову пьянящим запахом спелых фруктов и пожухлой травы, в ночи стрекотали цикады, туман стелился белыми волнами, коварно скрывая неровности горных троп. В городах у подножия готовились собирать урожай, и тьма августовских вечеров отступала перед теплым светом фонариков. Как все вокруг могло быть столь ярким, столь упорно цепляющимся за жизнь? Он не шёл никуда конкретно, нигде его и не ждали, и оставалось лишь довериться мерному ритму шагов и ночному ветру, по-матерински нежно ласкавшему усталое лицо.       Долгие ночные прогулки вошли в его привычку еще с ученичества — это было идеей его учителя, которая надолго выходила вместе с ним ради тихих разговоров или молчаливого созерцания. Она показывала ему самые безмятежные места всего хребта Цанцюн, и с ней тревоги и злость успокаивались, а Шэнь Цинцю, на тот момент еще Шэнь Цзю, чувствовал некое подобие безопасности. Порой ему и сейчас не хватало учителя.       Надолго потерявшись в мыслях и воспоминаниях, он не сразу понял, где оказался.       Импровизированная могила, расположенная на одном из живописных и неожиданно тихих уступов пика Байчжань, в отличие от настоящей, находившейся в поместье Лю, была совсем скромной — всего лишь небольшая каменная насыпь с осколками Чэнлуаня, укрытая одеялом диких трав и мелких белых цветов.       На самих похоронах Шэнь Цинцю не присутствовал. По всем правилам он должен был, но было ли ему там место? Не посещал он в последние месяцы и Байчжань, даже сейчас, формально отвечая и за этот пик, он предпочитал получать необходимые документы через Мин Фаня: чувствовать на себе полные ненависти взгляды этих маленьких варваров и видеть проклятую серо-белую форму было выше его сил. Когда-нибудь Шэнь Цинцю научится смотреть на учеников с Байчжаня и не видеть пятна крови, расплывающихся у него перед глазами, но не сейчас.       Он остановился у могилы с ядовитой усмешкой. Интересно, что он должен делать? Умолять о прощении? Издеваться? Молиться? Немного подумав, Шэнь Цинцю опустился на траву рядом с могилой, не заботясь о том, что испачкает одежды, и наполнил чашу вином, глядя в ясное звездное небо.       — Только мы с тобой и остались, пока все празднуют. Может, хоть теперь ты будешь сносной компанией.       Нет, он вовсе не горевал, с чего бы? С чего бы ему горевать по этому чистенькому богатенькому мальчику, одаренному всем от великой силы до порядочной семьи? С чего бы жалеть о смерти этого бестолкового грубияна, распускавшего о нем сплетни и не давшего спокойно жить еще с ученичества? Шэнь Цинцю столько раз клялся убить его: то сорванным криком в пыли тренировочного поля, то шепотом сквозь зубы на выходе с очередного собрания горных лордов — и вот, вот он жив, а Лю Цингэ нет, и нет ни облегчения, ни боли. Нет ничего, и от того было еще невыносимее пакостно.       — Ты там злорадствуешь наверное, — сказал он почти с детской обидой, отпивая вино. — Смешно тебе, сука, да? Молодец такой, умер, а все дерьмецо за тобой другие подотрут.       Порыв ветра лишь потрепал его волосы, сливовое вино обожгло горло.       — А учеников своих не жалко? Их же теперь этой ядовитой гадине отдали, или как ты там меня называл…       Он рассмеялся, горько и устало, и пара бордовый капель упала на светлые камни. Он сидел и пил, но ничто не могло перекрыть той гнетущей пустоты, что сводила что-то в груди тупой болью.       — Пусть в своей следующей жизни у тебя не будет ни богатой семьи, ни таланта, и ты в самом деле хоть немного поймёшь, каково это, жить вопреки, — начал Шэнь Цинцю, закрывая глаза. — Пусть ни одна заклинательская школа не примет тебя, и лучшим, кого ты получишь в учителя, будет какой-нибудь отвергнутый миром ублюдок. Пусть ни одна женщина не даст тебе счастья, а коли и найдёшь ты себе супругу, так пусть будет она сварливой и старой. Пусть ты будешь посредственностью, Лю Цингэ.       Может быть, он слегка захмелел, а, может, и в самом деле одна из звёзд пролетала по небосводу, и Шэнь Цинцю тихо вздохнул.       — Вот так компания у меня на Циси, да? А знаешь что, мне есть, что добавить… Пусть у старушки Мэн По не найдётся для тебя супа забвения, и ты сохранишь все свои воспоминания. И пусть всю следующую жизнь будешь мучаться от собственной посредственности…       Он снова рассмеялся и поднял чашу, притворно чокаясь.       — Я выпью за это.