Этот учитель определенно не врет

      Если бы Шэнь Цинцю однажды спросили, чего он боится больше всего, он бы холодно усмехнулся и не удостоил вопрошающего ответом. Если бы Шэнь Цинцю прежде, чем задать этот вопрос достаточно хорошо напоили, шанс вызнать ответ несколько увеличился бы. Шэнь Цинцю, с детства знавший боль лучше своего имени, Шэнь Цинцю, шедший всю жизнь рука об руку со смертью, имел, несмотря на свое показное равнодушие, множество страхов, и главным из них было бессилие.       Бессильная ярость грызла его, бессильная ярость сводила с ума: враг наконец был известен, казалось, достаточно теперь одного только хода, и эта чудовищная игра будет окончена. И все же трогать Шан Цинхуа в нынешнем раскладе сил было еще нельзя, а с Юэ Цинъюанем говорить уже бесполезно.       И вот Шэнь Цинцю молчал. Сначала физическая потребность в действии гнала его раз за разом с пика: на задание, которое раньше он спихнул бы на учеников, на незапланированную ночную охоту, куда угодно, лишь бы не чувствовать это удушье гнева. Он — точно когда-то Лю Цингэ — неделями пропадал, а если и возвращался на Цинцзин, то весь окровавленный и только чтоб получить отчеты Мин Фаня и тотчас устремиться дальше. Именно поэтому он, наверное, и не заметил самые первые осторожные попытки: казалось, что просто тело стало подводить, истрепанное битвами и истощенное отсутствием передышек.       Когда это произошло в первый раз, Шэнь Цинцю с некоторой усталостью был готов признать, что ему повезло — нехарактерно сильное отклонение ци случилось после достаточно тихого вечера по его возвращении на Цинцзин, и Мин Фань, пришедший убрать ужин учителя, среагировал достаточно быстро, вызвав Му Цинфана. Подобные приступы были для Шэнь Цинцю обидной и болезненной, но от того не менее обыденной реальностью, и он, провалявшись в постели полдня, вновь поспешил подальше от школы, подальше от этого насквозь прогнившего гадюшника и предателя, от которого не мог избавиться.       Во второй раз это был приступ головокружения, и вот тут Шэнь Цинцю свою удачу явно исчерпал: после многочасовой предрассветной прогулки по колено в трясине в поисках шуйгуя, державшего в страхе небольшое селение, он едва успел сменить одежду на новую и набрать приличную высоту, направляя свой меч навстречу холодному осеннему солнцу, как почувствовал слабость, будто бы что-то душило его. Шэнь Цинцю сначала и вовсе отмахнулся от ощущения, но вскоре был вынужден признать, что удушье только усиливалось, а голова кружилась все сильнее. Ци вновь вырвалась из-под контроля, и Сюя стал бесполезным куском железа. Прежде чем окончательно потерять сознание, Цинцю почувствовал лишь пустоту свободного падения.       Его нашли крестьяне. Он лежал в слякоти мелкой иссыхающей речушки, окруженный обломанными ветками, разодравшими лицо и руки и изуродовавшими дорогие ткани. К моменту, как он смог вспомнить свое имя и, наплевав на гордость, разорвать талисман-сигнал бедствия, он сгорал в лихорадке уже третий день, не способный ни встать, ни принимать пищу, немедленно не извергая ее обратно. Местная лекарка хмурилась, когда прибывший лично Юэ Цинъюань так и подхватил своего шиди, завернутого в ворох теплых одеял, но все же не посмела сказать достопочтенному главе Цанцюн, что это было одновременно похоже на много болезней, и вместе с тем эта полуслепая женщина почувствовала что-то неправильное в состоянии лорда Шэня.       Шэнь Цинцю провел на Цянцао несколько долгих тягомотных дней, и даже шиди Му вынужден был признать, что не понимает, с чем имеет дело, он мог лишь скрепя сердце помогать снимать самые острые симптомы. Впрочем, вскоре таинственная болезнь отступила сама.       Шэнь Цинцю молчал. Юэ Цинъюань после этого происшествия взял с него слово не отправляться на задания в одиночестве хотя бы пару недель, и у Шэнь Цинцю не было сил даже прилично огрызнуться. Он молчал, вновь днями избегая человеческого общества, и только в кровь стирал струнами циня пальцы и так грубевшие десятилетиями. Нин Инъин, оставлявшая на пороге чай, подносы с пищей и лекарства лишь непроизвольно ежилась, слыша мелодии, лившиеся часами из Бамбукового домика — они были совершенны, но будто бы и сами кровоточили.       Третий раз стал в своем роде решающим, несмотря на свою некоторую трагичную нелепость.       Никто из ныне живущих не смел без спросу тревожить покой лорда Цинцзин, тем более столь поздно вечером, и все же в тот день Шэнь Цинцю был вырван из сумрака своей очередной попытки вернуться к медитациям достаточно грубо. Бо Шаньюн, один из самых старших учеников, ровесник и друг Мин Фаня, почти равный ему в силе, был обычно тихим, хотя и тошнотворно упрямым мальчишкой, никогда не смевшим нарушать мельчайших норм приличий. Сейчас он, однако, стоял на пороге Бамбукового домика, задыхаясь от волнения. Завидев учителя, он еще менее прилично схватил его за рукав, и хватка его была словно у утопающего.       — Учитель, этот ничтожный ученик примет любое наказание потом, но молю, помогите, — затараторил он, почти таща остолбеневшего от столь вопиющей наглости Шэнь Цинцю к дверям, — Мин Фань… С ним что-то не так! Он умирает!       Цинцю собирался было ударить ублюдка и даже занес руку, но, осознав его слова, так и замер, после чего первым бросился к выходу.       — Не смей меня трогать. Никогда, — бросил он практически на бегу. — Что случилось? Где он?       — В своей комнате, — Бо Шаньюн был бледен, точно призрак в свете вышедшей из-за облаков луны, он быстрым шагом следовал за учителем, и глаза его лихорадочно блестели. — А-Фань был очень нагружен в последнее время, и я попросил его отдохнуть и помедитировать, а сам взялся за его бумажную работу… Я хотел занести ему проверенные эссе, а он… он…       Мальчишка покачал головой и тихо всхлипнул, и Шэнь Цинцю, с долей раздражения заметив, что того бьет сильнейший озноб, молча скинул ему на плечи свой теплый плащ. Они достигли комнаты старшего ученика в мужском крыле общежития, и Бо Шаньюн поспешно открыл дверь, пропуская вперед.       Простенькая комната утопала в лунном свете, легонько дымились палочки благовоний в углу, окутывая пространство удушающей терпкостью гвоздики. Покой этот был бы идиллическим, если бы хозяин комнаты в настоящий момент не бился на полу, то крича от боли, то задыхаясь. Голова его, покоившаяся на коленях белого точно полотно Тао Янлина, была повернута в сторону окна, не позволяя Шэнь Цинцю сразу увидеть гримасу боли и ужаса на лице своего старшего ученика.       Вопросов было слишком много, но сейчас главное было не это: Шэнь Цинцю одним движением подхватил тело Мин Фаня, стараясь вливать как можно больше ци, чтобы стабилизировать его состояние.       — Всем выйти из комнаты — никого не впускать и ничего не трогать, — скомандовал он, стараясь не выдать собственной растерянности и страха, — никому ничего не говорить, ждать моего возвращения.       Он не стал дожидаться реакции мальчишек и рванул на Цянцао, прижимая ученика к груди и стараясь не придавать значения тому, как постепенно затихает его ноша. Он искренне старался убедить себя, что это его собственная духовная энергия хоть немного помогает ситуации.       — Идиот, — шипел он сквозь зубы, мчась сквозь ночное небо подобно огромному коршуну с добычей в когтях, и лишь мельком поглядывал в остекленевшие и полные боли глаза своего старшего ученика. — Ты последний идиот, Мин Фань.       — Выберу нового старшего ученика и буду во всем прав, — бормотал он, направляясь напрямую к главе пика Цянцао и не позволяя разбуженным его внезапным появлениям ученикам даже дотронуться до тела на его руках. — А тебя заставлю рубить дрова целыми днями вместо звереныша, если ты сейчас же не очнешься.

***

      Ему, казалось, пришлось прождать за дверями палаты целую вечность, прежде чем хмурый Му Цинфан впустил его, объявив, что жизнь его ученика вне опасности.       — Что это было? — практически с порога набросился на него Шэнь Цинцю, уже глубоко наплевавший на все формальности.       Му Цинфан жестом показал ему быть тише, кивнув на спящего Мин Фаня, а потом покачал головой, глядя на шисюна с искренней тревогой.       — У этого шиди есть предположение, шисюн, но оно тебе не понравится.       — Яд? — спросил Шэнь Цинцю без всяких обиняков, садясь у изголовья постели. Он и сам, не переставая, перебирал варианты объяснения произошедшему, пока ждал новостей от лекаря, и остановился на том же.       Му Цинфан кивнул, выглядя еще более обеспокоенным:       — Что конкретно вызвало столь опасную реакцию еще необходимо проверить, шисюн Шэнь, но у твоего мальчика явно серьезное отравление. Этот Му пока что мог бы предположить яд, что содержится в лепестках паучьей гвоздики, но где бы ученик Мин мог наткнуться на нее в наших краях?       — …гвоздики? — вскинулся Цинцю, неожиданно холодея.       Комната, окутанная лунным светом и легким сизым дымом. Осенний воздух, полный сырой свежести и пряной терпкости благовоний. Запах гвоздики. Благовония.       — Хочешь сказать, кто-то из твоих учеников решил прибегнуть к столько специфичному способу смены старшего ученика? — невесело усмехнулся Му Цинфан, прочитав общую направленность мыслей лорда Цинцзин по его лицу. — Что же, вполне в стиле их учителя.       Шэнь Цинцю бросил на него испепеляющий взгляд, но промолчал, не желая ссориться с человеком, только что спасшим жизнь его ученику.       — Их учителю это только создало дополнительных проблем, — устало вздохнул он, поправляя упавшую на лицо Мин Фаня прядь, — да и не стало бы это дурачье так рисковать.       Му Цинфан наблюдал за ним с отрешенным любопытством. Впервые за долгие десятилетия он разговаривал с шисюном, видя каждую усталую морщинку, каждую его эмоцию, не скрытую сейчас забытым в столь чрезвычайной ситуации веером.       — Что шисюн будет делать?       Шэнь Цинцю потер глаза и покачал головой, почти признавая собственное бессилие.       — А что этот шисюн может сделать? Ждать разве что. Как же этот шисюн ненавидит ждать.       Последние слова он пробормотал как-то совсем убито. Он волновался за Мин Фаня, был истощен сам, где-то на пике его ждали испуганные подростки, а в комнате его старшего ученика все еще догорали отравленные благовония. Просто чудесно.       — Он очнется ближе к утру, вряд ли раньше.       Му Цинфан встал со своего места и подошел ближе, а потом аккуратно положил руку на плечо Шэнь Цинцю.       — Этот Му приглядит за твоим учеником, шисюн. Каким бы ты ни был человеком, этот мальчик тебе дорог, и не в моих принципах делать больно через других.       Шэнь Цинцю встал и, растоптав собственную гордость, глубоко поклонился лорду Му.

***

      Когда ученики были успокоены и в строгой форме отправлены спать, а благовония потушены и доставлены на Цянцао для изучения их состава, Шэнь Цинцю тенью проскользнул в нужную палату и вернулся на свое место у изголовья. Му Цинфан лишь снова похлопал его по плечу, за что был одарен сердитым взглядом.       — Этот Му пойдет спать, шисюн, — сказал он тихо. — Мальчику понадобится хотя бы пара дней покоя, не нагружай его пока работой, ладно?       Шэнь Цинцю оставалось лишь кивнуть.       Мин Фань, вопреки прогнозу Му Цинфана, очнулся спустя всего лишь пару часов и, едва сообразив, где находится, воззрился на лорда Цинцзин с искренним ужасом.       — Учитель, — пробормотал он сорванным от криков голосом, пытаясь сесть в постели. — Этот Мин-       Он замер, когда Шэнь Цинцю с усталым вздохом остановил его и, поддерживая за плечо одной рукой, другой поднес к губам воду.       — Ученик Мин идиот и сегодня глубочайше разозлил своего учителя, — сказал он, впрочем, абсолютно спокойно, помогая лечь обратно, — и отстраняется от обязанностей старшего ученика...       Лицо Мин Фаня утратило последние краски, и он тихонько сполз под одеяло, не смея спорить с учителем, но и не понимая, чем вызвал столь резкую немилость.       — … на два дня. Тебя подменит ученик Бо, так что отдыхай.       Несчастный подросток моргнул, по привычке пытаясь определить, в каком расположении духа учитель, но у него это сейчас определенно не получалось.       — Этот ученик уже в порядке, правда. Учителю нет никакой необходимости волноваться, — смущенно пробормотал он, несмотря на сильнейшую слабость во всем теле.       — Этот учитель еще обременен остатками мозга, малец, — усмехнулся Шэнь Цинцю и легонько стукнул его по лбу на этот раз все-таки захваченным с собой веером, — так что не надо тут врать. Лучше скажи мне, откуда ты взял те благовония?       Мин Фань сначала слегка улыбнулся, а потом совсем смутился, отводя взгляд.       — Учитель ведь говорил, что не любит благовония с динсян в составе, — сказал он тихо, не смея смотреть на Шэнь Цинцю, — и разрешал оставлять их себе, если в заказе что-то путали и привозили не те. Поэтому этот ученик и посмел оставить их себе для медитации. Учитель, почему вы спрашиваете об этом?       Шэнь Цинцю очень внимательно посмотрел на него, а потом медленно провел рукой по волосам, наконец осознавая масштаб проблемы.       — То есть ты хочешь сказать, что эти благовония нам прислали непосредственно с пика Аньдин, и предназначались они изначально мне? — спросил он тихо. — Как интересно.