Этот учитель определенно не врет

      Шэнь Цинцю глубоко вдохнул прохладной вечерний воздух, терпкий от запаха цветущей кассии и прелой листвы, приправленных сладостью аромата выпечки и удушливым дымом костров, и с легким раздражением подумал, что стал, пожалуй, слишком мягок со своими личными учениками. После событий собрания Союза бессмертных и последовавшего хаоса он, казалось, банально по-человечески устал, так что раздражаться просто не было сил: история с Шан Цинхуа выжгла последние их остатки. Впрочем, и поводов особо не имелось теперь — перед глазами больше не мелькала дурная башка звереныша, а в спину не ожидался воткнутый нож от дорогого шиди.       Из-за наступившего затишья и ученики с пика Цинцзин будто бы коллективно выдохнули с облегчением. Мин Фань получил свои пару дней отдыха, и Шэнь Цинцю даже сделал вид, что не замечает заплаканные глаза Нин Инъин, как и небольшой холмик в глубине бамбуковой рощи — могилу меча, правда, без меча, поскольку осколки Чжэнъяна остались навсегда в ущелье Цзюэди.       Стоит признать, что сначала эта вольность глубочайше разозлила главу Цинцзин, но гнев его столь же быстро стих: если его маленькой Инъин так легче пережить смерть своего А-Ло, то пусть. Он часто по вечерам украдкой наблюдал за ней, но, в конце концов, принял решение не подавать виду, что знает эту ее тайну.       Идея отпустить учеников на фестиваль Середины осени пришла спонтанно и, в первую очередь, должна была обеспечить Шэнь Цинцю тихий вечер в одиночестве, но тут все та же Нин Инъин точно хищник, почуявший кровь, сыграла на его чувствах абсолютно гениально. Девочка сначала под вечер попросила учителя помочь со сложным элементом тренировки, потом мимоходом бросила, как скучает в этот праздник по семье и как хотела бы пойти в город, но только не в одиночестве, а потом будто бы внезапно спросила Цинцю, не возьмет ли он на себя эту роль, раз уж он им всем на пике фигура почти отеческая.       Шэнь Цинцю от подобной наглости растерялся настолько, что даже и не нашелся сразу с ответом, и это его погубило: не прошло и пары часов, а он уже пробивался сквозь праздную толпу, и цепкие пальчики Инъин держали его, точно он мог любой момент исчезнуть подобно бесплотному духу.       Мин Фань нашелся в компании своих товарищей и с гордостью продемонстрировал учителю выигранный в каком-то состязании сверток махуа с медом. Шэнь Цинцю с легким удовлетворением отметил, что мальчишка выглядел живее всех живых, так что его снова можно будет загрузить делами пика. Мин Фань, впрочем, вскоре засмотрелся на что-то за спиной учителя и, заранее сделав очень извиняющееся лицо, всучил лорду Цинцзин сверток сладостей, после чего поспешил вновь затеряться в веселой кутерьме фестиваля. Хватка Инъин тоже исчезла, лишив Шэнь Цинцю толики тепла, к которой он, оказывается, уже успел привыкнуть.       Вскоре причина этого странного поведения явила себя сама, в лице Юэ Цинъюаня, выплывшего из водоворота лиц и огней и немедленно подхватившего своего младшего брата под локоть. Шэнь Цинцю хотел было вырваться, прикрывшись необходимостью сопровождать учеников, но маленькие предатели безвозвратно затерялись в праздничных декорациях. Злиться на них у Шэнь Цинцю сил не было, хотя, пожалуй, стоило бы.       — Может ли этот Юэ сопроводить своего шиди этим вечером? — спросил Юэ Цинъюань, смущенно улыбаясь. Потом он удобнее перехватил локоть своего недобровольного спутника и повел в самую гущу празднования, минуя ароматную выпечку на прилавках и многочисленных торговцев, так и жаждущих завлечь столь желанных богатых господ.       — У этого шиди есть выбор?       Юэ Цинъюань вздохнул, а потом кивнул, внезапно не зная, как правильно себя вести и что говорить. Они двумя призраками плыли сквозь раннюю осеннюю тьму, и та отступала перед мягким светом многочисленных фонариков. Из питейных слышалась музыка, уличные артисты развлекали зевак.       — Чего ты добиваешься? — Шэнь Цинцю посмотрел на брата с едва скрываемым раздражением, чувствуя себя загнанным зверем в этом оглушающем карнавале красок и звуков.       — Этот Юэ всего лишь хотел, чтобы шиди Шэнь отдохнул и расслабился.       Глава школы двигался спокойно и уверенно, ведя брата к лавкам с лучшими в городке сладостями. Шэнь Цинцю демонстративно отвернулся, поняв его план и не позволяя подкупить себя столько банальным образом, и тут же прикрыл лицо, пряча пошедшие розовыми пятнами смущения щеки.       — Брат так усердно трудится на благо школы, а этот Юэ не удостоил его даже благодарности.       — Далась мне твоя благодарность! — Шэнь Цинцю снова дернулся, наконец, вырывая руку. — Что ты со мной возишься как с ребенком? Это снова твои попытки извиниться? Подлизаться? Что ты хочешь?       — На самом деле ничего, — Юэ Цинъюань пожал плечами. — Просто праздник Середины осени семейный, а ты единственная семья, которая у меня осталась.       Шэнь Цинцю замер, глядя на него со смесью презрения и глубокой боли, что гнила и мучала уже столько десятилетий, и все тело его требовало бежать, бежать и забиться в угол потемнее, свернуться колючками наружу и колоть любую руку, независимо от того, тянется ли она ударить или погладить.       — Какая я тебе семья?       Юэ Цинъюань посмотрел на него, а потом как-то сгорбился и, кивнув, отпустил его руку, не смея больше поднять глаза.       — Шиди Шэнь прав. Этот Юэ потерял право называть шиди так. Этот Юэ просит прощения и более не побеспокоит шиди в этот вечер. Этот Юэ желает шиди хорошо провести праздник Середины осени.       Холодный ветер заставил фонарики покачнуться, и одежды обоих горных лордов затрепетали. Шэнь Цинцю посмотрел на медленно удаляющегося главу школы и хотел было повернуть назад. Он знал, что может сейчас встать на меч и отправиться обратно на свой пик и провести остаток вечера за чтением или музыкой, он знал, что не обязан потакать желаниям своего брата, он знал, что ничто его не держит, и в любой другой день он бы так и сделал.       Шэнь Цинцю сжал кулаки и последовал за Юэ Цинъюанем, переступая через собственные боль, гордость и злость. Тот вздрогнул, почувствовав холодные пальцы сквозь дорогой шелк, а потом обернулся, не смея поверить.       — Будешь махуа? — Буркнул Шэнь Цинцю, не глядя на него.       Юэ Цинъюань тихо рассмеялся, а потом кивнул, доставая кусочек свернутого медового теста и разламывая его пополам.       — Неужто теперь сяо Цзю достает мне сладости? Этот Юэ дожил до удивительных времен.       За свой смех он получил локтем в ребра и закашлялся, все еще счастливо улыбаясь.       — Между прочим, этот Юэ тоже кое-что купил для тебя, — сказал он, отсмеявшись, а потом осторожно вложил в свободную руку младшего брата пару лунных пряников.       — Краденые всегда были вкуснее.       — Даже спорить не буду.       На площади начались танцы, и Юэ Цинъюань, совсем осмелев, повел своего спутника в самую их гущу. Шэнь Цинцю не успел возмутиться его действиями, как уже был подхвачен общим движением и через несколько мгновений оказался в танце с главой школы, невинно ему улыбнувшимся.       — Станцуешь со мной? А я украду тебе пряник.       Шэнь Цинцю бросил на него испепеляющий взгляд, но спорить не стал. Толпа женщин и мужчин кружилась под простую но веселую музыку, но даже откровенная фальшь не раздражала. Было неожиданно легко, и Цинцю вдруг понял, что искренне улыбается. Он поймал взгляд Юэ Цинъюаня и, неожиданно смутившись, прервал их танец.       — Пристало ли главе школы участвовать в подобных глупостях? — сказал он тихо, пряча лицо за веером.       — Может быть и нет, но пошли к реке, скоро пускать фонарики.

***

      Они стояли у самой кромки воды, глядя, как ночное небо мерцает мириадами бумажных фонариков, устремившихся к небесам и отражающихся в мирной глади темных вод. Шэнь Цинцю посмотрел на главу школы, и понял, что тот все это время смотрел вовсе не на фонари.       — Чего? — спросил глава Цинцзин, отводя глаза.       Юэ Цинъюань лишь покачал головой, а потом вложил в его ладони еще один лунный пряник. Краденый.