Этот учитель определенно не врет

      Шан Цинхуа шепотом выругался, в сотый раз спотыкаясь о корни в холодном сыром тумане леса, а потом, наконец, тяжело опустился на поваленную корягу. Шэнь Цинцю в тот же момент в третий за эту ночь раз полетел в ближайшие кусты спиной вперед от удара скорпионовидного медведя, и Шан Цинхуа поморщился, представляя, какие новые грани своего мерзкого характера явит его шисюн по пути на постоялый двор, когда эта охота закончится. Вмешиваться в бой он, впрочем, не спешил: во-первых, это вообще-то не его работа, Шан Цинхуа здесь исключительно технического содействия ради, да и то абсолютно формально. Во-вторых, учитывая все еще срастающиеся после последнего избиения кости, помочь он особо и не мог, воин из него сейчас был еще более посредственный, чем обычно. В-третьих, его вообще-то звали отдыхать, а не работать, вот он и отдыхает по мере сил. Эх, дынных семечек бы, право слово.       Часть про отдых, впрочем, изначально была тем еще обманом, думал Шан Цинхуа, наблюдая, как шисюн Шэнь управляющим жестом послал меч в несчастную тварь, наконец, пробивая ее слабое место под грудиной — на отдых и восстановление эти их ночные прогулки по лесам определенно не тянули.       — Тащи свою задницу сюда, — крикнул Шэнь Цинцю, брезгливо вытирая Сюя о шкуру поверженного медведя, и даже не удосужившись обернуться на своего недобровольного спутника, — свет нужен, гуй бы его побрал!       Шан Цинхуа закатил глаза, но все-таки послушался, прихрамывая поближе с тяжелым фонарем наперевес. За последние пару дней Шэнь Цинцю совсем отбросил холодную формальность в их общении и теперь отводил душу в полную силу, не стесняясь в выражениях.       — Ближе! И не дергай так!       Шэнь Цинцю с тошнотворным хлюпающим звуком вспорол брюхо твари и принялся за извлечение того, что, как подозревал Шан Цинхуа, могло быть впоследствии полезными компонентами каких-либо лекарств. Тени от фонаря зловеще плясали по небольшой поляне, заставляя невольно ежится.       — Не дергай, я сказал, — наконец повернулся к нему Шэнь Цинцю: его лицо было все в брызгах крови, она же обильно стекала по пальцам, — я и так не вижу ни черта. Ты мне тут помогать пришел или как?       Шан Цинхуа пододвинулся поближе, чувствуя, как раздражение вскипает и в нем.       — Так чего ж ты не взял что-то поярче обычного фонаря?       — А кто разбил все наши ночные жемчужины, шиди?       Справедливости ради, за тот случай Шан Цинхуа ответственность нес как минимум в равной доли, но признавать это сейчас было стратегически неверным решением. На выезде из Цанцюн повозку вел Шан Цинхуа, как бы оправдывая свое участие в небольшом путешествии лорда Цинцзин, вот только на тот момент он сам едва мог держаться на ногах, а очередные нанесенные молодым господином Мобэй раны не были вовремя обработаны и воспалились. На самом деле, это сам Шэнь Цинцю просчитался, позволив своему вознице отвечать за их общую безопасность в дороге в таком состоянии, и тот факт, что медленно проигрывающий лихорадке Шан Цинхуа таки потерял контроль над лошадьми на одном из крутых поворотов, был абсолютно не удивителен.       Повозку они, конечно, еле-еле из оврага вытянули, и даже лошади практически не пострадали, вот только такие хрупкие артефакты как ночные жемчужины столь бурной встряски не пережили. Впрочем, как и тот пугающе обширный запас сервизов, который по неизвестным причинам таскал за собой Шэнь Цинцю.       Шан Цинхуа, получив свое место внутри довольно потрепанной повозки, а не на козлах, задумался тогда, не из-за этих ли проклятых сервизов шисюн на него на самом деле так взъелся.       Закупить ночных жемчужин так случай и не выпал, а потому приходилось обходиться обычным фонарем, что вызывало достаточно новых поводов для обоюдного недовольства.       Шэнь Цинцю раздраженно вздохнул, обтирая окровавленные руки об одежды — те все равно уже были невозвратно испорчены, а потом потянулся за тонким угольным бруском и небольшим собранием свитков с набросками, где оставались еще пустые листы.       — Шисюн серьезно собирается рисовать прям здесь?!       Шэнь Цинцю промолчал, разве что сердито стрельнул в своего спутника взглядом. Шан Цинхуа с нескрываемым любопытством уставился ему через плечо, наблюдая, как в тусклом свете фонаря на тонкой бумаге появляются грубоватые, но от того не менее детальные наброски скорпионовидного медведя: отпечатки его лап, точная форма жала на длинном чешуйчатом хвосте. Шэнь Цинцю хмурился, прикусив губу и стараясь как можно точнее передать все особенности строения поверженного чудища.       Порыв холодного ветра заставил обоих поежиться, даже если бы оба горных лорда никогда не сознались в этом маленьком проявлении слабости. Шан Цинхуа старался не дать руке дрожать от усталости, пока Шэнь Цинцю работал, но его терпение заканчивалось. В ночной тьме вдруг закружились первые тонкие снежинки, и лорд Аньдин замер, стараясь не дать невовремя рвущимся ассоциациям окончательно испортить эту ночь. Нет, это вовсе не его господин явился за ним. Нет, он сам все еще в Царстве людей, далеко-далеко от Ледяных пустошей. Нет, не нужно готовиться к новой боли.       Шэнь Цинцю обернулся, будто почувствовав, как напрягся стоявший за его спиной спутник, а потом тихо выругался, заметив, что первый снег тает на рисовой бумаге, заставляя рисунок расплываться. Он поспешно убрал свитки в рукав-цянькун и встал, хмуро поглядывая на Шан Цинхуа.       — Возвращаемся, шиди, работать здесь невозможно.       Из-за облаков вышла полная луна и серебром блеснула в таящих снежинках, что теперь покоились на волосах и ресницах лорда Цинцзин.       Они шли молча, как это обычно и бывало. Шан Цинхуа с неудовольствием отметил, что снегопад только усиливался. Хорошо, что хотя бы труп чудовища им тащить с собой не понадобилось.

***

      Шэнь Цинцю разочарованно вздохнул, глядя на снежный вихрь за окном. Было уже почти утро, и те часы, что он провел в своей гостиничной комнате за прорисовкой скорпионовидного медведя для бестиария вместо сна давали о себе знать. Теперь не было ни ночи без кошмаров, будто что-то в его подсознании нашло то глубокое и болящее и теперь терзало в свое удовольствие.       Он не спал вовсе уже больше трех недель, и ночные охоты были во всяком случае лучше неприкаянного брождения по пику. Завтра, а точнее уже сегодня, они должны были ехать дальше на восток, следующим по плану был хищный десятикрылый журавль, и, судя по недавнему опыту, Шэнь Цинцю снова светило самому сидеть на козлах, теперь еще и в этот проклятый снег.       Он почти закончил свои наброски и записи, когда в дверь осторожно поскреблись.       — Шисюн Шэнь? — послышалось извне, и Шэнь Цинцю испытал сильнейшее желание промолчать, притворившись спящим. Впрочем, свет, лившийся в коридор из-под его двери, явно свидетельствовал об обратном.       Шэнь Цинцю нехотя поднялся, по пути разминая изрядно затекшую спину, и открыл дверь, недовольно взирая на незваного гостя.       — Чего тебе? — спросил он, скрестив руки на груди и презрительно оглядывая Шан Цинхуа с ног до головы. Выглядел тот все еще неважно: то ли способности тела этого человека по регенерации не сильно превышали его собственные, то ли в этот раз ему действительно сильно досталось.       — Может ли этот Шан одолжить одну из жаровен?       В комнате лорда Шэня было уже действительно натоплено не хуже, чем в иных банях, и все же это не спасало от пронизывающего холода, что будто бы навсегда въелся в кости.       — Не может, — отрезал Шэнь Цинцю и потянулся, чтобы захлопнуть дверь перед носом своего шиди.       Шан Цинхуа в последний момент просунул ногу, не давая двери захлопнуться. Он посмотрел на хозяина комнаты как-то слишком уж устало, не являя ни страха, ни уважения.       — Шисюн Шэнь решил вообще не спать?       — Дело ли это шиди Шана?       Тот пожал плечами, явно не собираясь уходить:       — Пока мы путешествуем вместе, а часть с ночной охотой на шисюне, этому Шану не остается ничего, кроме как полагаться на шисюна.       — Боишься, что я не совладаю с какой-нибудь тварью? — холодно хохотнул Шэнь Цинцю. — Так тебе ж лучше, крысеныш. Избавишься от единственного, кто знает твой маленький гнилой секретик, разве не так?       Шан Цинхуа осторожно дотронулся до края двери, словно бы стремясь не вспугнуть дикого зверька.       — Шисюн, пусти меня. В моей комнате правда холодно, и мне правда сложно поддерживать тепло тела в нынешнем состоянии, — сказал он тихо. — Раз ты все равно не спишь, позволь хоть помедитировать в углу. Мне этой ночью тоже не спится, только и всего.       Шэнь Цинцю нехотя посторонился.       — Одно слово из твоего рта, и можешь ночевать хоть на улице.       Шан Цинхуа опустился в позу для медитации на тонкой циновку у одной из стен, но глаза так и не прикрыл, с любопытством наблюдая, как Шэнь Цинцю вернулся за стол, наспех оборудованный под рабочее место. Шэнь Цинцю едва заметно поежился, спиной чувствуя чужой взгляд. О своем решении он успел пожалеть уже тысячу раз — буквально все его естество кричало об опасности, о мужчине в его комнате, о враге, что может в любой момент нанести удар.       Тот самый враг сидел молча, как от него и требовалось.       Шэнь Цинцю сложил кисти и обернул зеленой шелковой лентой свитки. Потрескивали жаровни. За окном все так же падал снег, до рассвета оставалось не так долго.       — Ну, чего шиди действительно надо? — сдался, наконец, Шэнь Цинцю.       — На самом деле, правда ничего. Этот шиди не очень-то любит снег. Хотелось иметь как можно меньше воспоминаний о Ледяном дворце, — тут Шан Цинхуа как-то невесело усмехнулся, — шисюн с этим местом едва ли совместим, вот и все. Ты-то чего не спишь?       Шэнь Цинцю немного расслабился.       — У всех у нас есть свои Ледяные дворцы, — сказал он тихо, пристально глядя Шан Цинхуа в глаза, — и иногда в них невозможно не возвращаться каждую ночь.       — Сколько ты так уже не спишь?       — Этот Шэнь не считает.       Шан Цинхуа едва заметно нахмурился, привставая:       — Слушай, а как же медитации?       Шэнь Цинцю пожал плечами, не видя смысла врать:       — Последний раз, когда этот Шэнь полноценно медитировал, из медитации он вышел с мертвым телом на руках.       Шан Цинхуа тихо присвистнул, склоняя голову.       — Так ты правда не нарочно?       — Какая разница?       Они неловко замолчали, а потом Шан Цинхуа с легкой гримасой боли поднялся, приближаясь к своему шисюну.       — Что, если бы ты вошел в медитацию под присмотром другого человека? Я не говорю о сне, так ты все еще останешься в контроле… но тебе правда стоило бы восполнить силы.       — И из всех людей этот Шэнь должен доверять тебе?       — Как будто есть кто-то, кому ты бы вообще мог доверять. Я хотя бы рядом и смею предлагать это. Разве не будет обидно погибнуть от когтей какой-нибудь зверюги по неосмотрительности просто из-за собственного истощения?       — Какой шиди Шан, однако, внимательный, — не смог удержаться от колкости Шэнь Цинцю, — а тебе-то от этого какая выгода?       Шан Цинхуа позволил легкой улыбке тронуть бескровные губы:       — Теплая комната и приятная компания, разумеется.       Шэнь Цинцю фыркнул, пряча неожиданный для него самого смех, а потом вдруг кивнул, опускаясь в позу лотоса.       — А знаешь, шиди, будь по-твоему. Этот Шэнь устал и надеется, что коли уж ты решишь воспользоваться его доверчивостью, то одним ударом сможешь все закончить. Лучше сноси сразу голову, а то мимо сердца можешь и промазать.       Шан Цинхуа моргнул в изумлении, а потом вновь опустился рядом. Он понимал, что любое прикосновение сейчас нарушит то хрупкое перемирие, что устоялось между ними двумя, а потому просто сидел рядом, наблюдая за этим странным сломанным человеком.       Шэнь Цинцю нахмурился, а потом открыл глаза, вздохнув с раздражением:       — Не работает. Не могу сосредоточиться. Кажется… кажется, что камни крошатся. Кажется, что кто-то вдали рушит стены мечом.       — Попробуй еще раз, шисюн, — сказал вдруг Шан Цинхуа неожиданно мягко, — у этого шиди есть идея.       И он начал говорить, тихо, чтоб не сбивать концентрацию Шэнь Цинцю, а лишь стремясь дать тому другие звуки, не те, что преследовали его уже многие месяцы. Он рассказывал истории из ученических дней и предания, что слышал от собственной давно забытой матушки. Он пересказывал книги, что прочел когда-то, и размышлял о тех, что никогда не были написаны. Он говорил, пока горло не пересохло, но и тогда продолжил, пусть голос его и срывался на хриплый шепот.       Он знал, что какая-то часть разума Шэнь Цинцю все еще слышала его, и это чувствовалось так странно — впервые у него была возможность быть тем, кто говорит, и кого слушают.       Он рассказывал рождающиеся на ходу истории о смелых заклинателях и прекрасных богинях и о добре, что всегда побеждало, и Шэнь Цинцю, наверное, немного слушал. По крайней мере, Шан Цинхуа хотелось верить в это.

***

      Они отправились в путь лишь после обеда, и Шэнь Цинцю давно не чувствовал себя настолько отдохнувшим. Он обреченно сел на козлы и с удивлением воззрился на Шан Цинхуа, который опустился на скамью рядом с ним, протягивая мешочек с паровыми булочками и теплое одеяло. Сам Цинхуа кутался в такое же, и выглядел, скорее, как кочан капусты, нежели чем как благородный заклинатель и лорд одной из вершин Цанцюн.       Шэнь Цинцю спрятал маленькую улыбку за веером и подвинулся, позволяя шиди присоединиться.       — Чувствуешь себя лучше? — спросили они хором, когда повозка выехала за пределы деревни, название которой не запомнил ни один из них.       Шэнь Цинцю пожал плечами, а потом усмехнулся, следя за мерной рысью лошадей.       — Шиди Шану следовало стать писателем, — бросил он, как бы невзначай.       Шан Цинхуа тихо хихикнул, жуя одну из булочек.       — Может, в другой жизни я бы им и стал. И никаких тебе обязанностей горного лорда, никакой политики…       Шэнь Цинцю поглядел на него с едва заметным любопытством:       — Никогда не думал сбежать от этого всего?       — А как же. Ненавижу Цанцюн. Ненавижу весь Цзянху, если уж совсем честно.       Шэнь Цинцю кивнул и тоже потянулся за булочкой.       — Высокомерные ублюдки.       — Будто мы с тобой лучше.       Снег прятал придорожную грязь, и весь мир казался каким-то слегка сказочным, избавленным от всякой гнили и разложения. Шэнь Цинцю вдохнул морозный воздух и позволил себе пока остаться в этой иллюзии. Пусть хотя бы на это мгновение жизнь не будет невыносимой.