Этот учитель определенно не врет

      Шэнь Цинцю вышел из Бамбукового домика, будто все еще оглушенный и ослепленный неимоверной силы взрывом. Казалось, прошла вечность, пока он старательно собирал свое самообладание по осколкам, возвращая объятому паникой рабу вид грозного горного лорда, но вот он мог вновь держать лицо, и мир вновь склонялся перед ним.       Он оправил одежды, омыл кровь с рук и позволил мраку позднего зимнего вечера поглотить его. Снег вскоре сединой лег на его волосы, — он как-то не подумал взять с собой зонт — и Шэнь Цинцю даже не обратил на это внимания. Следы от его шагов темными ранами уродовали всю эту похоронную белизну, и он с великодушным смирением позволял ледяному ветру костром обжигать легкие раз за разом, пока совсем не перестало быть больно.       Мыслей не было. Страх сменился тупым ноющим отчаянием, и планы не шли. Шэнь Цинцю знал, что стоит разобрать проблему на много мелких задач, и все вновь станет иметь смысл, но именно на это волевое усилие его и не хватало. Зачем было думать, зачем было что-то придумывать, если никакие его усилия всё равно не помогут, стоит зверенышу выжить в затеянной им самим грызне и прийти по душу старого обидчика.       Снег все падал, и Шэнь Цинцю невольно вспомнил, как в детстве они — тогда их, уличных оборванцев, еще было пятеро — нашли уже слегка покрытого инистой коркой местного пьяницу и как деловито растаскивали его заледеневшие пожитки без всякого сожаления, пока Си-цзе, на правах самой старшей, поучала, что так будет со всеми, кто спит на улице в такой холод.       Маленький сяо Цзю тогда, нахлобучивая воняющие застарелой мочей и не по размеру огромные сапоги, выцарапанные с боем у сяо Ба, надолго с завистью запомнил то умиротворение, что навеки застыло на посиневшем лице покойника. Он потом частенько зимними ночами думал выйти под снег и остаться, и никогда больше не плакать от голода, никогда больше не бояться и не злиться.       Потом Си-цзе умерла, а через месяц после нее почти одновременно ушли сяо Ба и мэй-мэй Ши — удивительно, что это не произошло раньше: совсем маленьким детям трудно было долго продержаться в таких условиях. И сяо Цзю, глядя, какой потерянной тенью стал его Ци-гэ, теперь самый старший и уже не уберегший двух своих малышей, наивно пообещал себе, что не бросит этого дурака, что бы ни пришлось перетерпеть.       Взрослый Шэнь Цинцю от этой глупой детской клятвы был свободен, и сейчас, глядя на зарождающуюся метель, он опустился на скамью на самом живописном склоне своего пика и прикрыл глаза, стараясь не думать о пронизывающем холоде.       Сколько ему оставалось? Лет семь максимум? Небесному демону не составит труда подчинить себе всех остальных тварей, да и кто сказал, что зверенышу не надоест его маленький завоевательный поход, и он не придет мстить еще раньше?       Если всему на этом пике, если не во всем Царстве людей, оставалось существовать меньше десятилетия, то что вообще еще имело смысл?       Ему вовсе незачем было оставаться. Юэ Цинъюаню он уже давным-давно не нужен: глава Юэ продолжал цепляться за то, что давно умерло, как, наверное, ребенок, взрослея, тянет за собой из ностальгии старую игрушку, пока однажды не забывает о ней навсегда. Шэнь Цинцю, правда, игрушек никогда не имел, а потому мог лишь предполагать верность такого сравнения.       Школе тоже без него станет только лучше. Вряд ли это спасет ее в будущем, но сколько-то лет без всеми презираемого лорда Цинцзин — это хотя бы достойный прощальный подарок.       Шэнь Цинцю с неожиданной для самого себя, почти отцовской гордостью подумал, что Мин Фань уже готов взять на себя бразды правления в полном объеме: он и так выполняет почти всю работу вместо своего учителя. Он справится, а потом все равно уже будет поздно.       Надо только успеть дать мальчишке имя, только так это будет честно. Он мог бы выбрать спасти своего старшего ученика, найти причину и отослать его подальше, может, посоветовать в качестве советника кому-нибудь из знати… Но нет. Шэнь Цинцю достаточно долго растил этого щенка чтоб понимать: Мин Фань скорее с честью примет любую смерть в роли преемника горного лорда, за это Шэнь Цинцю его и уважал.       Другие горные лорды еще не успели дать своим старшим ученикам имена, обозначающие принадлежность тех к следующему поколению — это и не удивительно, едва ли кто-то из его боевых братьев и сестер будет готов вознестись в ближайшие года, так зачем давать надежду своим оболтусам, вдруг в это время найдется кто-то получше.       Шэнь Цинцю, стоило признать, тоже медлил, хотя и по другой причине: голодные псы самые злые, и стоит дать мальчишке что-то кроме постоянного риска потерять свою позицию, как тот расслабится и перестанет рвать чужие глотки, лишь бы сохранить расположение учителя.       Он видел, как Мин Фань потихоньку ломает себя и учится ломать других, и ждал, ждал, где же будет точка невозврата. Эта его маленькая забава длилась годами, и чем дальше, тем больше Шэнь Цинцю убеждался, что в своем преемнике он не ошибся.       Только вот теперь время на забавы утекало сквозь пальцы.       Шэнь Цинцю тяжело поднялся, отряхивая снег с плаща, и в задумчивости двинулся вглубь бамбуковой рощи.       Наверное, это трусость. Ему бы сейчас отправиться к Юэ Цинъюаню, ему бы писать письма во все заклинательские секты, ему бы делать хоть что-то, что помогло бы искоренить опасность на корню. Он бы, наверное, даже что-то придумал и даже смог бы убедить себя, что еще существует какой-то шанс остановить грядущее.       Снег скрипел под его ногами, где-то вдалеке вспорхнула птица, ветер выл, точно мать, хоронящая дитя.       Зачем трепыхаться, зачем все эти тараканьи бега? Если звереныш подохнет где-то по пути, никакая помощь не понадобится, а если нет… Некому уже станет в ней нуждаться.       Иронично. Он так долго ненавидел секту Цанцюн, и он же взрастил то, что могло сжечь ее в пепел и втоптать в снега, а теперь трусливо поджимал хвост вместо того, чтоб первым взойти на этот костер ненависти с расправленными плечами. Да и вообще, стоило, наверное, принять смерть, как пристало горному лорду. Забавно все же получалось: сам он убил сначала своего господина, а потом и первого учителя, и вот он воплотил их обоих. Единственным справедливым финалом здесь станет тот, в котором он разделит и участь их обоих. С другой стороны, никто в этом мире не заслуживает своей справедливости, так с чего позволить ненавистному зверенышу получить свое?       Все это время Шэнь Цинцю держала злость. Если грести вопреки потоку, то вперед не продвинешься, но и не утонешь, и вот он трепыхался в этих гнилых водах слишком уж долго. Он устал. Не было больше злости, нечего было достигать, некому что-то доказывать. Раньше он был готов идти по головам лишь бы оказаться для гребаного «Юэ-ци» кем-то достойным большего, чем притворная забота, лишь бы доказать всем этим благородным ублюдкам, что они лишь грязь под его сапогом, лишь бы плюнуть в лицо всему этому миру. Теперь пришло осознание, что глупости это все и пустое ребячество. Всем плевать. Всем всегда было плевать.       Ничто, в общем-то, не имело больше значения. Давно уже не имело. Шан Цинхуа пусть со своим дерьмом разбирается сам: раз уж ввязался, так не Шэнь Цинцю его спасать. Можно было напоследок разоблачить его просто развлечения ради, но нет, гуй с ним, пусть еще подергается.       Он мог бы и сам изготовить достаточно сильное средство, но не хотелось, — думал он, пока прогулка продолжалась, — он знал хорошую лавку, что рядом с ивовой беседкой. Он сам однажды занес местному аптекарю рецепт действенного средства, что могло спровоцировать выкидыш, а потому мог рассчитывать на встречную услугу, мало ли, зачем коварному лорду Цинзцин яд.       Когда решение было принято, на губах Шэнь Цинцю расцвела почти умиротворенная улыбка, пока он брел через разыгравшуюся метель, не стремясь избежать колючих льдинок. Он заслужил покой, и будь что будет.

***

      Он не помнил, сколько времени провел так, без эмоций и сожалений. Он обходил почти всю восточную часть своего пика и с какой-то смутной тоской задумался вдруг, что пусть сам он и уйдет, все же будет глубоко неправильно, что вот еще сколько-то лет, и, вероятно, навеки уничтожены эти тихие дорожки, которые до него прошла не одна сотня лордов Цинцзина, что не останется, быть может, и этой бамбуковой рощи, где учитель когда-то вечерами помогала ему овладевать своими эмоциями, а потом осторожно обнимала, пока он злился на всю боль этого мира. Он будто бы своими руками, точно гниль, точно какая-то зараза, уничтожал то немногое прекрасное, что существовало до него.       Уже собираясь возвращаться в Бамбуковый домик. Он шел по густо заснеженной дороге, каждый поворот которой навеки уже остался в мышечной памяти, когда его сапог неловко зацепился за что-то твердое, и явно не находящееся на своем месте — Шэнь Цинцю запомнил бы препятствие, будь оно там всегда.       Эта маленькая нелепость выдернула его из водоворота мыслей, и он, вопреки тому, как поступил бы обычно, наклонился расчистить снег. Это были камни. Горка маленьких насыпанных друг на друга камешков, которая поднималась выше чуть ближе к краю дороги. Шэнь Цинцю недоуменно моргнул пару раз, а потом понял, что видит перед собой: это была импровизированная могила.       Он помнил, что все те месяцы назад сразу после, после собрания Союза бессмертных, Нин Инъин горько оплакивала своего питомца, и он знал о существовании этого жалкого холмика, куда она иногда таскала цветы. Запрещать ей это не имело смысла, как бы ни злила лорда Цинцзин эта могилка, и он предпочел просто забыть, но сейчас…       Когда в низкий овраг метким пинком полетели первые камни, их стук показался Шэнь Цинцю лучше любой музыки. Он втаптывал и сбрасывал эти напоминания о ненавистном звереныше, эту ложь, эту глупую чужую скорбь по тому, кто еще придет за ними всеми с огнем и мечом.       Он не использовал духовную энергию, и удары по примерзшим камнями отзывались болью в ноге, но Шэнь Цинцю было плевать. Он успокоился лишь, когда не осталось ни одного камня, ни одного следа, ни одного напоминания о Ло Бинхэ. Откинув с лица выбившуюся прядь, он устремился в Бамбуковый домик с новой целью. Нет, от своего плана он не отказался, но на то время еще было. Сейчас он должен был преподать одному человеку свой самый искренний урок.

***

      Девичья фигурка неловко поскользнулась и покатилась вниз по небольшому склону. Даже с вершины было слышно, как отчаянно она всхлипывала, пока поднималась на локтях, а позже вставала и карабкалась обратно. Она пыталась отдышаться, но безуспешно, и была вынуждена продолжить бежать, все чаще спотыкаясь и уже практически пошатываясь.       Это жалкое зрелище было будто бы совсем недостойным торжественной атмосферы, что царила в безмолвной ночи на Цинцзине, освещенном лишь несколькими фонарями. Не сгорела и половина палочки благовоний, как девочка вновь рухнула с едва слышным скулежом и, наконец, оглянулась, размазывая по опухшему от плача лицу леденеющие на морозе слезы.       — Пожалуйста! Пожалуйста, учитель, я… эта… эта недостойная… — она задыхалась от слез, уже даже не пытаясь подняться, вся ее легкая ученическая форма вымокла от снега.       Из снежного тумана грациозно вынырнула фигура в длинном теплом плаще и остановилась, не желая приблизиться.       — И это все, что ученица Нин может?       Девушка вновь втянула в себя морозный воздух и шмыгнула носом, неистово тряся головой. Слезы и одышка душили ее, не давая ответить достойно.       — Этот учитель разочарован.       Шэнь Цинцю отвернулся и, казалось, собирался уйти, когда Нин Инъин наконец нашла в себе силы воскликнуть:       — Подождите! Подождите, учитель!       Он остановился, не поворачиваясь и не желая встречаться с ней взглядом.       Девушка поднялась на ноги и поспешила за своим учителем, заметно прихрамывая.       — Учитель!       Он, наконец, обернулся. Шэнь Цинцю в тусклом свете казался совсем бесплотным, точно дух или призрак, лицо его не выражало ничего, кроме легкой брезгливости.       Этой ночью учитель буквально выдернул Нин Инъин из кровати в женском общежитии, не дав даже времени полноценно одеться. В нем и учителя-то было бы сложно узнать, если б Инъин не видела много раз, как может это красивое властное лицо всего за пару мгновений превратиться в восковую маску гнева, но никогда еще этот гнев не был устремлен на нее.       Он ничего не объяснял, только вытолкнул на мороз и сказал бежать вокруг всего пика Цинцзин. Вопросов, серьезен ли он, задавать не приходилось, и Инъин послушно побежала. Сначала ее духовная основа позволяла ей сохранять тепло, но вместе с бегом это требовало слишком много сил, и вскоре она начала замерзать. Учитель это явно понимал, и Нин Инъин впервые с ужасом увидела, что ему плевать.       — В чем дело, ученица Нин? — спросил он теперь непринужденно, словно не замечая плачевное состояние стоящей перед ним девушки.       — Эта… Эта ученица… — ее рыдания только усиливались, приближались к полномасштабной истерике. — Эта ученица больше не может! Я… Я устала! И все болит! Учитель… Учитель, почему?       — Ученица Нин должна меньше задумываться о мотивах этого учителя, а больше внимания уделять собственным, — отрезал он, вновь отворачиваясь.       — Пожалуйста…       — Еще три круга вокруг всего пика, и ты свободна до завтра.       Иньин вздрогнула, ее губы зашевелились в бессвязном шепоте. Было видно, как сильно ее трясет от промозглого ветра и усталости.       — Учитель, — собралась с силами она, — эта недостойная ученица поняла, что учитель злится из-за могилы меча. Поняла! Эта ученица видела, что ее больше нет, пока бежала. Только… только, пожалуйста…       Он не удостоил ее даже взглядом и двинулся прочь, в Бамбуковый домик.       — Ло-шиди заслуживает хотя бы небольшой памяти!       Она прокричала это в метель, не зная, были ли ее слова услышаны. В любом случае, ответом ей было лишь молчание.