Этот учитель определенно не врет

      На то, чтоб поползли первые слухи, понадобилось не больше месяца.         — Интересно, куда это сестрица Инъин уходит ночами, — шепнула как-то одна из старших учениц Лян Юньхуа своей шимэй Сун Чжинань, пока они грели озябшие после стирки руки у кухонного очага.         — …а потом, она совсем-совсем рано утром в комнату прошмыгнула, вот точно клянусь! И вся растрепанная такая, румяная… Да ты посмотри на нее, на ногах едва держится, — бледная и стройная как ива Мэй Юймин залилась краской, а потом, заметив приближающегося учителя, так и отскочила от собеседника, вновь принимая боевую стойку и продолжая тренировку.         — … вот я ее и спрашиваю, почему конги не готова, а она — «проспала, извини, шисюн», и глазами своими хлопает! Ну что за дела, а? Шимэй она, конечно, шимэй, но и совесть иметь надобно. — Бо Шаньюн устало потер глаза, — а наказали за испорченный завтрак меня, ты представляешь?       — Что-то Инъин в последнее время совсем разленилась, а учитель будто бы и не замечает…       — Вот они, любимчики. Я слышал, она у него до самой ночи остается, небось уже какие-нибудь тайные знания освоила.       — Тайные знания, как же. Да такие тайные знания любая девица из весеннего дома за пару серебряных откроет.       — Да не может быть…         Еще пара недель ушла на то, чтоб слухи закрепились и пополнились новыми деталями.         — Да говорю вам, я пробрался в библиотеку в час тигра, забыл там кисти, и не хотел утром опаздывать из-за такой глупости, а там свет и голоса, и знаешь, чьи? Вот то-то же. О чем говорили не слышал, но там точно был учитель! А потом девчонка какая-то плакала.. навзрыд так.       — И что?       — А вот что: видали, какие у Инъин глаза заплаканные? Неужели маленькая любимица не такая уж и любимица?       — Но учитель-то, учитель… Давно не видела его таким злым!       — Она испортила свиток, не удивительно.       — Но когда это вы видели, чтоб девочек, да в стойку на руках?       — Не переживай, мэймэй, тебя это не затронет. Как минимум, пока не дашь тобой попользоваться.       — Ты же не хочешь сказать…?         — Вы слышали, кстати, что не все девицы на Циньцзине еще девицы? Мне знакомая оттуда рассказывала, что одна из ее младшеньких… — стайка учениц Сяньшу смущенно захихикала, оглядываясь по сторонам точно пугливые птички, — … и вы только подумайте, с собственным учителем!       — А кто удивлен? Всегда догадывалась, что эта тварь домогается своих учениц, но чтоб кто-то добровольно…

***

      Нин Инъин слухи тоже не обошли стороной. Каждый день она старательно улыбалась своим боевым братьям и сестрам как ни бывало, и улыбка со временем примерзла к ее губам, а каждую ночь она размазывала по щекам горячие злые слезы над очередным издевательским заданием учителя, и все светлое и доброе в ней будто бы обратилось льдом и пеплом.       Сначала учитель еще пытался находить, к чему придраться — будь то недостаточно идеально заваренный чай или коряво выведенный иероглиф в свитке, но чем больше времени проходило, тем очевиднее становилось, что все эти причины уже ни к чему.       Нин Инъин научилась заваривать чай идеально настолько, что даже да-шисюн просил у нее советы. Нин Инъин прописывала одни и те же строки, пока запястье не сводило судорогой, и даже тогда, глядя на идеальные линии, прикусывала губу, чтоб не разреветься, видя лишь уродство.       Она теперь старалась на каждом занятии, на каждой тренировке, как никогда раньше, но все было не то — ее руки дрожали независимо от того, сжимали они меч или кисть, и она ошибалась снова и снова, и учитель кричал, кричал при всех, и это было больнее любых наказаний. Учитель просто срывал свою злость, и перед этим очевидным, как мир фактом, разбивались все ее попытки хоть как-то исправиться в его глазах.       Бегать круги вокруг пика, как выяснилось, было не худшим из наказаний — со временем она даже почти привыкла, да и ближе к весне стало легче. Один раз она, правда, ошиблась и, пролетев по льду, здорово расшибла колени. Тогда, будто бы сжалившись, учитель назначил ей другое задание, на этот раз в библиотеке. Кто ж знал, что переписывать весь отдел манускриптов о ядах, все еще стоя на коленях, будет пыткой похуже: когда ранним утром она с трудом поднялась на ноги и поспешила на занятия, на полу остались бурые пятна.       Ночи в библиотеке оставляли ее едва ли в состоянии держать веки открытыми днем. В те редкие дни, когда учителю было не до нее, она еле просыпалась, но каждую такую ночь ее мучали кошмары. К весне в библиотеке были полностью обновлены секции о ядовитых растениях, о демонических тварях, о государственном управлении и об основах медицины.       Нин Инъин становилась все более дерганой и почти разучилась смеяться. Завязки на ее свитках в последнее время всегда рвались, а цинь доставался самый старый и фальшивый. Раз за разом она находила свою ученическую форму или простыни выброшенными и втоптанными в талую весеннюю грязь, раз за разом на тренировках ей подставляли подножки, а на кухне ей приходило быть особенно осторожной, чтоб никто из других учеников не испортил приготовленную ею еду.       Со временем даже находиться в женском общежитии стало невозможно, и она уже была почти рада постоянно множащимся наказаниям, лишь бы не пересекаться ни с кем из учеников.       Нин Инъин, с детства не знавшая чужого презрения, даже не понимала, как реагировать. Каждая ее ошибка вызывала смешки и злые перешептывания, и да, сначала она, как когда-то учила мать, старалась улыбаться и делать вид, что ничего не замечает, но это совсем не помогало. Кто-то постарше изумился бы, как быстро всеобщая любимица стала самой легкой  мишенью для плевков, но она только часами рыдала, забившись в угол старого сарая с дровами, и от слез не становилось легче.

***

      Земля, наконец ставшая мягкой, холмиками ложилась под руками претендентов на статус новых учеников секты Цанцюн. Пахло скошенной травой, а легкий, еще по-весеннему холодный ветерок разносил по округе тихие шепотки и стук лопат.       Личным ученикам полагалось присутствовать на процедуре отбора, и Нин Инъин с детства такие дни обожала. Тогда она с утра спешила в Бамбуковый домик под любым предлогом, и учитель эти ее хитрости явно давно раскусил, но все же не выгонял. Каждый год накануне этого дня он был каким-то особенно колючим, и ученики перешептывались, что за тварь его морочит, но только маленькая Нин Инъин знала, что в ее присутствии он делался другим, просто человеком, усталым и печальным. Это была их маленькая традиция: она приносила ему чай и какие-нибудь простые сладости и болтала обо всем на свете, только бы приподнять ему настроение, а учитель Шэнь заплетал ей косы, слушал, каких младших учеников она бы хотела и только молча качал головой.       Эти утренние моменты были такими теплыми и незнакомо семейными, что Нин Инъин потом весь день могла улыбаться, легонько прикасаясь к вплетенным учителем лентам: прическу он делал ее обычную, но из-под его руки она казалась самой-самой красивой на свете. Нин Инъин всегда стояла по его левое плечо и постоянно дергала за рукав: «учитель, а как вам вон та девочка?», «а вон тот? ну вы посмотрите, как бодро копает!», и все знали, что ей это дозволено.       Сейчас Нин Инъин ежилась от холода, стоя рядом с Шэнь Цинцю, и старалась по возможности казаться меньше и незаметнее, наблюдая за давно всем приевшемся зрелищем.       — Что, ученица Нин, больше не хочется тебе ручного шиди? — он обернулся к ней, не изменившись в лице. — Может, еще какую пакость к нам на пик выпросишь?       Нин Инъин к тому моменту уже приметила пару талантливых детей, но лишь склонилась в глубоком поклоне, не смея поднять головы:       — Никак нет, учитель. Но если учитель захочет принять нового ученика или ученицу, эта ничтожная Инъин постарается быть лучшей шицзе, чем в прошлый раз.       Шэнь Цинцю лишь холодно рассмеялся и закрылся веером, а Мин Фань, стоявший по другое плечо учителя, бросил на Нин Инъин растерянный взгляд. Она лишь покачала головой и отвернулась, сдерживая подступившие слезы.       В тот день новых учеников на пике Цинцзин вновь не прибавилось.

***

      Весь уклад заклинательской секты Цанцюн строился на конкурентной борьбе. Некоторые в нее вступали раньше, чем лопата первый раз касалась земли на вступительном испытании — поток корреспонденции с щедрыми обещаниями, выгодными сделками и щедрыми дарами устремлялся на пики, так что иногда мест для действительно талантливых кандидатов не оставалось еще за месяцы до начала официальной церемонии.       Потом, разумеется, была конкуренция среди учеников с попытками пробиться из внешнего круга, а уже среди личных учеников горных лордов начиналась абсолютно иная грызня — за позицию старшего ученика и право унаследовать позицию своего наставника. Тут допускались любые методы, пока за руку не поймают, от целенаправленной травли до подсыпанных в чай ядовитых трав, которым в том чае явно было не место.       Личным ученикам приходилось особенно тщательно проверять, в порядке ли ножны, чтоб перед лицом опасности меч неожиданно не застрял, вытряхивать из сапог острые камешки, лично просматривать каждый талисман перед ночной охотой, не рискуя оказаться с, разумеется, случайно, порванными или испорченными, и невозмутимо улыбаться, даже если в ткани нижних одежд откуда-то неожиданно появлялась острая игла.       Среди горных лордов эта добрая традиция тоже была в чести, но не столько в силу ностальгии по ученическим годам, сколько по другой причине: бюджет все-таки имел свои рамки, а нужд у всех хватало. Пакости тут, как и ставки, обрастали масштабом… но да не о том сейчас. Во всей этой людоедской гонке по головам одна маленькая личная ученица Шэнь Цинцю долгое время была избавлена от всех тягот собственного статуса: она не претендовала на роль преемницы, не создавала проблем другим и была всегда под незримой защитой своего учителя. Но то, что было дозволено игнорировать этой пташке, вдвойне обрушилось на новую, утратившую свою неприкосновенность Нин Инъин, и она ответила тем, что вступила в эту конкуренцию, пусть и исключительно, чтоб удержаться, а не вскарабкаться выше.       Поступивший на пик запрос на ночную охоту было просто идеальным способом показать учителю, что перед ним уже не маленький ребенок, а компетентная заклинательница, способная в одиночку справляться с таким.       — …Ну, давай еще раз, — Мин Фань упорно поправил выбившуюся прядь и ладонью прикрыл глаза от очередного порыва ветра, беспощадно поднимавшего в воздух песок и мелкую грязь.       Последние два дня группа с пика Цинцзин провела в седле, и, по мере приближения к небольшому городку Юаньдао, что на границе двух Царств, песок, казалось, намертво въелся в волосы, а непривычная к ветрам кожа грубела и портилась, поэтому сейчас оба личных ученика Шэнь Цинцю стояли на полуразрушенном крыльце дома последних за день свидетелей, укутавшись в шарфы, точно местные жители, и едва держались на ногах от усталости.       — Я не думаю, что речь о каком-то демоническом создании. Шисюн сам слышал, все они видят эту призрачную темную птицу, когда младенцы задыхаются, но все подтвердили, что она исчезает еще до того, как наступит смерть.       Мин Фань поморщился: шимей весь день так спокойно выслушивала рассказы убитых горем родителей, когда даже ему самому хотелось выйти и просто продышаться, на секунду отстраниться от этого нескончаемого горя, принимающего разные оттенки белого, но от того еще более пугающе одинакового.       — Плоть она не ест, а что взять с новорожденных? — Нин Инъин была слишком глубоко в собственных мыслях, чтоб заботиться о формулировках. — Духовной энергии там для питания недостаточно, чтоб поглотить какую-либо из душ тоже нужно больше времени.       — Ты пытаешься сказать, что оно убивает не ради питания?       — Именно. В остальном, все будто бы говорит об умысле, и я почти уверена, что это какой-то мстительный дух, — она вдруг посмотрела на него серьезно и будто бы умоляюще. — Шисюн, позволь мне разобраться здесь. У меня есть предположения, и… Ты знаешь, позволь мне проверить их самой, прежде чем привлекать учителя.       Он кивнул, прекрасно понимая суть ее просьбы. От одной ночной охоты лично его статус не изменится, а для Инъин это был практически единственный шанс проявить себя.       — Не попади в неприятности, шимэй. Я буду рядом, но не стану мешать.       Ей понадобился лишь вечер, чтоб разобраться: право слово, дело было до обидного предсказуемым. Она уже успела заметить, что все потерявшие детей семьи были семьями воинов магистрата, а уж дальше едва ли сложно было отследить темную ци, просто пройдя мимо его поместья.       Нин Инъин чувствовала себя собакой, преследующей лисицу, когда петляла по темным коридорам, отбросив страх: в ней бушевал лишь азарт. Сейчас она наткнется на следующую жертву, сейчас увидит тварь и изгонит ее, сейчас-       Когда концентрация темной энергии стала практически удушающей, она распахнула ближайшую дверь с мечом наголо и замерла.       В комнатушке перед ней не было ни люльки, ни ребенка.       В комнатушке перед ней не было призрака, не было ничего демонического, ничего ужасающего.       Там сидела старая, иссохшая от голода женщина, и в свете ночной жемчужины живые глаза ее блестели от ужаса.       — Вы…? — ее словно облили ледяной водой, и меч задрожал в руке. Нин Инъин видела пучки трав и птичьи кости, разложенные причудливыми фигурами на грязном полу, Нин Инъин чувствовала гнилостный запах. — Вы…?       Старуха лишь молча смотрела на нее пару мгновений, будто бы не способная понять человеческую речь, а потом медленно поднялась, протягивая вперед свою руку с обломанными ногтями и глубокими шрамами от оков.       — Меня тобою заменять, девка?       Ее голос звучал тихо, как трение песчинок за окном, а неправильное произношение с явно копируемыми ею интонациями делало речь едва понятной.       — О, они все воспользоваться девка. Они всегда пользоваться. Старая Хань знать, знать…       Нин Инъин попятилась.       Нин Инъин умела убивать тварей вчетверо больше себя, она знала, как бороться с теми, кто не обрел покой после смерти, но что делать с человеком, с этой старухой, едва способной двигаться, она не знала.       — Больно, все больно, но девка бояться не за себя, — женщина продолжала медленно наступать на Нин Инъин, покачиваясь. — Всех… щенки задушить… они говорить, а Хань смотреть. Хань не хотеть, но смотреть.       По лицу старухи явственно пробежала судорога древней боли, и она вдруг завыла, прижимая к груди какие-то тряпки, ранее лежавшие на столе.       — Но и Хань забрать! Хань забрать! — она махнула рукой на ритуальные принадлежности за спиной. — Хань научить! Хань тоже душить!        Нин Инъин так бы и пятилась, наверное, не упрись ее спина во что-то твердое и живое, и она совсем не по-взрослому вскрикнула, отпрянув.       — Рабыня. Вероятно, из полукровок. Приняла тебя за новую девицу для утех.       Шэнь Цинцю, казалось, материализовался из самой тьмы у нее за спиной, обмахиваясь своим обычным веером. Нин Инъин крепче перехватила меч, вновь направляя его на колдунью.       — Это она убивала детей.       — И использовала для того неупокоенные души собственных ублюдков.       Женщина перед ними то поскуливала, то смеялась, и Нин Инъин неожиданно увидела то, что скрывал от нее до этого ее собственный страх.       Перед ними была старая измученная рабыня, сошедшая с ума в своем горе, лишенная не только собственной свободы и чести, но и собственных детей. Инъин с каким-то отрешенным ужасом задумалась, откуда у старухи эти кости: оставляли ли ее смотреть, как гниет и разлагается перед ней ее собственное дитя, или она сама ходила и рыла ночами землю раз за разом, ища хоть что-то оставшееся от родного ей тела.       — Учитель, магистрат… Магистрат должен заплатить за такое! Это же рабовладение, учитель, это же…       Шэнь Цинцю прервал ее, толкая вперед на старуху.       — Убей ее.       Нин Инъин застыла. Это не был демонический зверь, это не был злой дух.       — Учитель?       — Перед тобой преступница, что практикует запрещенные искусства. Убей ее.       Их учили не этому. Их учили точно-точно не этому. С ужасом глядя на безумную женщину перед собой, она отвела руку для замаха, чувствуя, как скользит под мокрыми от пота пальцами рукоять меча. Учитель смотрел, и старуха смотрела тоже, и в ее глазах как тусклый свет луны отражалось понимание и, будто бы, облегчение.       Это длилось всего мгновение, а потом Нин Инъин отбросила меч, не в силах исполнить приказ.       — Нет.       — Нет? Снова защищаешься всякий мусор?       Меч пролетел с глухим лязгом по каменному полу, и старуха вздрогнула, а потом залилась каркающим смехом.       — Учитель, я не стану.       Шэнь Цинцю хотел было что-то добавить, но лишь покачал головой, а потом одним точным движением Сюя прервал этот невыносимый смех. Из перерезанного горла с отвратительным хлюпаньем хлынула кровь, и старое тело рухнуло прямо на Нин Инъин. Она стояла перед ним, вся перепачканная кровью, не в силах пошевелиться.       — Нет… Нет… учитель, что…         На улице их уже ожидали остальные ученики, и Шэнь Цинцю буквально вытолкнул ее из усадьбы, заставляя упасть на колени. От вида окровавленных одежд, совсем черных в густом сумраке, среди подростков пробежали испуганные шепотки, а учитель, игнорируя их, бросил подобранный по пути меч перед Нин Инъин.       — Сегодня ученица Нин показала нам, что не способна стать достойной совершенствующейся, — сказал он, не обращаясь ни к кому конкретно. — Жалость к злу недопустима.       — Что произошло, учитель? — это был Мин Фань, послушный верный Мин Фань, ее товарищ, ее старший братец. Нин Инъин понимала, что произойдет дальше, и могла лишь захлебываться слезами, оплакивая все сразу и выплакивая все сразу.       — Вам лишь нужно знать, что по возвращении на Цинзцин Нин Инъин соберет вещи и покинет школу.

***

      — Учитель, будет ли этому ученику дозволено сопроводить Нин Инъин до подножья?       Все было готово к отправлению, и Шэнь Цинцю, не удостоивший бывшую ученицу даже личного прощания, махнул рукой, не отрываясь от партии в вэйци с самим собой.       — Будет.       Все на пике казались какими-то пришибленными после недавних событий, и Шэнь Цинцю с неодобрением замечал нотки страха даже в голосе Мин Фаня. Смягчившись, он поднял глаза на ученика и кивнул.       — Попрощайся с молодой госпожой Нин, Мин Фань. Я не стану тебя останавливать. И передай ей от своего имени это. — Он указал на небольшую шкатулку, стоявшую на низком столике. — Без вопросов.       Мин Фань кивнул и склонился в глубоком поклоне, а потом послушно подхватил шкатулку и поспешил выйти. Шэнь Цинцю только головой покачал: мальчишка даже не старался ничего скрывать, когда дело доходило до Нин Инъин.         Шэнь Цинцю сидел в одиночестве своего Бамбукового домика и чувствовал, как внутри него что-то безвозвратно заледенело, как сломалось что-то, чему повезло сохраниться до этого сквозь года. Нин Инъин должна была покинуть это обреченное на погибель место, лелея в сердце лишь ненависть к секте и к своему ублюдку-учителю.       Он молча оплакивал ее, ту, которую сам столько лет прятал от мира, а теперь выталкивал, молясь, чтоб крылья ее были достаточно окрепшими для этого полета. Он оплакивал, как может оплакивать только родитель, навсегда отпустивший ребенка из отчего дома.         Ей не стоит оставаться и видеть, как разрушится ко всем гуям это место. Это было единственно верным решением, какую бы боль оно ни причинило им обоим, и он мог лишь гордиться, что эта часть его плана была исполнена идеально.