Этот учитель определенно не врет

      Дым из трубки причудливым узором клубился в отныне пустом помещении, и Шэнь Цинцю затянулся вновь, прикрывая глаза. Эту последнюю ночь здесь он намеревался провести один. Подушки из уже потрепанного шелка все еще сохраняли аромат духов А-Лан — он помнил, как когда-то она, лениво раскинувшись на них, декламировала ему первые стихи собственного сочинения, и в этой комнате витал терпкий запах вина и уже слегка пьяный смех младших из девочек. Сейчас Шэнь Цинцю стоило волевого усилия не зарыться лицом в дешевую ткань, в эти воспоминания, в такие редкие мгновения покоя.       Ее рекомендательное письмо он составил первым — слишком давно тянулась их дружба, слишком мало стоил ее контракт: А-Лан старела, как бы хорошо не прятал то ее макияж, как бы не оставался звонок ее голос. Она уехала еще на рассвете, неловко вытирая рукавами непривычно скромного персикового ханьфу выступающие на глазах слезы. Ее свобода стоила как одна его картина. Шэнь Цинцю оставалось надеяться, что уедет она достаточно далеко — он отрекомендовал ее в дом знакомому купцу с юга, нуждавшемуся в няньке для детей.       Неловко обнимая ее в дорожной пыли, розовой в утреннем свете, когда она стояла перед уже готовым экипажем, он невыразимо четко осознавал, что им больше никогда не суждено увидеться, и мог только желать А-Лан прожить счастливую жизнь.       Сейчас, в душном вечернем полумраке, он задумчиво провел пальцами по циню из красного дерева, и сама собой вышла коротенькая мелодия, что так прочно засела в памяти из-за А-Шао. Из всех девиц ивовой беседки она была самой молоденькой и будто бы так до конца и не сломленной. Он выбрал А-Шао в первый день ее появления и с тех пор никогда не забывал: она была совсем маленькой, взъерошенной, как крохотный воробушек, и уж точно не соответствующей своему царственному имени. Она много смеялась и ласкалась совсем по-собачьи и часто клала свою головку ему на колени, пока он заплетал ее кудри в изящные прически. Ему была невыносима мысль, что А-Шао — ровесница Нин Инъин, они могли бы в какой-то другой жизни даже стать подругами — обе такие легкие, смешливые, одна, которой ребенком остаться позволила жизнь, вторая, сохранившая эту легкость вопреки… Он давно собирался выкупить ее контракт, но не мог решить, куда ее пристроить: у девочки не было даже зачатков духовной энергии, не то быть бы ей уже на Цинцзине, а таких как она — небеса, совсем еще детей — были готовы трахать, но не брать в услужение.       А-Шао была в восторге, узнав, что «добрый господин» умеет играть на цине, и всеми правдами и неправдами убедила его давать ей уроки. Он не ждал от нее многого, но тут внезапно просчитался — талант у нее был будто бы врожденный, и его безмерно успокаивало, что, обнаружив развившиеся у девочки навыки, хозяйка борделя отправляла А-Шао играть в главном зале для создания атмосферы, редко позволяя клиентам снимать ее на ночь.       А-Шао стоила много. Он выплатил за нее столько, сколько отдал был за трех, а то и четырех обычных девиц, но сомнения никогда и не закрадывались. Она тогда совсем неизящно вскрикнула и бросилась ему в ноги, и он заставлял ее подняться — негоже новой музыкантше при императорском дворе столь сильно унижаться.       А-Хуа не оставила после себя ничего: у нее не так много при себе и было, но стоило поднять взгляд на окошко под самой крышей, и вспоминались ночи, когда в тусклом свете луны он сам успокаивал и убаюкивал эту сильную, будто бы вытесанную из чистого нефрита женщину, слишком хорошо понимая, что с тем, через что они оба когда-то прошли, просто так жить дальше невозможно. Она боялась прикосновений — смешно, право, для проститутки, — но смеяться не получалось. Она не отстранялась, не являла никак свой страх, но он давно заметил эти всполохи дикого ужаса в ее взгляде, что напоминал его собственный. Они много говорили, и потихоньку она привыкла к нему так, как привыкают к сестрам по несчастью, и он был с ней и для нее в особенно плохие дни, как была с ним и для него она, понимая и не смея утешить.       Она была сломанной, как и он. Ее свобода стоила ему сервиза, дарованного каким-то главой небольшой секты.       В общей сложности в тот день хозяйка ивовой беседки продала ему восемь контрактов — на большее она не согласилась ни за какие деньги и уговоры, и женщины, что годами облегчали его существование, разъехались по стране, пристроенные служанками, компаньонками или подмастерьем к людям, в чьем благородстве он почти не сомневался. Он знал, что завтра же их места займут новые девушки, и этот цикл продолжится. Он знал, что не поменял в целом ничего, но также знал, что его мэй-мэй будут в безопасности: можно ли было желать большего?       Он опустился, наконец, на шелковые подушки и почти ласково прижал к груди цинь, бессмысленно глядя в маленькое окошко. Было паршиво, будто ушло что-то, державшее его. Будто перерезана была еще одна ниточка, удерживавшая от падания. Он выпустил струйку дыма и засмотрелся, как она рассеивается в полумраке. Он мог сделать это все куда раньше, он мог избавить своих мэй-мэй от этой унизительной жизни куда-куда раньше… но не избавил. Он был по своей сути едва ли лучше других посетителей ивовой беседки: пользовался этими женщинами, пусть и по-другому, но пользовался и не знал, что будет делать, потеряй он их в их свободе.       Сейчас что делать он знал: он прощался. Прощался уже не с людьми, но с самими стенами, что когда-то давали избавление, с этим легким запахом духов, что обещал покой его сну, с мучительным ожиданием рассвета.       Этот рассвет должен был стать его последним.

***

      Парой дней ранее он спросил у Юэ Цинъюаня — разумеется, в официальном письме, иначе они теперь не общались — о выборе первого иероглифа в имени следующего поколения горных лордов Цанцюн. Он не был уверен во всех тонкостях этой процедуры, а потому просто собрал в кулак остатки совести и постарался хоть раз сделать все правильно.       Решимость эта длилась весь день, пока он ждал ответа от главы школы, и не содрогнулась даже, пока пальцы его развязывали ленты на свитке… но вот ответное письмо все как-то смазало. Он рассчитывал на краткий ответ, а не на эссе о том, как рад дражайший братец из-за «столь важного для школы и самого сяо Цзю решения», и как, «стремясь пожелать грядущему поколению не столкнуться с тяготами, что выпали на долю поколения Цин», — тут Шэнь Цинцю наконец пробрало на нервный смех — глава школы выбрал для следующего поколения иероглиф 浩, и, ну, Шэнь Цинцю, возможно, не следовало откладывать решение проблемы до последнего, и тем более, наверное, не следовало садиться за выбор второго иероглифа после кувшина вина, но уж вышло как вышло. Все это была такая нелепица. Что он должен был добавить? Что-то про добродетели? Поздно для добродетелей, не таким воспитали. Пожелания? Желать мальчику остается разве что не сильно мучительного конца.       Шэнь Цинцю на пару мгновений замер над пергаментом, прикрыв глаза: он сейчас подписывал своему старшему ученику смертный приговор перед лицом той беды, от которой сбегал сам.       Вместо того, чтоб порвать свиток, он сел писать. Он перебирал вариант за вариантом, и все они казались неправильными — Мин Фань даже и горным лордом-то стать не успеет, зачем лицемерить со всеми этими пожеланиями и смыслами? Может, вообще оставить все как есть, и пусть мальчишка утрется?       Шэнь Цинцю устало потер переносицу и сделал глоток вина прямо из горла, уже не чувствуя вкуса.       Он помнил, как, даже в отрыве от проклятого «-цю», трудно было привыкнуть к звучанию собственного имени и имен других преемников… Да, нужно было подобрать что-то не сильно отличное, так, хоть это маленькое неудобство Мин Фаня не коснется.

***

      — И все же у него совсем нет вкуса, — Ци Цинци, уже изрядно перебравшая, повисла на плече Му Цинфана и активно жестикулировала собственной пустой уже чаркой.       — Коли нет, так и не пей, сестрица, — Шан Цинхуа скрестил руки на груди: ему организовать поставку таких объемов первосортного вина в столь краткие сроки явно стоило седых волос. И куда только шисюн Шэнь так торопился с выбором преемника?       Об организации празднования Юэ Цинъюань объявил всем в последнюю минуту — Шэнь Цинцю, очевидно, стремился как можно скорее сделать назначение официальным, а главе школы хотелось дать первому из нового поколения Хао достойное чествование. Так, они, горные лорды, сейчас и оказались на Цинцзине, уже изрядно подвыпившие и раскрасневшиеся, то ли от вина, то ли от первых отблесков закатного солнца и огней развешанных в спешке бумажных фонариков.       Ци Цинци фыркнула и махнула рукой в сторону бамбуковой рощи, скрывавшей обиталище главы пика Цинцзин:       — …Про него я, А-Хуа, про него. Ну ты посмотри, кого он… — она прикрыла рукой губы, сдерживая совсем уж недостойный звук, — …кого он выбрал.       — Шицзе не нравится старший ученик Мин?       Вэй Цинвэй, хоть телосложением и близился к демоническому медведю, а подкрасться со спины смог абсолютно бесшумно. Шан Цинхуа так и пискнул, когда на плечо легла тяжелая рука, привлекая ближе.       Ци Цинци одарила его своим обычным раздраженным взглядом, в котором, впрочем, так и плясали веселые искорки.       — А он должен?       — Шицзе несправедлива, — голос Му Цинфана был мягок как никогда и тонул в музыке и шуме от учеников. — Мальчику не повезло с учителем, но от того мы должны признать, что он старается особенно сильно.       — Ты сама-то подумай, сколько лет он каждодневно терпит нашего шисюна. Я бы не смог.       Они смеются. Шан Цинхуа тоже неловко улыбнулся, только вот как-то совсем неправильно чувствовалась эта улыбка.       Происходящее сейчас вообще-то было совсем невинно — они не могли перейти некоторые грани при учениках, а в более приватной обстановке не раз говорилось и делалось куда худшее. И все же… и всё же он знал, что по нему они проезжаются не меньше, и, вопреки обыкновению, примыкать к более сильной стороне не хотелось.       — То есть если я возьму и просто так «оп!» и сломаю Минъян, вы меня не осудите? Подгоню под свои… Ну-.. нужды, вот. Ловлю вас на слове.       — Шицзе!       — Не надо мне тут «шицзе», этот… этот, как его теперь…Мин Хаофан вроде, — она фыркнула, прикрыв глаза, — мальчишка Цинцю, в общем, он же, по сути, никто. Он же, ну, он же функция!       Ци Цинци посмотрела на боевых братьев и, раздраженная их непониманием, начала только больше распаляться.       — Ну вот нужен Цинцю надзиратель, чтоб своих щенков держать на цепи? Вот, пожалуйста, справедливо оно или нет.       Она хлопнула в ладоши на этом втором «вот», ехидно усмехаясь.       — Нужен писарь, чтоб свалить работу? — еще хлопок. — Он тут как тут. И верно уж никогда не задает вопросов.       — Нужен посыльный? Чернорабочий? Преподаватель? Кукла с хорошими манерами? — она ритмично хлопала после каждого слова. — И если вы думаете, что в мальчишке осталось что-то кроме всех этих… хах… ролей, то вы будто не знаете этого сукиного сына Цинцю, он же все выжрет, что ему мешает. И это теперь наш потомок. Позор, право.       — Да почему же, шицзе, — Му Цинфан осторожно поймал ее ладони и едва заметно сжал, — ты знаешь, как я отношусь к шисюну Шэнь, но его ученик кажется сносным человеком.       — «Сносным»? У нас теперь такие стандарты?       — Шисюн Вэй, ты вообще не помогаешь! А между тем я правда рад, что Цинцю задумался о смене поколений.       — Но еще же рано.       Му Цинфан кивнул, усаживая Ци Цинци на скамью и хлопая рядом с собой, приглашая Вэй Цинвэя присоединиться к ним. Шан Цинхуа места не было.       — Так странно это, — Ци Цинци покачала головой, ее запал сменился на что-то сильно менее привычное. — Подумать только, мы же сами совсем недавно были детьми. А теперь вот. Вот.       Она передернула плечами, будто от порыва холодного ветра, хотя вечер выдался на удивление теплым, и сцепила пальцы так, что фаланги побледнели.       — Тебе страшно? — Му Цинфан говорил очень тихо, поглаживая ее по плечам. — Поэтому весь вечер бурчишь?       Она хмыкнула и пододвинулась ближе, оказываясь в теплой близости двух своих боевых братьев.       — Чушь какая. Просто… Просто…       — Помните, как мы вот так же сидели, когда учителя только-только вознеслись? — Вэй Цинвэй хохотнул, но вышло как-то горько.       — Да-да, шисюны тогда снова поссорились, и мы сбежали из зала собраний!       — И хвала небесам за пик Кусин. Я до этого никогда не видел вас двоих пьяными.       На губах Ци Цинци расцвела неуверенная теплая улыбка, и она ткнулась макушкой в плечо Му Цинфана.       — Ну а то, Му-шиди еще ревел так, как ни одна девица.       — Ци-цзе, пощади честь этого недостойного! Столько лет прошло!       — И не подумаю! — она шутливо ткнула его локтем. — И кто только тебя успокаивал?       — Ну, не сестрица явно. Цингэ. Он тогда-       Они замолчали одновременно, и Шан Цинхуа, наблюдавший со стороны за этим внезапным вечером воспоминаний, внезапно поразился, как одинаково застыл у всех троих взгляд.       — Уже четвертый год пошел без него, — пробормотала леди пика Сяншу, — и тридцатый без наставников, боги… тридцатый! От тех нас вообще что-то осталось?       Они все и так знали ответ.       — Интересно, на самом деле, какого это, вознестись, — сказал после паузы Му Цинфан, стремясь перевести тему, чем вызвал у Шан Цинхуа нервный смешок. Уж кому-кому, а Цинхуа это явно не грозило, так чего любопытствовать.       — Можно, как угодно, долго говорить, что это честь, но… — он пожал плечами, — меня едва ли радует вся эта неизвестность.       — Мы пока просто не готовы. Цинцю поспешил с выбором преемника, а вы и рады панику развести.       — И то правда, но… Признаться, это же как смерть. Мы не знаем, что там, за порогом вознесения. — Му Цинфан тихонько вздохнул. — Мы всю жизнь совершенствуемся, грезя вознесением, и должны будем принять это решение все вместе, когда все будут готовы… Но как можно быть готовым покинуть жизнь, которую мы так долго строили? Мы не знаем старости, у нас… у нас целый мир, а мы должны будем на каком-то моменте променять это всё на неизвестность? Неужели наши учителя, как и их учителя и так далее правда настолько уставали от этой жизни?       Вэй Цинвэй потрепал боевого брата по плечу и попросил Шан Цинхуа раздобыть чая покрепче, на случай смены стадии задушевных разговоров чем-то менее достойным.

***

      Шэнь Цинцю едва ли было что сказать. Он честно провел начало вечера на виду у учеников и других горных лордов, не вступая в долгие разговоры, но и не избегая компании тех редких смельчаков, что смели обменяться с ним парой вежливых фраз.       Мин Фань — теперь, конечно, к собственному ужасу, ставший Мин Хаофаном — абсолютно бесхитростно избегал его все празднование, бросившись в пучину любой, готовой одарить его вниманием компании: должно быть, не находил слов для учителя, который одним росчерком кисти напророчил ему изобильных бед. Стоило признать, лицо он держать научился, но Шэнь Цинцю прекрасно все понимал.       На эти маленькие обиды ему, однако, было глубоко плевать. Сейчас теплый ветер ласкал волосы, ероша идеальную прическу, и все вокруг стояло в бутонах, обещая новое начало.       Шэнь Цинцю заметил Юэ Цинъюаня, что-то с несвойственным ему весельем рассказывавшего своим старшим ученикам. Вид брата, счастливого и неожиданно такого почти знакомого, заставил сердце болезненно сжаться, и Шэнь Цинцю не смог отвернуться.       «Если он сейчас подойдет, если заговорит, я не смогу», — пронеслось в голове.       И он все смотрел и смотрел, то ли ожидая этого маленького спасения от самого себя, то ли страшась собственной мягкость, пока, наконец, вереница подростков не уволокла своего учителя к столам с угощениями.       Юэ Цинъюань напоследок оглянулся, уже через плечо, а потом все-таки заметил своего шиди. Встретившись с главой школы взглядом, Шэнь Цинцю рвано выдохнул, а потом, впервые за годы, склонил голову, прощаясь — глупый-глупый Ци-гэ пусть трактует это как жест уважения и ничего более. Забавно, он никогда не надеялся получить шанс попрощаться.       Глядя на удаляющуюся фигуру в черно-белом, глава Цинцзин и сам засобирался: в этой атмосфере праздника он был совсем лишним. Все казалось таким бессмысленным и плоским, и, не имея возможности влиться, он выбрал уйти.       «Вот бы знать, как расколоть душу», думал он, благосклонно кивая стайке своих учениц. «Вот бы точно убедиться, что не будет никакого перерождения».       Одна из девочек, Фа Юцин, со смущением протянула ему ветку магнолии. Бутоны на ней только набухали.       «Я никогда не увижу, как она распустится», подумалось внезапно. «Я никогда не увижу, как все они вырастут».       «Не умрут же они все, кто-то покинет школу раньше, кому-то просто повезет…»       Шэнь Цинцю едва ли признал бы это, но сам он долгие годы поддерживал связь с близкими учениками, покинувшими школу ради карьеры при дворе или исследовательских экспедиций.       Он раз за разом ждал их писем, с легким родительским беспокойством, и в груди теплело, стоило ему убедиться в очередной раз, что его воспитанники в порядке, и он искренне, пусть и незаметно скорбел, получая вести об их смертях. В этот раз письма не придут уже от него.       Он вертел веточку с белыми бутонами, отчего-то не желая бросить ее в траву. Как глупо, за этот последний вечер он проникся сентиментальностью. Но, что решено, то решено.       В потайном ящике стола были припрятаны письма — одно для Мин Фаня, с описанием всех тайных ходов и укрытий пика Цинцзин, с инструкциями по печатям, которые благородные заклинатели использовать бы не стали, с ядами, что, возможно, могли бы ослабить небесного демона. Второе предназначалось Юэ Цинъюаню. Над ним Шэнь Цинцю бился много ночей, но так ничего путного и не сочинил — по итогу лишь просил у брата присмотреть за его преемником и обещал никогда больше не возвращаться и не портить идеальную жизнь главы школы Цанцюн. Моментами хотелось добавить чего-то болезненно ехидного. Мол, это все ты, ты подвел, ты худшее, что могло произойти… Моментами хотелось объясниться, даже попросить прощение.       Однажды, на пятую ночь попыток объясниться, Шэнь Цинцю даже поймал себя на том, что исписывает пергамент повторяющимся «я прощаю». Тот свиток был изничтожен с особой жестокостью.       В рукаве были припрятаны отравленные благовония — этот метод Шэнь Цинцю, стоило признать, впечатлил, но на этот раз, хвала небесам, они хотя бы не воняли гвоздикой.       На подходе к утесу с могилой Шэнь Цинцю впал в глубокую задумчивость. Чем дальше оказывался он от толпы, тем больше отчаянное желание закончить это всё смешивалось с непонятной щемящей тоской. Тоска — это нормально, тоска скоро закончится. Ему здесь вообще-то никогда не нравилось, наверное, это просто что-то глупое, слабое, что-то животное все еще цепляясь за этот мир, старалось остаться.       Забавно, наверное, инстинкт самосохранения. Мог бы и раньше сработать, бесполезное напоминание о собственной хрупкости, будто Шэнь Цинцю и так не помнил об этом каждое мгновение.       Он настолько ушел мыслями вовнутрь, что не заметил, когда путь его внезапно преградили. Перед Шэнь Цинцю на узкой горной тропинке стояла девчонка с Сяншу.       — Господин Шэнь, — сказала она едва слышно, — эта недостойная просит вас не продолжать путь.       Он щелкнулся веером, не думая даже останавливаться:       — Отклонено.       — Господин Шэнь, — Лю Минъянь сделала шаг вперед, вуаль на ней смотрелась сейчас как-то совсем нелепо, на контрасте с горящими тупым упорством глазами, — вынуждена вновь просить вас остановиться.       Он просто обошел ее по острым камням, не удосуживаясь отвечать, и демонстративно позволил горшочку вина показаться в качнувшемся на ветру рукаве.       — Не смейте! Что вы…       Она, должно быть, вспыхнула и, все так же без труда сохраняя изящество, поспешила за лордом Цинцзин:       — Зачем?       Он не повернулся.       — Позвольте брату хоть упокоиться с миром. Уже три года прошло, к чему издеваться?       Он не повернулся.       — Вам это даже не нужно. Вы же… Вы же победили, получили свое!       Он не повернулся.              И вот Лю Минъянь сорвалась. Она рванула вперед, вновь преграждая дорогу, отчего-то похожая сейчас одновременно и на брата, и на свою шицзунь.       — Вы убили его. Вы убили его, все это знают! — она шипела, не кричала, но лучше уж бы кричала. — Вы убили его и каждый в секте видит его кровь на ваших руках, сколько раз бы вы их не мыли. Вы убили его, а теперь смеете приходить сюда?       — С дороги.       — Не пущу. Нет, не пущу.       В воздухе лязгнуло железо, и Шэнь Цинцю недоверчиво хмыкнул, оглядывая наставленный на него клинок.       «Это у них семейное что ли?» — подумал он устало и лениво взглянул на нее, скрещивая руки на груди.       — Вылететь из школы решила? Или вслед за братцем отправиться?       Он сделал шаг вперед, позволяя острию коснуться солнечного сплетения. Надо было отдать девчонке должное, клинок в ее руках не дрожал.       — Нападение на одного из горных лордов? Оскорбления? Угроза убийства? А кишка у благородной девицы Лю не тонка ли? — он накрыл лезвие пальцами и сжал, заставляя первые алые капли заструиться по лезвию. — Если нет, так давай.       Она застыла, словно загипнотизированная этими толстыми красными каплями, уродовавшими начищенную сталь.       Шэнь Цинцю фыркнул.       — Да и потом, не боится девица Лю оставаться наедине со столь грязным и порочным человеком как этот Шэнь? Едва ли кто-то услышал бы твои крики здесь, не так ли…?       Лю Минъянь так и вздрогнула, выдергивая меч из чужой хватки и отступая:       — Вы не посмеете.       — Какая поразительная наивность.       — Не посмеете.       — Проверим?       Она сделала еще пару шагов назад, все так же не убирая меч в ножны.       — Я вернусь к восходу, и не дай Небеса, с могилой брата что-то случится.       Он лишь пожал плечами.       Конец пути Шэнь Цинцю проделал в мертвой тишине, а потом опустился на облюбованный за последние месяцы валун, покоившийся в белых волнах едва начавшего цвести ковыля.       Здесь было так спокойно. Тело словно потихоньку растворялось в извечном горном тумане, влажная прохлада дразнила легкие, даря ощущение свежести, но не позволяя дышать полной грудью. Впрочем, подумал Шэнь Цинцю, когда в последнее время он вообще дышал полной грудью?       Он повертел веточку магнолии в пальцах, и, когда потянулся положил на насыпь могилы, то чуть вздрогнул, увидев на белых лепестках кровавые разводы. Ах да, он же позволил девчонке ранить себя.       — Тебе и такая сгодится, — Шэнь Цинцю фыркнул, прикрывая глаза, — должен признать, твоя сестрица, хоть и дура, но что-то в этом есть.       «Едва ли кто-то станет так же заботиться о моей могиле».       «Едва ли кто-то вообще придет».       Шэнь Цинцю вытащил из рукава курительную трубку и вскоре выпустил первое облачко дыма, полностью игнорируя собственные окровавленные руки.       — Подумать только, мы с тобой два мертвеца, ты уже, а мне осталось меньше одной ночи. Должен признать, это страшнее, чем я думал. Впрочем, ко всем гуям.       Он горько усмехнулся и покачал головой.       — Я просто сбегаю от проблемы, которую сам и создал. Ты был во всем прав, глупый шиди, я правда просто трус. С другой стороны… А вы все, с чего вы заслужили кого-то лучше? Ненавижу. Ненавижу вас всех. Ненавижу Цанцюн. Всегда ненавидел.       Закатное солнце заставляло тени становиться все длиннее, и Шэнь Цинцю словно не был один, окруженный ими.       — Но это все ничего, все закончится. Я завидую тебе, так… так завидую. Всегда завидовал, а ты меня и в смерти переиграл.       Он поднял один из камешков с могилы и подбросил в руке, лицо его смягчилось.       — Твои дети в порядке. Я постарался присмотреть за ними. Теперь справятся сами, не маленькие.       Мыслей было много, но они не складывались в слова, и он просто привалился к каменистой насыпи — уже привычно, за эти три года, пока он приходил сюда — и прикрыл глаза, наслаждаясь своим последним закатом. Небо расцветало дикой вишней и кровоточило смертельными ранами, и Шэнь Цинцю пил сливовое вино, как тогда, в первый раз, на праздник Циси.       Ближе к ночи к далеким звездам устремилась череда фонариков — это, подумалось с неожиданной теплотой, дети из секты развлекались. Красиво даже, смотреть, как потихоньку исчезают в вечной глубине небес эти маленькие живые огоньки.       До него доносилась музыка потихоньку угасающего праздника, и Шэнь Цинцю лишь вновь отхлебнул вина, не позволяя себе расчувствоваться из-за такой ерунды.       — Скажешь, я должен быть там, с ними? Просто долга ради?       Он горько улыбнулся.       — Пусть развлекаются, без меня им спокойнее. Зачем портить настроение?

***

      Было далеко за полночь, когда он и сам поднялся, отряхивая одежды и осторожно поливая остатками вина дикие травы: пусть хоть земля напьется, коли не может сам Шэнь Цинцю.       — Вот и нам пришло время прощаться, глупый шиди. Спасибо, что провел со мной этот вечер, и вообще, за эти последние года. Ты был неожиданно хорошей компанией. Спасибо. Надеюсь, мы не встретимся или что-то такое.       Он зашагал прочь, с прямой, как бамбуковая жердь спиной, не удосуживаясь зажечь на кончиках пальцев огонек — он помнил каждую неровность, да и потом, иронично было бы сорваться сейчас. Он не стал бы возражать.       Было достаточно поздно, чтоб кто-то спохватился его до утра, а тогда уже будет поздно.       Шэнь Цинцю вернулся в Бамбуковую хижину, в тишине переоделся в новые чистые одежды, немного прибрался. Все должно было быть идеально, он не знал зачем, но должно было.       Атмосфера не дарила покоя, но не было уже и страха. Казалось, не было уже ничего. С усталой обреченностью он подумал, что хорошо это, наверное, уходить так, на своих условиях. И уходить насовсем, без всех этих глупостей. Дай небеса сил яду вызвать искажение достаточно сильное, чтоб расколоть его душу.       Потом, все еще не способный бояться, он разжег благовония. Шафран окутал помещение, и лорд Цинцзин принял позу для медитации, прикрыв глаза.       Не сгорела и половина палочки благовоний, как мир для Шэнь Цинцю взорвался болью.