Этот учитель определенно не врет

      Видите ли, с того дня, как нога одиннадцатилетнего Шан Цинхуа, на тот момент еще, конечно, никому не известного под этим именем, ступила на первую ступеньку на пути к вершинам школы Цанцюн, ему совсем перестало везти.       — Не повезло, — пожимал плечами шисюн Лан, показывая новым ученикам пик Аньдин, — нас сюда выбрали прислуживать, а не становиться легендарными героями, или что вы там себе придумали.       — Ну и не повезло же тебе родиться таким задохликом, — лицо незнакомого ученика в серой форме скривилось в гримасе отвращения. В следующее мгновение на плечи маленького ученика Шана была взвалена туша с чем-то склизким, теперь затекающим ему под воротник. — Ну чего ты корчишься? Скажи спасибо, мы тебя тренируем вообще-то.       — Что я могу сказать? Не повезло, крысеныш, — фыркнула шимей Хань, будто не она поменяла их имена в списке тех, кто должен был этим вечером доставлять манускрипты на Цинцзин. На тот момент никто из них еще не знал, что «не повезет» Шан Цинхуа на всю оставшуюся жизнь.

***

      Тот день изначально не задался: вся эта спешка с чествованием первого из поколения будущих горных лордов сорвала пару так необходимых для его маленького плана встреч. Теперь осведомителей снова пришлось бы искать месяцами: с нарастающим напряжением на границе остатки изгнанной знати Ледяных пустошей не рисковали задерживаться на одном месте.       И все же, стоило признать, хоть сам праздник прошел успешнее, чем Шан Цинхуа смел надеяться — ни тебе крупных драк, ни взорвавшихся в чьих-нибудь кривых руках фейерверков, ни попыток Ци Цинци и Шэнь Цинцю вцепиться друг другу в волосы. Все было даже как-то слишком идеально, слишком трогательно, со всеми этими фонариками и воспоминаниями, и беспечностью. Шан Цинхуа завидовал беспечности.       Большую часть вечера он проерзал в ожидании возможности личной встречи с одним своим вздорным шисюном — не терпелось поделиться зачатками плана, который, казалось, мог дать им крохотный шанс выжить.       Шэнь Цинцю, будучи невыносимым собой, успешно избегал его весь праздник. Он вообще, казалось, всех избегал, но сейчас оно ощущалось как-то слишком лично. Цинхуа решил подождать: вот все разойдутся, и тогда-то он застанет главу Цинцзин в одиночестве.       Застал, как же.       В, мать его, одиночестве.       Устав ждать на холодном ветру, Шан Цинхуа тенью проскользнул в неожиданно темный и тихий Бамбуковый домик — медитирует там Цинцю, что ли? — и чуть так и не отпрыгнул, стоило на цыпочках добраться до основной комнаты: из-под стола извивались черные змеи. Впрочем, тут же стало как-то стыдно за собственную глупость: кто-то явно переработал, вот зрение и подводило. Тем более, в этом доме змея только одна — и под столом ей делать нечего.       Есть эти маленькие мгновения, после которых, кажется, отступает все «до».       Есть эти маленькие мгновения, когда достаточно одного шага, чтоб «после» обрушилось ударом — то ли под дых, так, что выдохнул, а вдохнуть уже не получается, то ли по голове, наотмашь, так, что весь мир звенит тысячей струн.       Есть эти маленькие мгновения, когда мир внезапно станет невыносимо резким в своей неисправимости и невыносимо неисправимым в своей ясности, будто чрезмерно резкая гравюра, будто ледяной ветер в лицо, будто черный на белый, будто белый на черном. Будто красный на чем угодно.       Шэнь Цинцю лежал на полу ничком.       Он лежал ничком, и холодный ветер, тот самый, из открытой теперь двери, игрался с его растрепанными волосами, волоча их по полу. Змеи.       Шан Цинхуа был почти уверен, что не нащупает пульс, когда, вопреки подкатывающей к горлу рвоте, опустился рядом с телом на колени. Он был рад ошибаться.       Шан Цинхуа никогда раньше не видел, как должно выглядеть кровотечение из пяти врат, и, знаете, предпочел бы это самое неведение сохранять и дальше — второй раз его чуть и не вырвало уже от вида дорожек кровавых слез на чужой холодной коже. Нет, Цинхуа, конечно, много чего похуже в жизни встречал, но даже думать не хотелось, как это все происходило. Он осторожно попробовал поделиться своей ци, но даже в мертвого имело бы больше смысла вливать духовную энергию, чем в разорванный ужас под пальцами Шан Цинхуа.       Он не помнил, сколько просидел так, баюкая это безответное холодное тело, пока ждал, чтобы Му Цинфан отреагировал на активированный талисман, обозначавший чрезвычайное происшествие. Кажется, несмотря на любой здравый смысл, он все равно пытался удержать то хрупкое, что еще едва билось под чужой кожей. Кажется, на каком-то моменте Шэнь Цинцю с его рук был забран и перенесен на кровать. Кажется, он сам таскал горячую воду и что-то вонючее, и что-то стеклянное, и еще что-то точно таскал. Кажется, он убеждал шиди Му повременить с извещением о происшествии главу школы.       Кажется, у него не получилось.       Когда шиди Му ушел, констатировав, что опасность миновала, а ущерб — по крайней мере быстро — не устранить, Шан Цинхуа остался присмотреть за Шэнь Цинцю, не желая доверить столь личное дело никому другому.       За эту ночь он выяснил, что в спальня Бамбукового домика составляет ровно тридцать четыре шага, и что доска у самого окна мерзко скрипит, и наступать на нее нельзя, если не желаешь потревожить спящего.       За эту ночь, все никак не имея возможности успокоиться, он дочиста выдраил полы и прибрался в Бамбуковом домике, хотя впервые за месяцы в ней и так был неожиданный порядок: плевать, ему надо было чем-то занять руки, да и голову впридачу, чтоб только не дать волю панике. Цинхуа словно в липком тумане мерно расставил по полкам манускрипты, осторожно перебрал разложенные на столе письма.       Когда первые рассветные лучи окрасили небо румянцем, Шан Цинхуа наконец почувствовал, как туман отступает. Он тихо наблюдал, как ползут розоватые блики по бескровным щекам его шисюна, придавая осунувшемуся лицу слегка более здоровый вид; наблюдал, как слабо, но мерно поднимается и опускается чужая грудь под слишком обильным ворохом одеял, и ему до ужаса не хотелось, чтобы для них двоих наступало неминуемое жестокое завтра.       Он с легким ужасом думал, как придется объясняться с учениками пика Цинзцин, которые сейчас еще спали в мирном послепраздничном неведении, как через буквально пару часов примчится Юэ Цинъюань, сам, вероятно, на грани нервного срыва, как другие горные лорды будут без давно уже отброшенного стыда выпытывать у него детали произошедшего, просто так, чтоб было что обсудить за чаем. Еще страшнее было думать о том, как отреагирует Шэнь Цинцю, когда Му Цинфан распишет ему масштабы причиненного вреда.       Нет, Шан Цинхуа определенно предпочел бы, чтоб этот рассвет длился подольше.

***

      Мерный скрежет колес успокаивал, и Шан Цинхуа потянулся, разминая затекшую поясницу. Они были в пути уже третий день, и он начинал сомневаться в правильности всех своих решений за последнее время. Шторки повозки за его спиной было наглухо задернуты, дверь закрыта на внутренние засовы, изнутри не раздавалось ни звука, так что трудно было сказать, спит его спутник или просто не желает разговаривать.       Впрочем, шторки были задернуты все эти три дня, и Шан Цинхуа оставалось только хмуриться, но терпеть.       — Шисюн Шэнь, как ты смотришь на то, чтобы переночевать в гостинице сегодня? — спросил Шан Цинхуа пустоту.       Накрапывал легкий дождь, заставляя посильнее вжаться в деревянную стенку повозки, где еще спасал навес. Пустота отвечать не спешила.       — Я порядком устал, и хотелось бы в теплую ванну. Тебе бы она, знаешь ли, тоже не помешает.       Они отдалялись от территорий основных заклинательских школ, и постепенно города сменялись одинокими деревушками, а добротная мощеная дорога — тропой сквозь бурьян. Шан Цинхуа хмурился: им бы поменять лошадей, а до ближайшей отметки на карте еще не менее полдня пути.       Путешествовать в одиночестве главе Аньдин приходилось редко, и обычно он бы принял несколько дней молчания за величайшее благословение. Сейчас, впрочем, Шан Цинхуа не знал, что делать.       В тот вечер, не найдя, чем занять себя, он — и да, ему самую малость стыдно, — полез по ящикам чужого стола. Удивился еще сначала, почему они не запечатаны, как у всех уважающих себя сомнительных личностей, а потом так вдруг разом понял, что куда уж дальше.       Шан Цинхуа изначально-то не верил особо, что это было просто отклонение ци. Ничего вообще не могло быть просто в такие времена и с таким человеком. Когда первичное оцепенение сменилось позывами кинуться что-то делать, как-то это все исправлять, с легкой досадой подумалось, что обидно это: так близко к успеху в попытке избавиться от Шэнь Цинцю не подходит даже сам Шан Цинхуа, а ведь он правда старался, а тут кто-то посторонний, и вдруг такая эффективность.       Наивный.       Сворачивая обратно адресованные не ему письма, Шан Цинхуа ощущал себя той самой кошкой, что поплатилась за любопытство: были вещи, которые он явно бы выбрал не знать. Оно чувствовалось, как когда долго жонглируешь проблемами, и все кажется, идеально держится на грани, а потом внезапно проблемы оказываются не мячиками жонглера, а неподъемными глыбами.       Сейчас он со вздохом смахнул каплю, упавшую на нос с крыши повозки, и заерзал на своем месте, поплотнее заворачиваясь в плащ.       — Ты там хоть поскребись что ли, просто приличия ради. Я за тебя вообще-то головой отвечаю.       Никакого ответа, право, чего еще он ждал?       Еще через пару часов, когда впереди наконец показалась небольшая деревенька, промокший до нитки Цинхуа чуть не расплакался от облегчения — их ждала горячая еда и, если повезет, мягкая постель. Он обернулся к задернутому окошку повозки и постучал.       — Цинцю, делай что хочешь, но через половину стражи мы приедем, и ты выйдешь, не вытворяя никаких глупостей. Не заставляй меня выбирать между братским долгом не бросать тебя и тратами на ремонт повозки, если я выбью эту дверь.       Шэнь Цинцю промолчал.       Стоило признать, Шэнь Цинцю в принципе не проронил ни звука с момента своего первого пробуждения после отклонения ци, так что и сейчас ничего ждать не приходилось. Шан Цинхуа помнил, как пытался в первый раз поговорить с ним, объяснить произошедшее, вместе подумать, что теперь делать, спросить, наконец, какого гуя… Шэнь Цинцю смотрел в стену, потом на свои сцепленные мертвым хватом пальцы, потом снова в стену. У Шан Цинхуа тогда как-то особенно свело сердце от вида этой хрупкой потерянности, которой он никогда раньше за шисюном не замечал.       Тогда и родилась эта, возможно, идиотская идея, наплевать на все рациональное и просто вытащить Цинцю из школы. Едва ли его ученики и шиди Му или, не дай небеса, глава школы смогли бы сейчас позаботиться о нем так, как надо. Шан Цинхуа в своих шансах тоже сомневался, но он хотя бы приблизительно понимал, с чем имеет дело. Уверенности, что с этим делать, это знание вообще не прибавляло.       Он остановил лошадей у простого деревянного крыльца и сполз с козел прямо в лужу, морщась, когда мышцы предательски свело от слишком долгого сидения. Дорога была сплошным отсыревшим месивом песка и грязи, и Цинхуа уже успел пожалеть свои сапоги, а потом потянулся подергать дверь повозки в безнадежной усталости, хотя бы давая себе последнюю надежду обойтись без излишней драмы. Он уже представлял, как придется сейчас уговаривать Шэнь Цинцю выйти, как снова придется что-то бессильно придумывать, решать еще одну проблему. Небеса, за что Шан Цинхуа это все?       Дверь открылась с первой попытки, Шэнь Цинцю выскользнул в не по-летнему холодный из-за дождя день, заставив своего спутника на мгновение так и замереть с глупым выражением лица.       — Шисюн?       Если Шан Цинхуа что-то и мог сказать о главе пика Цинцзин с уверенностью, так это то, что этот невыносимый человек всегда умудрялся сохранять свою высокомерную элегантность: ни выбивающегося волоска, ни несочетающихся одежд, ни одной лишней складки. Сейчас Шэнь Цинцю медленно шел по дорожной грязи, безнадежно пачкая волочащиеся по земле подолы длинных одежд, от его прически едва ли что-то осталось: заколка потерялась, спутанные пряди разметались по плечам. Шан Цинхуа бросился вслед за ним, едва сдержав порыв подхватить под локоть. Шэнь Цинцю явно еле держался на ногах, но Цинхуа помнил, как болезненно он всегда реагировал на чужие прикосновения.       — Шисюн, постой, — он вздохнул, кидая небольшой мешочек монет вышедшему к ним конюху, и распахнул перед своим спутником дверь, — позволь этому Шану быстро все организовать, и ты пойдешь отдыхать, ладно?       Спрашивать о состоянии его все равно было бесполезно, все и так читалось по этому осунувшемуся бледному лицу с залегшими тенями под глазами, и Шан Цинхуа не оставалось ничего, кроме как делать то, что должно. Он намеренно взял одну комнату, не желая оставлять Шэнь Цинцю одного столько, сколько возможно. Подумалось, если тот спросит, всегда можно соврать, что это была последняя. Шэнь Цинцю не спросил.       Он как-то слишком послушно прошествовал в выделенную комнату и, как был, рухнул на кровать, отвернувшись в угол. Шан Цинхуа посмотрел на оставленную им дорожку жидкой грязи, сделал глубокий вдох, потом не менее глубокий выдох, и решил смиренно дождаться, когда будет готова ванна.       — Цинцю, — он осторожно подошел к кровати, опускаясь на пол перед своим спутником, — тебе не обязательно отвечать, если ты не хочешь… или не можешь. Не говори ничего, просто слушай, я лишь отдаю долг, ясно? И мне нужно, чтобы сейчас ты принял ванну.       Шэнь Цинцю даже не взглянул на него.       — Цинцю, ты не дитя, и я тебе не нянька. Но ты и сам знаешь, что в тебе сейчас духовной энергии как в котенке, и если ты продолжишь в том же духе, станет только хуже.       Никакого результата. Шан Цинхуа проследил, как слуги наполнили водой небольшую деревянную ванну и накрыли на стол, и покачал головой:       — Слушай, к гуям, мне нужна твоя помощь, ладно? Я, возможно, знаю, как дать нам всем шанс выжить.       —…       — Не хочешь выжить сам? Хорошо, ладно. Но давай сейчас вспомним, что ты несешь ответственность за своих учеников, и что по твоей вине умрут и они, и вся наша боевая семья. Не знаю, что уж там у тебя с шисюном Юэ, но я не слепой, Цинцю. Хочешь, чтобы по твоей вине умер он, как это уже произошло с Цингэ? Хорошо, продолжай в том же духе.       Сначала ничего не произошло. Сначала, казалось, ничего и не могло произойти, а потом Шэнь Цинцю тихо ехидно хмыкнул. Шан Цинхуа даже показалось сначала, что он ослышался, но нет, его спутник правда смотрел на него куда осознаннее.       — Не веришь в наши шансы, да? — он так и подался вперед, этот скептический звук, оказывается, вот настолько давно хотелось услышать. — Не веришь, а я все равно расскажу. Давай, только сначала приведем тебя в порядок?       Он так боялся, что это маленькое прояснение закончится. Он так боялся, что Шэнь Цинцю снова совсем закроется, и выцарапать его из-под панциря будет снова невозможно.       — Если у тебя нет сил раздеться, просто кивни, ладно? Ты меня знаешь, я не стану делать ничего против твоей воли. Я сейчас помогу тебе сесть, не пугайся.       И Шэнь Цинцю позволил. Шан Цинхуа озвучивал каждое свое действие, каждое, и только строго необходимое, а потом, судорожно путаясь в словах, он просто начал говорить.       Он болтал о своих учениках, пока расчесывал мокрые спутавшиеся волосы Цинцю, а тот отмокал в теплой воде, и это уже казалось маленькой победой.       Он пересказывал сюжет последней увиденной постановки — с места придумывал, конечно, где у него время по театральным представлениям ходить — пока помогал своему спутнику высушиться, и преувеличенно игнорировал старые шрамы на чужой спине. У Шэнь Цинцю, кажется, впервые не было сил беспокоиться, что их кто-то увидит, а сам Шан Цинхуа решил не спрашивать: следы от кнута он узнать мог, и всё остальное додумал сам.       Он вспоминал все сплетни Цзянху за последние недели, пока накладывал в чужую тарелку побольше всего легко усваиваемого и старался не думать о собственном голоде и сырых одеждах.       Шэнь Цинцю, такой непривычно домашний со своими влажными распущенными волосами и лишь нижним слоем одежд, закутанный в теплые одеяла, сидел напротив и с пассивной обреченностью наблюдал за своим шиди. Шан Цинхуа пододвинул к нему еду и разлил по пиалам чай, дешевый, но, хотя бы, горячий.       Шэнь Цинцю скривился и отвернулся.       — К делу, — обронил он тихо, поднимая усталые глаза на Шан Цинхуа.       Тот лишь покачал головой, жестом указывая на еду.       — Я говорю только пока ты ешь, понял?       Шэнь Цинцю, кажется, попробовал прожечь глазами дыру где-то посередине лба Шан Цинхуа, но, видя, что он ничего от шиди не добьется, обиженно вздохнул и отпил немного чая.       — Надеюсь, ты снова пытаешься меня отравить.       — Мечтай, — Шан Цинхуа усмехнулся, радуясь каждому чужому слову, как своей величайшей победе, — если хочешь информацию, потерпишь.       Он пару мгновений понаблюдал, как его шисюн лениво ковыряется в тарелке, и потом кивнул:       — Ладно, так уж и быть. Ты этот хаос изволил начать, а этому несчастному шиди его заканчивать. Мы небесному демону противостоять можем с трудом, давай это признаем.       Шэнь Цинцю вздрогнул и остановился, и Шан Цинхуа замолчал, взглядом указывая на тарелку.       — Но, послушай, прошлое поколение одолело Тяньлан-цзюня, чем мы хуже?       — Шиди учитывает чертов меч?       — Да. И именно поэтому «шиди» не предлагает действовать в одиночку в этот раз. У твоего ублюдка завелось достаточно врагов на самом деле… И сейчас мы едем к самому перспективному из них. Знаешь, кто остался жив? — Шан Цинхуа скривился. — Дядюшка моего ненаглядного молодого господина Мобэя. Изрядная заноза в заднице, скажу я тебе, это у них, наверное, семейное, но от того не менее сильный ледяной демон.       — И с чего б ему нам помогать?       — Все просто. У него с моим господином может быть и была борьба за трон Северных земель, но он независимость своего народа ценит. Они оба, если уж совсем честно. Да, Мобэй Ло Бинхэ проиграл, но проиграл в бою один на один. Линьгуан-цзюнь нам полезен в двух исходах: я собираюсь осторожно подтолкнуть Мобэя к мятежу, и, если они объединятся хотя бы ради этой борьбы, у них — а, значит, и у нас — значительно повысятся шансы. Если же мой господин выберет остаться верной собакой, возвращение Лингуана хотя бы отвлечет его, и, таким образом, все равно ослабит Бинхэ, оставив без главного союзника.       Шэнь Цинцю слушал его с нечитаемым выражением, но Шан Цинхуа с удовлетворением заметил, что хотя бы тарелка его уже была пустой.       — После присоединения Северных земель Линьгуан-цзюнь вместе с уцелевшей знатью подались в бега, и, поскольку в Царстве демонов сейчас почти все подмял под себя император Ло, пристанище они нашли в северных районах Царства людей. Я знаю, где они, и ты мне поможешь.       Это был не вопрос, и Шэнь Цинцю это понял, лишь пожав плечами.       — Я тебе зачем, шиди?       — Ну не как силовая поддержка уж точно, — Шан Цинхуа закатил глаза, — в окружении Линьгуана могут быть шпионы, и если меня заметят, Мобэй свернет мне шею, не задумываясь. Переговоры будешь вести ты.

***

      В ту ночь Шан Цинхуа добровольно устроился на полу на милостиво скинутом ему плаще, и долго не мог уснуть, несмотря на накопившуюся усталость. Его спутник сначала долго ворочался сверху на кровати, но потом затих, и Цинхуа уже, было, решил, что все в порядке.       Когда там у них в последний раз все было в порядке?       Он уже сам почти заснул, когда услышал тихое поскуливание, точно дворовая собака за окном. Поскуливание, впрочем, вскоре сменилось хриплыми стонами и бормотанием, и тело на кровати забилось, путаясь в одеялах.       — Не троньте, — сорванным голосом шептал гордый глава Цинцзин, все тело его била крупная дрожь, — пожалуйста… я не хотел…       Шан Цинхуа так и подскочил, а потом, поняв, что угрозы нет, и это всего лишь Шэнь Цинцю снится кошмар, осторожно сел на край его постели.       — Цинцю!       Никакой реакции.       — Цинцю, это сон, тебе нужно проснуться.       Снова ничего.       Шан Цинхуа, глубоко вздохнув, осторожно потряс его за плечо — он знал, что это может лишь сильнее напугать затянутого в кошмар человека, но и оставлять все как есть было неправильно.       Потребовалось приложить достаточно усилий, но, наконец, сработало: Шэнь Цинцю так и подскочил в кровати, едва осознавая, где он. Шан Цинхуа немедленно отдернул руку, позволяя ему прийти в себя, и протянул флягу с водой.       — Шисюн в безопасности, это был просто кошмар. Шисюну не о чем беспокоиться.       Шэнь Цинцю, сейчас больше похожий на призрака, чем даже сами некоторые призраки, жадно глотал холодную воду, медленно собираясь в свой холодный высокомерный панцирь.       — Ты ничего не видел, — сказал он наконец.       — И не слышал, — Шан Цинхуа кивнул, наверное, слишком поспешно, — сможешь заснуть?       — Твое ли это дело?       Шан Цинхуа покачал головой, но возвращаться на свою лежанку не спешил.       — Может и не мое. Ты, конечно же, не хочешь говорить об этом, но позволь мне хотя бы попробовать помочь?       — Шиди уже и так помог. Хватит лезть не в свои дела.       — Как знаешь.       Шан Цинхуа сполз на пол и еще пол палочки благовоний они лежали молча, а луна ярко отражалась в открытых глазах Шэнь Цинцю.       — Не работает, да? — его голос совсем не звучал ехидно, только устало и немного грустно.       Шэнь Цинцю повернулся на другой бок.       — Помнишь нашу первую такую поездку? Едва ли ты сейчас в состоянии медитировать, но ты уже спал при мне и ничего не случилось, так что…       — Шиди мне колыбельную спеть хочет или что? Отстань уже, право слово.       Шан Цинхуа покачал головой и на этот раз перебрался на чужую кровать с большей уверенностью.       — Я буду говорить, а ты закроешь глаза и будешь слушать, шисюн. Все как всегда.

***

      Если следующее утро застало их в одной постели, то об этом никому знать не полагается, думал Шан Цинхуа, полусидя в кровати и сонно играясь с кончиком косы, которую он от нечего делать заплел из волос Шэнь Цинцю. Тот все еще мирно посапывал, уткнувшись носом в подушку, которая по неизвестной уже причине покоилась на коленях Шан Цинхуа, и выглядел болезненно, но умиротворенно.       Шан Цинхуа за последнюю неделю, должно быть, приобрел некоторую привязанность к рассветам — вот уже второй раз он слишком не хотел, чтоб этот момент заканчивался.