Этот учитель определенно не врет

      — Звереныш!       Мальчишка на гнилой соломе вскинулся испуганной пташкой и так и перекатился на колени в глубокий поклон, глухо стукнувшись лбом о холодные камни. Сейчас, в душной ночной темноте, он мог видеть разве что подол длинных одежд, но одного лишь голоса хватало, чтобы голова инстинктивно вжалась в плечи. Это, конечно, никогда не помогало, он знал, ровно как и уже знал, что сейчас будет больно.       Первый пинок пришелся в плечо, опрокидывая на спину, еще не зажившую от недавнего наказания кнутом, и только всей выдержки хватило, чтоб не закричать. Он скорчился на земле, не смея поднять глаз, и тут же резкая боль прошила низ поясницы — сапоги были тяжелые, дорогие.       — Поднимайся, ничтожество. Что за грязь ты здесь развел?       Он подтянул ноги под себя, стараясь выполнить приказ как можно скорее, не дожидаясь третьего пинка, но не тут-то было: стоило ему подняться на ноги, как каблук сапога пришелся точно под колено, также еще не восстановившееся после прошлых наказаний, заставляя повалиться обратно.       — Скулишь? Правильно, что скулишь, сукин сын. А теперь живо на ноги. Тебя уже все заждались.       Он, наконец, встал и, уже с содроганием понимая, кого увидит, поднял глаза. Цю Цзяньло ухмыльнулся, выталкивая его из подвала, и мальчишка как-то отстраненно подумал, что никогда не видел на своем хозяине этих одежд — цветом рода Цю был фиалковый, не зеленый, да и веер с мечом на его поясе раньше не соседствовал.       Близилась пятая стража, и Cяо Цзю с содроганием осознал, что молодая госпожа уже должна быть давно в постели, а, значит, остается лишь его хозяин и те, к кому его сейчас ведут.       Из главного зала усадьбы слышался мужской смех. Сяо Цзю почувствовал, как внутри что-то безвозвратно оборвалось, будто все органы рухнули куда-то вниз живота, от страха затошнило. Нет, пусть лучше господин убьет его прямо здесь и сейчас. Пусть кнут, пусть голод, пусть переломает хоть все кости — до последней.       Нет, Ци-гэ, дождаться не получится, прости.       Прости, прости, прости, прости…       Он рванул в обратную сторону, забыв про избитое тело, про то, что ел в последний раз утром прошлого дня, про все — лишь бы не туда. На мгновение даже подумалось, если Цю Цзяньло не сможет остановить, вдруг это шанс?       — Куда? — он не сделал и пары шагов, как крепкая рука поймала его за волосы. Господин Цю смотрел на него ясными насмешливыми глазами. — Вздумал лишить меня такого зрелища, звереныш?       Он вырывался. Конечно, он вырывался. Стоило давно смириться, но Cяо Цзю бился точно рыба, пока его неумолимо тащили за волосы. Кажется, от его криков Цзяньло становилось только смешнее.       Когда его втолкнули в воняющее потом и перегаром помещение, он постарался отползти и забиться в угол, хотя тоже знал, что это не спасет. В мигающем пламени свечей весь зал, казалось, двигался в такт пульсирующей в груди панике.       — Какой хорошенький, — заплывшая жиром рука нетвердо потянулась приподнять его лицо за подбородок, — но не мелковат ли?       — А коли и мелковат?       — И то правда, — тот, что держал его за подбородок, хохотнул, и Сяо Цзю, замерший от ужаса, почувствовал, как усиливается тошнота, — почти девица.       — О, этот-то явно уже не девица, — кто-то потянулся ощупать его сзади, и он дернулся, точно загнанное в угол животное. Голова кружилась.       — А-Ло, это точно... твое это, ну… лучшее? Диковатый пацан, вот. Не укусит?       — А ты просто с другой стороны входи, А-Хань.       Они взорвались смехом, и Cяо Цзю вновь задергался, почувствовав, как его затаскивают на чужие колени.       — Нет! Господин, пожалуйста!       Кажется, его крики вновь лишь только раззадоривали этих чудовищ.       — Заткнуть его?       — Да зачем? Пусть… пусть покричит. Мне нравятся громкие.       Ничто не могло остановить их, когда его одежды были стянуты суетливыми сальными пальцами, ничто не могло остановить их, когда его ноги оказались насильно раздвинуты, нет, ничего не могло остановить их…       Сначала он еще вырывался, еще пытался извернуться так, чтоб укусить, а потом просто обмяк, захлебываясь собственной агонией, чувствуя их снова и снова.       Их было четверо, и они делали это по очереди, а Цю Цзяньло смотрел, и пламя отражалось в его глазах, делая их не по-человечески красными. Он знал, что мог воспользоваться им хоть каждый день, и просто наслаждался зрелищем.       — Не троньте, — голос Сяо Цзю давно был сорван, ему казалось, что его сейчас вырвет, — пожалуйста… Я не хотел…

«Цинцю!»

      Цю Цзяньло холодно рассмеялся, поднимаясь со своего места, и вновь схватил Сяо Цзю за волосы, заглядывая в его опухшие от слез глаза:       — А что, так оно даже забавнее!       Он сбросил его на пол, и Сяо Цзю понял, что теперь они в зале одни, впрочем, сил задаваться вопросами у него уже не было. Он чувствовал, как взрывается болью тело, чувствовал что-то липкое, стекающее по ногам, чувствовал себя грязным, грязным, грязным.

«Цинцю, это сон, тебе нужно проснуться.»

      — Посмотри на себя, Цинцю, — Цю Цзяньло присел на корточки рядом с его скорченным телом и мерзко хихикнул, — такой серьезный взрослый заклинатель, и все равно ничего не можешь сделать, да?       Он щелкнул пальцами.       — Надеюсь, тебе понравилось представление, учитель. Мне вот очень.

***

      Шэнь Цинцю лежал в одеялах и, наконец, успешно сдерживал дрожь. Из-за дождя шрамы на спине беспокоили так, что не сразу получилось найти позицию, в которой не хотелось бы взвыть в голос, будто бы оставаясь продолжением кошмара. С помощью Шан Цинхуа он, правда, смог успокоиться достаточно, чтоб подремать хоть пару часов, и сейчас делал вид, что все еще спит, позволяя шиди творить неведомые безобразие со своими волосами.       Раньше после такого его бы рвало все утро. Раньше он бы бросился отмывать с кожи то, чего на ней в реальности не было, и тер бы до кровавых ссадин, лишь бы не чувствовать это омерзение от пребывания в собственном теле. Раньше он ни за что не позволил бы себя касаться, никому и ни за что, тем более другому мужчине. Раньше…       Да, Шэнь Цинцю всегда мучили кошмары, но после неудавшейся попытки самоубийства они начали казаться спущенной с цепи сворой собак. Осознание собственной беспомощности из-за невозможности полноценно чувствовать духовную энергию, пока мучительно медленно срастаются ошметки духовных вен сильнее, чем когда-либо приносило отголоски тех дней беспомощности.       Шэнь Цинцю тихо вздохнул и осторожно потянулся, стараясь концентрироваться на шероховатой простыни под ним, стуке дождя за окном, осторожных пальцах Шан Цинхуа; на чем угодно, что подтверждало, что он здесь, что он в безопасности, что никто не тронет его в это дождливое летнее утро.       Наконец, Шан Цинхуа легонько дернул его за кончик косы и зевнул:       — Ну что, хватит притворяться, шисюн. Встаем?       Цинцю слабо усмехнулся, поворачиваясь к собеседнику.       — А я-то думал, что шиди собирается наслаждаться возможностью повалятся подольше?       — И то верно. Надо пользоваться твоей благосклонностью, пока меня пускают в мягкую кровать.       Он хмыкнул и снова отвернулся, прикрыв глаза — желания разговаривать не было. Он понимал, что скоро придется собраться, придется снова быть стратегом, горным лордом и просто ответственным взрослым, но хотелось еще хоть ненадолго спрятаться от этого всего неминуемого.       Если он сейчас позволит вытащить себя из одеял, если наденет сменные одежды, даже этот небольшой шаг станет шагом на пути к решению проблем, к готовности дать отчаянный, заранее обреченный бой, а боя не хотелось. Шэнь Цинцю лениво подумал, что было бы хорошо умереть сейчас, просто закрыть глаза в этой теплой мягкой постели и никогда больше их не открыть.       Он так много думал, так много злился в те первые дни после того, как очнулся с бледным испуганным Юэ Цинъюанем у собственного изголовья и шиди Му, и шиди Шаном, тревожно шепчущимися в углу. Он помнил, как впервые за десятилетия не ощутил доступа к духовной энергии. Помнил, как его пытались успокаивать, расспрашивать, пичкать чем-то, а он просто лежал и злился, и пытался понять, чем обидел небеса настолько, что даже Диюй не принял его душу.       Готовиться к смерти было страшно, умирать было страшно. Остаться в живых оказалось в мириады раз страшнее.       В дверь постучали, и Шан Цинхуа, осторожно сдвинув чужое тело со своих колен, пошел забрать завтрак. Шэнь Цинцю зарылся носом в подушку, не чувствуя сил ни вставать, ни есть. Где-то в подсознании маленький сяо Цзю уже исходился последними ругательствами — никто, выросший на улицах, от бесплатной еды не отказывается, но взрослого Шэнь Цинцю сейчас мутило даже от запаха.       — Шисюн?       Шан Цинхуа осторожно присел на край постели, не касаясь, но и явно не собираясь отступать. Шэнь Цинцю натянул одеяло повыше и по-детски сделал вид, что никакого шисюна здесь нет.       — Шисюн Шэнь, послушай, я не стану тебе мешать, — Шан Цинхуа со вздохом поправил чужое одеяло. — Ливень размыл дорогу, и мы все равно сейчас далеко не уедем, так что отдыхай столько, сколько нужно. Но только поешь, ладно?       Какое-то время они оба молчали. Шэнь Цинцю все еще малодушно надеялся, что его оставят в покое, а Шан Цинхуа ему такую милость оказывать явно не собирался.       — Шисюн мог бы хотя бы переодеться.       — Не мог бы.       — Шисюн мог бы позволить мне помочь ему переодеться.       — …       — Цинцю, небесами тебя заклинаю, хватит! Хочешь валяться весь день? Ладно. — Шан Цинхуа драматично всплеснул руками и полноценно залез обратно на кровать. — Ну как ты такой невыносимый? Я заказал твои любимые булочки с красной фасолью, между прочим.       Желудок предательски заурчал, и Шэнь Цинцю так и вспыхнул от унижения, не ожидав такого предательства от собственного тела. Да, он значительно ослаб, но у всего же должен быть предел.       — И уже ем одну прямо рядом с тобой, — не унимался Шан Цинхуа, — и даже накрошу в постель, все равно мне здесь не спать.       Шэнь Цинцю понял, что тошнота все же уступает место голоду. Голод он в принципе терпеть не мог, пусть наступал тот в силу многих лет недоедания крайне выборочно. Стараясь не выдавать свое смущение и раздражение, Шэнь Цинцю медленно сел в постели, стараясь лишний раз не давать спине повод ныть, и уставился на Шан Цинхуа, который и правда с довольным видом завтракал прямо в постели, уже явно радуясь успеху своей простенькой манипуляции.       — В шиди одного столько не влезет, — пробурчал он, стараясь не выдавать заинтересованность, отбирая всю тарелку с булочками. — Расскажи пока побольше об этом твоем Линьгуане.

***

      Если бы Шан Цинхуа платили за каждый день, который он провел на козлах в течение их путешествий с Шэнь Цинцю — в равном статусе горных лордов, заметьте, и без каких-либо дополнительных форм вознаграждения — он бы уже заработал массивный такой кошель серебра, и мог бы даже на пару недель вперед нанять возницу.       Прошлым утром Шэнь Цинцю, не останавливаясь ни на мгновение, гордо прошествовал в повозку, будто его место там, само разумеется, и засел над картами и планами. Нет, ладно, шисюн Шэнь, может быть, и главный стратег школы и делает все в своем праве, но с каких пор некий Шан Цинхуа оказался в его услужении?       Они продолжали двигаться на север, и Шан Цинхуа стоило признаться, что с каждой новой минованной отметкой на карте его поджилки тряслись все сильнее. Он старался отвлекаться от тревог, погружаясь в мелкие детали быта, замкнувшиеся в один и тот же круг: найти ночлег, проследить, чтобы шисюн поел и принял лекарства, проследить, что шисюн вымылся и спит, проверить, не пытается ли выйти на связь кто-то из его осведомителей, успокаивать шисюна столько раз, сколько понадобится, когда неизбежно придут кошмары.       Шэнь Цинцю в своем нынешнем состоянии перестал внушать страх: его хотелось просто спрятать от всех трех миров, просто полноценно встряхнуть и спросить, как на самом деле помочь. Но оставалось только невзначай покупать теплый плед, когда стало ясно, что промозглый холод причиняет тому физический дискомфорт, оставалось только быть рядом каждый раз, когда он не мог вырваться из плена чего-то давно прошедшего, оставалось расчесывать ему волосы и пытаться хоть как-то разговорить и даже чуть ли не насильно кормить в дни, когда шисюн будто бы снова выпадал из реальности. К счастью, по мере приближения к ставке ледяных демонов, таких дней становилось меньше.       — Зачем ты делаешь все это?       Шэнь Цинцю с тихим вздохом откинулся на подушках в очередной маленькой гостинице, когда им оставалось лишь пара дней пути. Шан Цинхуа оторвал глаза от попытки зашить подол плаща, уже совсем неприлично изодравшегося о деревянные козла:       — «Все это» это что, шисюн?       — Эта поездка, твой безумный план, да буквально все, — Шэнь Цинцю неопределенно махнул руками вокруг. — Это не твоя война, Цинхуа. Ты сейчас буквально единственный, кто имеет шансы выжить, независимо от исхода. И почему-то эти шансы неумолимо сокращаешь.       Шан Цинхуа кивнул, погружаясь в мысли, и вновь принялся за шитье, аж губу от усердия закусил.       — Не знаю. Честно, не знаю. Ты представляешь, я больше всего на свете хотел бы, что все они друг друга сожрали. Бинхэ, род Мобэй, гребаная секта Цанцюн… Чтоб вообще не осталось ничего.       Не найдясь со словами, Шэнь Цинцю кивнул.       — При любом исходе я никогда не буду свободен. Победят демоны, и я останусь собачкой у ног Мобэя, победит Цанцюн, и я продолжу быть никем, главой пика, подтирающего за всеми вами задницы. А потому я просто так… так хочу, чтобы не осталось ничего.       — Если твой господин узнает, что ты замешан в этом, то ты умрешь, сам говорил. Стоит ли хаос этого?       Шан Цинхуа отложил иглу и потянулся, разминая затекшие плечи.       — Умру, да. Но, может быть, я хочу что-то, за что можно умереть. Может быть, я хочу, наконец, что-то большее, чем борьба за собственное выживание любыми методами.       — Берегись этих идей — умереть за что-то или кого-то, — Шэнь Цинцю прикрыл глаза и отвернулся, — едва ли эти что-то или кто-то отдало бы такую же жертву за тебя. Уж лучше сам борись за себя. Только за себя.       — Что ты такое говоришь? — Шан Цинхуа склонил голову, и Шэнь Цинцю различил едкие насмешливые нотки в его голосе. — Я-то ладно, предатель и ублюдок, но ты… Вы же на Цанцюн все семья. Разве так должна работать семья?       — Семья — это грустная концепция, шиди.       — Не сталкивался, честно говоря. Готов поверить на слово.

***

      — Цинхуа! Что это за…?!       — Ну что такое?       От дальнейшего потока ругательств Шан Цинхуа аж чуть поводья не выпустил, уже стараясь представить худший из возможных сценариев.       Через мгновение из окна повозки высунулась очень недовольная и очень кудрявая голова Шэнь Цинцю, и Шан Цинхуа так и прыснул: тот явно старался придать себе приличный вид перед переговорами, но после долгого ношения кос получилось, как получилось.       — Зато теперь не возникнет сомнений, чей ты учитель, шисюн.       Окно с обиженным треском захлопнулось.

***

      Стоило отдать должное остатками былой элиты Северных земель, печать, маскирующая убежище подвижников Линьгуан-цзюня, справлялась на славу, так что даже со всеми наводками Шан Цинхуа едва нашел дорогу, судя по тому, сколько раз им приходилось возвращаться и сверяться с гуй знает какими знаками.       Шэнь Цинцю нервничал: трудно было смириться с собственной слабостью, словно что-то неисправимо сломалось внутри, и оставалось только играть себя прошлого, чтоб хищники вокруг не сожрали, почуяв смену ролей.       Он вышел из повозки в густой туман медленно, со всеми остатками собственного достоинства, и уже не увидел — нет, скорее почувствовал, как торопится Шан Цинхуа уехать. Это тоже было частью плана, разумеется, но Шэнь Цинцю с неудовольствием отметил, что наличие шиди за спиной придавало куда больше спокойствия.       Они оба, на самом деле, слабо представляли, как могут пойти переговоры, и Шэнь Цинцю ожидал чего угодно, кроме тонкого, точно слива под снегом, господина, вышедшего ему навстречу. Его легко можно было бы принять за девицу, если бы не присущий высшим демонам высокий рост, и, одетый в серебряные одежды, он словно тонул в этом тумане, пассивно наблюдая, только острые глаза-льдинки оценивающе забегали, стоило Шэнь Цинцю приблизиться. Без усиленного духовной энергией восприятия, оставалось только предполагать, сколько глаз и мечей следят за каждым их движением.       — Этот горный лорд Шэнь явился с миром и ради мира, — заговорил Шэнь Цинцю первым, склоняясь в легком, исключительно вежливом поклоне, — имеет ли этот Шэнь честь разговаривать с господином Линьгуан-цзюнем?       Ледяной демон тихо рассмеялся:       — Имеет, имеет, — его поклон, идеальный в своем исполнении, явно не был ничем кроме издевательства, — ах, подумать только, школа Цанцюн значит? И почему вы только лезете, куда не просят? Тот забавный человечек в окружении моего дорогого племянника тоже ведь горный лорд, насколько я помню… Или мне не стоило сейчас этого говорить?       — Участь господина Шана — это внутреннее дело секты Цанцюн.       — А вы не выглядите удивленным, горный лорд Шэнь. Знали заранее? Забавно. Что еще ты знаешь, человек? Знаешь ли ты, например, что никто еще не уходил отсюда живым?       Он сделал шаг вперед, и Шэнь Цинцю с трудом подавил желание отступить, чувствуя, как эта изящная попытка запугать сменяет его собственную неуверенность яростью.       — Знаю. А еще знаю вот это, — и капли духовной энергии хватило, чтоб активировать заранее подготовленные и напитанные Шан Цинхуа талисманы света, и туман расступился, обнажая лысую местностью и разбитый наспех походный лагерь. Лишенные своего укрытия полдюжины воинов застыли с глупыми лицами. Шэнь Цинцю хмыкнул, будто каждый из них не мог сейчас раздавить его голыми руками.       — Не так уж ты страшен, господин ледяной демон. Я знаю, что твое войско разбито, а вассалы: кто предал тебя, кто просто разбежался. Ты же, прекрасно осведомленный откуда и с кем я, сам позволил себя найти, а, значит, твое положение еще плачевнее, чем я представлял.       — Это не-       Шэнь Цинцю заткнул его одним пренебрежительным махом руки:       — Мы еще не вступили в битву, а ты в ней уже проиграл. Как ты думаешь, кто сейчас нужен кому?       Он с легким удовлетворением кивнул, замечая, как желваки заиграли, уродуя чужие тонкие черты, и совсем по-хозяйски кивнул в сторону видавших виды шатров, уже вытаскивая из рукава пергаменты карт и планов:       — Ну, ведите, господин Линьгуан-цзюнь, нас ждет удивительно плодотворный разговор.       Уже внутри ледяной демон, судя по всему, смог взять себя в руки и так и обратился в слух, будто бы забыв о не лучшем начале этих переговоров. Шэнь Цинцю себя надеждами не тешил, но был приятно удивлен, насколько они двое оказались похожи — завистливые и испуганные, и совсем-совсем разбитые — они оба все еще притворялись, что держат в руках весь контроль над собственной жизнью.       — Попасть во дворец это рискованный план, господин Шэнь, — Линьгуан-цзюнь манерно скривился, обмахиваясь веером, будто бы намеренно пародируя самого Шэнь Цинцю, и покачал головой, — нет, так рисковать мы не станем.       — А кто говорит про дворец? Захватывайте приграничные деревни и города и двигайтесь вперед, вновь постепенно наращивая армию.       — Почему вы так уверены, что меня тут же не раздавят, как в прошлый раз?       Шэнь Цинцю усмехнулся:       — Потому что император Ло не станет снова и снова завоевывать Север для своего вассала, — он пожал плечами, — а упомянутый вами горный лорд Шан постарается убедить вашего племянника примкнуть к вам ради вашего с ним народа…. А коли не получится, заведет в ловушку и отдаст вам.       — Ловушку? Бедный-бедный мой племянник… Неужто снова доверился не тому? Как глупо, как смешно.       Губы Линьгуан-цзюня поползли в кривую ухмылку, и Шэнь Цинцю понял, более не слушая его бормотание, что демон попался — интересно, неужели он сам настолько терял рассудок, стоило кому-то упомянуть звереныша?       Впрочем, сейчас это было неважно: проговорив до позднего вечера, и, будучи уверенным, что планы достаточны, чтоб составить хотя бы отдаленную угрозу для Мобэя, Шэнь Цинцю откланялся.

***

      Шан Цинхуа был дергано веселый, когда заказал им самое дорогое на постоялом дворе байцзю, и Шэнь Цинцю с усталой нежностью наблюдал, как его спутник пытается впервые за недели насладиться вечером. «Будто в последний раз», — предательски пронеслось в голове, но он остервенело прогнал эту мысль.       Шиди Шан много смеялся и много говорил о планах на будущее, как здорово было бы махнуть на восток, где бьется о скалы неизведанное море, а рыбаки продают рыбу всех сортов и размеров, как шисюн Шэнь определенно, нет, совсем-совсем обязательно должен взяться за еще один том бестиария, и как Цинхуа будет рад держать ему фонарик над очередным расчлененным чудовищем, как скоро придет пора сбора урожая, и они оба должны съездить в долину водопада Семи горных духов за местным вином и выпечкой.       Уже изрядно перебрав, он сполз на колени Шэнь Цинцю и мирно засопел, и Шэнь Цинцю внезапно понял, что тоже улыбается.       Осторожно, боясь разбудить, он погасил ночную жемчужину в комнате и остался полусидеть на подушках, чувствуя, как впервые за долгие месяцы в нем теплится маленькая надежда пережить это все.       И только в полудреме он ощутил чужое присутствие. Ощутил и не успел среагировать, оказавшись вновь затянутым в сон.       — Учитель, вы по мне соскучились?