Этот учитель определенно не врет

      — Учитель, — Ло Бинхэ расплылся в широкой улыбке, жадно оглядывая его с ног до головы, — стоит признать, в детстве вы были поприятнее.         Они стояли посреди снегов, и сдерживать дрожь получалось единственно гордыней, пока северный ветер забирался под легкие нижние одежды. Первым чувством были не страх и не злость — только отчаянная, продрогшая от этого безжалостного ветра и изодравшая саму себя усталость. Без своих многочисленных слоев Шэнь Цинцю, стоило признать, чувствовал себя совсем нагим — эти шелка были его броней, его второй кожей, той единственной разницей, что разделяла оборванца и горного лорда. Сейчас он ни был ни тем, ни другим.         Сейчас было просто холодно и отвратительно.          — Что за бред ты несешь?         Вьюга усиливалась, заставляя глаза слезиться.          — Неужто забыли уже?         Если Шэнь Цинцю вьюгу надо было перекрикивать, Ло Бинхэ было достаточно лениво хмыкнуть себе под нос. Он осуждающе поцокал языком, а потом легким движением руки его собственное лицо пошло рябью и — как это бывает лишь во снах — сменилось на то, что преследовало Шэнь Цинцю от ночи к ночи. Не отступить удалось исключительно благодаря натренированной выдержке и сжатым до боли кулакам.          — А, нет, помните. Стыдно, да? Какой срам, право слово, проходить это вновь и вновь. Но не забывайте, что вы и сейчас в моей власти здесь, учитель.         Шэнь Цинцю скрестил руки на груди, стараясь не выдавать страха, и лишь презрительно фыркнул:         — Неблагодарная скотина.         Он запутался, совсем-совсем запутался — духовных сил не хватало, чтоб распознать демоническую энергию и понять, в Царстве снов он или просто видит очередной кошмар. Цинцю во снах в принципе обычно не хватало осознанности, чтобы браться это проверять, но и оснований не было.         Сейчас он просто смотрел на своего бывшего ученика и пытался не сойти с ума на месте.         — Вы знаете, что я всегда тут? — Шэнь Цинцю дернулся от неожиданной попытки прикоснуться, и чужой заостренный ноготь оцарапал висок, прочертив линию вниз по скуле. — Прямо тут, в вашей голове. Кошмары… Кошмары — это забавно, но позвольте показать вам еще кое-что, учитель.         Ло Бинхэ заулыбался еще довольнее, точно сытый хищник, а потом вьюга ушла. Шэнь Цинцю почти было перевел дыхание, а потом его так и обдало новой волной холода — в тот раз совсем не извне.         Они оба стояли в палатке Линьгуан-цзюнь и со стороны могли наблюдать события того же дня. Шэнь Цинцю смотрел, как он сам расставляет по карте фигуры, как объясняет планы, как Линьгуан хмурится и как меняет расстановку снова и снова, пытаясь продумать план наступления. Ло Бинхэ вошел в иллюзию и пристроился к ним обоим.          В немом отвращении Шэнь Цинцю видел, как полудемон с по-детски озорным видом накручивает на палец волосы того другого Шэнь Цинцю, как чужие руки скользят по бедрам, стоит горному лорду склониться над столом, и как подчиняется эта смесь воспоминания и сна своему господину.          — Какой дурной вкус вновь сводить все к пошлостям.          — Как и полагается грязному ублюдку, нет?         Вообще-то, теперь смысл этой демонстрации был до обидного прост: Ло Бинхэ — настоящий или просто из этого кошмара? — мог по одному лишь своему желанию залезть в чью угодно голову. Сны давали доступ в любые воспоминания, воспоминания давали в чужие руки оружие. С ужасающей ясностью Шэнь Цинцю осознал, что, если это не лишь кошмар, все последние годы звереныш копался в его голове подобно червю, выискивая любую гниль и боль, а теперь еще и получил все планы прямо на блюде.          — Зачем было это мне показывать?         — Ну смотрите, учитель, — Ло Бинхэ склонил голову набок и, миновав иллюзорного Цинцю, подошел к столу и уселся прямо на карту, — теперь вы знаете, что ваш горе-шпион раскрыт, а сговор обречен… И что вы сделаете? Ваших духовных сил не хватает даже на простейший ментальный щит, но я и его бы преодолел.         Ничего.          Он не мог сделать ничего.          Горло перехватило, и Шэнь Цинцю захлебнулся словами, чувствуя, как идет кругом голова:         — Ты знал про Шан Цинхуа все это время.         — Знал, конечно. За шишу Шаном было забавно наблюдать, но он перешел все границы. Какая жалость, что теперь Мобэю придется сломать свою игрушку.         — Я не дам ему вернуться к Мобэю.         Ответом ему был лишь прилив смеха.         — Учитель опоздает. Давайте же поболтаем еще: с тем, сколько сил выедает из вас мое Царство снов, вы проваляетесь без сознания пару-тройку дней точно. Кто знает, что произойдет за это время.         — Ты…!          — Ну что вы, учитель, вам еще рано покидать меня. Не хотите пока спросить, что я приготовил для вас? Или, может, для школы Цанцюн?         — Мне плевать. Избавь от своей компании.         — О, нет. Нет-нет-нет, учитель.          Когда в нос ударил запах дыма, Шэнь Цинцю закрыл глаза, прекрасно зная, что ему сейчас предстоит увидеть.          Ему так хотелось забиться в любой угол потемнее и просто выть столько, сколько хватит голоса. Ему хотелось умолять оставить его в покое: пытай как хочешь, дурная ты скотина, но прекрати возвращать туда. Ему хотелось ослепнуть, лишь бы не быть там, не видеть то место.         Он открыл глаза.         Горела не усадьба Цю.          Столпы пламени и дыма поднимались с горных вершин хребта Цанцюн. Вся школа выглядела как горящий муравейник, и Шэнь Цинцю вопреки всему не почувствовал ничего, кроме малодушного облегчения.         — Впечатляюще. Я сейчас должен упасть тебе в ноги и молить, чтоб этого не произошло?         Ло Бинхэ, все это время наблюдавший за ним с почти детским любопытством, пожал плечами:         — Это было бы крайне увлекательно.         — Мне нравится то, что я вижу.          — О, неужели? Тогда, может, прогуляемся, учитель?         В тот же момент они оба уже были в центре пожара, и Шэнь Цинцю поморщился, наблюдая, как догорает его бамбуковая роща. Видеть, как сменяется зеленое пепельным было больно, как бы не было сложно это признавать.         Господин пика Цинцзин шел, переступая через обезображенные тела собственных учеников, и периодически узнавал лица, тоже отныне пепельные, залитые кровью, некоторые явно намеренно обезображенные.         Он смотрел в остекленевшие глаза длинного как палка Бо Шаньюня, ровно разрубленного пополам, он смотрел на насаженных на сломанные бамбуковые жерди головы — среди них узнавался Тао Янлин, и его дурацкие веснушки были залиты брызгами крови.          Он знал, что это все только сон. Он знал, что этот сон имеет все шансы стать реальностью.         — Зрелище вам все еще по душе, учитель?         Бамбуковая роща догорала с задорным треском, и Шэнь Цинцю обернулся на своего бывшего ученика с выражением полного безразличия:         — Ради чего это всё?         — А сами как думаете?          Шэнь Цинцю пожал плечами, вновь отворачиваясь.         — Всегда подозревал, что фантазии в твоей башке больные. Себя я здесь найду?          Ло Бинхэ с усмешкой покачал головой:         — Неужели считаете, что заслуживаете такого скучного конца?          — Тех, кого ты мне не показываешь, постиг не менее «не скучный» конец?          Шэнь Цинцю шел прямо в иллюзорное пламя, сохраняя равнодушный вид, что-то внутри требовало увидеть все тела: успокоить себя, что его бесполезные ученики хотя бы не мучались; найти Мин Фаня, убедиться, что среди мертвых нет Нин Инъин.          — Как проницательно. И нет, вы не заслужили того, чтобы увидеть их.         — Неужели смирился уже с тем, что я не стану рыдать над телами?          Ло Бинхэ пожал плечами:         — Станете. Только вот с любой потерей можно так или иначе свыкнуться, а неизвестность так и продолжит вас мучать.          Вместе они дошли до горящей Бамбуковой хижины, и Шэнь Цинцю с почти мстительным удовольствием смотрел, как горит уже второе место, ставшее ему то ли домом, то ли личным адом.          Поддавшись какому-то так и не оформившему чувству, он шагнул внутрь охваченного пламенем здания. Он не знал, докопалось ли чудовище за его спиной до последних связанных с этим местом воспоминаний, но просто хотелось убедиться, что хоть в этом сне будет уничтожено все, несущее те воспоминания.          Ло Бинхэ шагнул через порог вслед за ним, и лицо его словно бы утратило всю человечность в игре теней и отблесков.         — Этот ученик старался воссоздать все по памяти. Эта иллюзия по душе учителю?         Шэнь Цинцю закатил глаза: он уже понял, что, с учетом того, как редко мальчишка допускался во внутрь Бамбуковой хижины, тот едва ли вообще мог что-то запомнить в деталях.         Впрочем, так оно было даже лучше: Шэнь Цинцю было почти непривычно видеть свое обиталище в таком идеальном холодном порядке.         Стало даже интересно — тот Цинцю из сна, что когда-то жил здесь, был ли он столь же идеально хладнокровным? Или тоже отвратительно сентиментально хранил ли свой первый цинь? Тоже берег ли так и не подаренные Нин Инъин новые ленты? Тоже истекал ли он когда-то на этом полу кровью в трусливой попытке сбежать?          Дым застилал глаза и удушливо першил горло, и Шэнь Цинцю обернулся к своему бывшему ученику:         — Зачем?          Ло Бинхэ пожал плечами:         — Потому что я могу.         — Они все, — в висках уже начинала расползаться боль, но он упорно опустился за свой стол и кивнул в сторону окна с уже дымящимися шторами из рисовой бумаги, за которыми пылала бамбуковая роща, — они это заслужили?          Ло Бинхэ опуститься напротив него, как равный собеседник, почему-то так и не решился, и вновь выбрал усесться прямо на стол.         — А я заслужил годы ваших издевательств? Я заслужил, чтобы все в этой поганой школе лишь отводили глаза?         — Издевательств? — Шэнь Цинцю усмехнулся. — Каких издевательств? Тебя приняли из той грязной дыры, откуда ты выполз. Тебя воспитывали, звереныш. Тебе дали шанс. Что из этого ты считаешь издевательством?         Первые потолочные балки начали рушиться в спальне, заставляя часть Бамбуковой хижины сложиться кучей горящего дерева. Шэнь Цинцю чувствовал, как плывет его зрение, как подступает ком удушающей тошноты.          Ло Бинхэ так и вскочил в ярости:           — Шанс? Не ты ли избивал меня плетью, сукин сын?! Не ты ли превратил мои пальцы в месиво за порванную струну? Не ты ли…         Шэнь Цинцю лишь пожал плечами и покрепче вцепился в лакированное дерево, чувствуя, как начинает заваливаться.          — Не помню такого… А если и я, так и поделом, неженка.          Кажется, после этого ублюдок еще кричал что-то, может, даже потянулся схватить его за грудки, это он тоже уже едва ли осознавал.         Просто на каком-то моменте иллюзорный мир перевернулся.         Шэнь Цинцю не успел коснуться пола, как вся горящая крыша Бамбукового домика обрушилась на их головы.  

***

        В комнатке постоялого дома царила полуденная умиротворенная тишина, когда Шэнь Цинцю рывком сел в постели.          Первые мгновения он просто наслаждался возможностью дышать: даже спертая предгрозовая духота казалась благословением, пока тело еще помнило удушливый дым. Шэнь Цинцю судорожно отбросил потные волосы и провел рукой по правой скуле, страшась почувствовать кровь — тогда точно все не сон, точно все взаправду. Не почувствовал. Облегчение не пришло.          — Цинхуа!         Ответа не последовало.          Он огляделся и с растущим плохим предчувствием понял, что в комнате один. Вещи Шан Цинхуа, ранее хаотично скинутые на пол во время их столь легкомысленного маленького празднования, сейчас пропали, все до одной. Стараясь не поддаваться иррациональной панике, Шэнь Цинцю неловко сполз с кровати, запутавшись ногами в простынях, и обошел всю комнату, чувствуя, как расползается мороз по коже.          Ни следа.          Ни-че-го.         Уже понимая, насколько все безнадежно, он собрался спуститься вниз, чтоб спросить у трактирщика — вдруг его спутник всего лишь ушел в город и вот-вот объявится? Вдруг его не бросили?         «Бросили». Как это жалко. Как это по-детски. С каких пор он вообще мыслит такими категориями? С каких пор нуждается в чужой компании?         Если думать рационально, то это ничего, это можно пережить. Если кошмар был всего лишь кошмаром, Шан Цинхуа ничего более обычного не угрожает, куда бы этот крысеныш не подался, если все же нет — что ж, выпутается. Определенно выпутается. Ну или нет.         В зеркальной глади его встретило все то же затравленно-кислое выражение, и Шэнь Цинцю брезгливо поморщился, заметив в еще слегка кудрявых волосах добавившегося серебра. За последнее время он изрядно сдал и сам осознавал это. Смочив гребень водой, он принялся избавляться от этого глупого недоразумения. Вчера не убрал, все-таки его вид забавлял Цинхуа. Сегодня забавлять было некого.          Стоило признать, было страшно. Страшно вообще-то было изо дня в день, но теперь страх этот приобрел иную, гораздо более мерзкую форму — не уходило ощущение чужого присутствия в голове, ощущение, что кто-то всегда за спиной, всегда в паре цуней от его горла. Если все эти годы в его голове правда ковырялись…         Шэнь Цинцю зарылся пальцами во влажные волосы и — благо, никто все равно не услышит — выдал весь словарный запас уличного попрошайки. Ничего не поменялось. Ничего никогда не могло поменяться: он мог планировать, но не мог более полагаться на других, мог дорожить кем-то, но не мог более сближаться.          Приведя себя в порядок, он собрался: все равно оставаться здесь было бессмысленно, и, наконец, отправился расплатиться с трактирщиком. Сухонький мужичек с комичными крысиными усиками как раз разговаривал с кем-то, когда Шэнь Цинцю спустился, с легкой обидой выуживая из кошелька пару серебряных монет — один его шиди мог бы хоть за себя денег оставить, не то, чтоб в этом была нужда, конечно, но все же еще более неприятно.          Надо было подумать, куда податься дальше, подумал Цинцю, когда оставалось четыре шага.          Вернуться ли в секту или еще побродить по этому и так обмеченному миру, подумал Шэнь Цинцю, когда оставалось три шага.          Два.         Один.         А потом трактирщик указующе махнул на него рукой, и человек, стоявший все это время к Шэнь Цинцю спиной, обернулся.    

***

        Юэ Цинъюаню нехарактерный ему синий цвет абсолютно не шел. Шэнь Цинцю смотрел на него из-под сонно приоткрытых век уже почти шичэнь, и все никак не мог смириться.          — Холодно?         Глава школы это долгий взгляд воспринял, как ему это всегда было свойственно, неверно, но Шэнь Цинцю кивнул, хоть бы только тот снял этот дурацкий плащ. Дурацкий плащ оказался мягким и теплым, и глаза сами начали вновь закрываться от этого тепла да под мерный стук колес повозки.          — Шиди Шэнь, я здесь чтобы извиниться, — нарушил столь комфортную паузу Юэ Цинъюань.          — Что-нибудь поновее придумай.          Звучало бы грубо, если бы зевок все же удалось сдержать.          — Я вполне серьезно. Ты был прав. Про шиди Шана, я имею в виду.          Глава Цинцзин под одолженным плащом аж так и сел:          — Что ты сказал?         — Ты был прав, а я нет. Я подверг всю школу опасности, не послушав тебя.          Юэ Цинъюань развел руками и смиренно склонил голову, всем видом являя раскаяние.          — И с чего такие выводы?         В его руках почти тут же оказался свиток с письмом, на пергаменте виднелась золотая эмблема дворца Хуаньхуа. Шэнь Цинцю напряженно пробежался по ней взглядом, брови его все ближе стремились к переносице.          — Пересмотрели результаты расследования пятилетней давности? Они издеваются?         — Однако они предоставляют достаточные показания свидетелей… Вместе с твоими подозрениями картина начала складываться, а потом шиди Му вспомнил о том, как чуть не погиб твой ученик от благовоний с Аньдин. Цинцю, этот человек и правда опасен. Я боялся, что не успею.          — Я не знаю, где шиди Шан, — здесь даже врать не пришлось, — и я удивлен, что глава школы верит старому выродку больше, чем собственному стратегу. Или мне печаточки тоже нужны, чтоб мои выводы тоже во что-то ставились?         Юэ Цинъюань покачал головой:         — Я обещаю, шиди, больше ни одно твое подозрение не будет мною пропущено. Я доверяю тебе и полностью признаю свою вину. Пусть между нами больше не будет недомолвок и недоверия.         Шэнь Цинцю свернулся калачиком на своей стороне повозки, чувствуя, как хочется расплакаться от бессилия. Часть его хотела сейчас выложить все как есть, все объяснить, все исправить. Эту часть следовало похоронить обратно в ту глубокую бездну, откуда она зачем-то была вытащена одним глупым-глупым горным лордом, и присыпать земелькой.          Теперь он снова и безусловно один.