Этот учитель определенно не врет

      Дым от свечи рисовал причудливые изгибы, и тонкие пальцы в которой раз скользнули почти над самым пламенем, играясь с огоньком. Мин Хаофан зевнул. Близился час дракона, и он специально поднялся пораньше, чтобы закончить с отчетами по закупкам пика Цинцзин за последний месяц, но сосредоточиться никак не получалось.         Стоило признать, он абсолютно бесповоротно устал. Удивительно даже, как это учитель справлялся один — ведь справлялся же?          Не став еще горным лордом, Мин Фань — теперь, конечно, Мин Хаофан — права на собственного старшего ученика не имел, а потому внезапно оказался взаправду один на один со всем, что происходило на Цинцзине и при свете дня, и за закрытыми дверями.          Вчера он планировал провести вечер практикуясь в игре на цине, переживая, как объяснить  младшим одну из мелодий — он понимал, что шигу Хань едва ли останется в школе после смены поколений, и разбираться надо было самому, да поскорее, но вот только не дали: в восточном павильоне из-за недавних дождей уже в который раз начала течь крыша, так что пришлось потратить много столь драгоценного времени на учеников с Аньдин, которые в последние недели будто бы намеренно саботировали всю работу.          Говорили, их учитель оказался предателем.          Говорили, весь пик их прогнивший и никому из них нет веры.         На хребте Цанцюн всегда очень много всего говорили.          Мин Хаофан знал, каково это, и не говорил ничего, только старался быть помягче с этими, будто за всего пару дней осиротевшими и озлобленными подростками в голубых одеждах. Никто с пика Цинцзин не смел их задирать: еще свежо было в памяти время, когда главными изгоями школы были они сами, и тут бы самим позлорадствовать, но злость не шла.          Молчание Лин Мяншань, и так обычно закрытой, казалось вчера каким-то особенно скорбным, пока он перечислял ей необходимые для закупки материалы. Она писала быстро и небрежно, мельком кивая, и Мин Хаофан не мог не подумать, что старые рваные шрамы выделяются еще сильнее на ее осунувшемся лице. Его собственное выглядело не лучше уже слишком давно, чтоб осуждать. Было бы здорово, если бы она так и осталась старшей ученицей Аньдин, тогда был бы хоть кто-то из их поколения, на кого Мин Хаофан мог бы положиться.          В ответ на неловкое приглашение приходить потренироваться или попить чай вместе, если станет совсем невыносимо, шимэй Лин только горько посмеялась. Ее можно было понять как никогда.         Потом были еще запросы на ночные охоты, которые старший ученик пика Цинцзин стыдливо пересылал на Байчжань: одно дело было рисковать своей жизнью, совсем другое — отправлять лицом к лицу с очередной тварью своих младших, да еще и не всегда мочь к ним присоединиться. На пике Ста Битв, благо, нашлась группа учеников, которые после нескольких лет без учителя смогли навести относительный порядок на пике и подобные вылазки считали за развлечение. Что ж, меч им в руки.          На самом деле Мин Хаофан им ужасно завидовал. Он смотрел на веселые блики солнца на стали чужих мечей и вспоминал это чувство на грани испуга и восторга, когда кровь звенит в ушах, и весь мир замирает на кончике клинка перед последним ударом. Как хотелось бы ему сейчас самому выбраться из этих душных сырых павильонов в туманную прохладу ночного леса. Как хотелось бы ему этого острого ощущения жизни, а не сонной летаргии, что давно уже воцарилась на Цинцзине.         Вспоминалось как-то совсем уж иррационально, что глава школы был не сильно-то старше самого Мин Хаофана, когда бок о бок со старшими горными лордами бился против грозного Тяньлан-цзюня. Интересно, учитель был там же? Интересно, осознавали ли они все тогда, что творят историю? Он потер заспанные глаза, стараясь вновь вернуться к отчету. Если старшее поколение когда-то сражалось с небесным демоном, то сам Мин Хаофан все никак не мог одолеть какую-то там текущую крышу и в миллиардный раз уже проклятые закупки.         Учителя не было третью неделю. Нет, не верно — учителя не было уже давным-давно. Учителя не было, когда Мин Фань и другие старшие по мере сил восстанавливали пик после вторжения демонов. Учителя не было, когда Мин Фань проводил до тошноты страшные часы над письмами семьям младших учеников, извещая об их гибели на собрании Союза Бессмертных.         Учителя не было, когда Мин Фань стал Мин Хаофаном: он весь праздник тогда пытался дождаться шанса поговорить с Шэнь Цинцю наедине, спросить, наконец, что происходит, но тот казался каким-то абсолютно неуловимым. В тот вечер он, окруженный стайкой своих шиди и шимэй, в целом впервые осознал, насколько одинок: вокруг него мелькали лица, но не было ни учителя, чья поддержка была так нужна, ни Нин Инъин, чтоб разделить с ней радость.          Потом было отклонение ци, и этот период Мин Хаофан помнил, как в тумане. Шишу Шан тогда был весь бледный, с запачканными кровью рукавами, едва ли намеренный что-то объяснять, и как бы отчаянно не требовали все инстинкты броситься то ли на Цянцао, то ли в Бамбуковую хижину, Мин Хаофан просто в очередной раз сжал волю в кулак и провел все нужные занятия и тренировки, заверив, что учителю лишь слегка нездоровится. Он тогда пообещал себе, что тоже начнет носить веера — оказывается, чем больше ответственности, тем больше приходится прятать.          Ответственность сама по себе никогда не была чем-то страшным — скорее еще одним атрибутом власти, и, коли хочешь одно, то учись любить и другое. И Мин Фань ответственность любил. Он с отчаянной глупой радостью хватался за любое поручение учителя с той ночи, когда ШэньЦинцю впервые его заметил. Он думал, что учитель так заботился. Он думал, что учитель так взращивает в нем горного лорда, лидера, своего преемника.         И Мин Фань учился. Он знал, что не может иначе — не может снова быть никем, не может снова видеть в зеркале забитого нелюбимого сына, практически бастарда, и ради того, чтоб больше никогда его не увидеть, он был готов вцепиться в глотку любого.          Учитель был… учителем. Трудно было угадать, когда протянутая рука погладит, а когда ударит, и все же каждая милость компенсировала десяток ударов, и так Мин Фань научился, что лучше, чтобы был кто-то другой, на ком сорвут гнев.          Взрослый Мин Хаофан как-то поймал себя с занесенной рукой для пощечины одному из младших учеников и испугался — теперь в отражениях был не забитый мальчишка, а двойник учителя, с этим его обезображенным гневом лицом. Мин Хаофан тогда задумался, что выцарапывать власть больше не нужно, она перестала быть гарантией безопасности, перестала быть наградой и стала просто свершившимся фактом, а потому пришло время уже, наконец, стать на самом деле взрослым — взрослым не для учителя и не для себя, а для этих покинутых детей, и теперь это стало вопросом не жестокости, а милосердия.         Учителя не было рядом, когда пришло письмо от отца — поздравительное, не иначе. Оно долго лежало нераскрытым, и Мин Хаофан очень хотел, чтобы кто-нибудь просто швырнул дорогой пергамент в огонь, потому что у него самого, несмотря на весь накопленный гнев, рука не поднималась.          В каком-то нелепом порыве, просидев так несколько вечеров, он пошел в Бамбуковую хижину, пустую и темную, и зажег свечу и сидел за ученическим столом столько, сколько эта свеча горела, все не смея сломать красивую восковую печать. А когда уже в отсветах догорающего фитиля все-таки открыл, оказалось, что письмо было не от отца, потому что и отца больше тоже не было.          Всю ту ночь он провел на твердом холодном полу у нетронутой постели учителя, и если кто-то на Цинцзине слышал, как он выл, то утром никто не посмел спросить.          Оказалось, эти доски были уютнее любой перины в дни, когда становилось особенно тяжело, и вскоре Мин Хаофан практически полностью переселился в Бамбуковую хижину, прибираясь в доме учителя, работая над делами учителя, засыпая возле его постели и, вопреки всей тошнотворно горькой обиде, притворяясь, что последняя родительская фигура в его жизни еще здесь, войдет в любой момент, и все будет как раньше.  

***

        В утро дня, когда учитель вернулся, накрапывал мерзкий холодный дождик. Мин Хаофан хмурился, чувствуя, как хлюпает что-то в сапогах, и ругал себя последними словами.         Когда новость о том, что главы Цюндина и Цинцзина уже на подъездах к школе, он решил окунуться в любые дела, лишь бы иметь уважительную причину не видеть учителя столько, сколько возможно. Не хотелось знать, что тот стал еще болезненнее и бледнее, не хотелось слышать усталость в его голосе, не хотелось вспоминать это чувство щемящей горькой обеспокоенности. И все же на улице моросило, и Мин Хаофан не мог не спешить с этим дурацким вычурным зонтом через весь пик, потому что учитель-то явно с собой запасной не брал.          Шэнь Цинцю выглядел… обычно. Не на грани смерти, как шептались некоторые, не истощенно, разве что взгляд его был скорее отрешенным, чем грозным, когда Мин Хаофан с поклоном поприветствовал его.         — Бамбуковая хижина. Первая стража. До этого не беспокоить, — бросил он, даже не обратив внимание на раскрытый зонт, и Мин Хаофану оставалось только смотреть ему в спину.          Вот так. Не беспокоить. Скулы свело от сдерживаемых эмоций — последние дни Мин Хаофан готовил отчеты, заставлял своих шиди натренировать изученные техники меча до совершенства для демонстрации учителю, сам подбирал слова для разговора, серьезного и обстоятельного, такого, который учитель должен был ему уже давно.          Не беспокоить.         Глава школы приблизился совсем бесшумно и похлопал его по плечу:         — Ты все делаешь правильно.          Мин Хаофан вздрогнул и, обернувшись, склонился в глубоком поклоне, но Юэ Цинъюань лишь покачал головой, оставшейся на плече рукой без особого усилия заставляя выпрямится.         — Не надо формальностей, ученик Мин. Просто, — он тяжело вздохнул, — просто спасибо. Я уверен, шиди Шэнь тоже все видит и ценит.         — Что с учителем? Почему он-         Юэ Цинъюань лишь вновь покачал головой:         — Едва ли кто-то может сказать. Этот Юэ совершил ошибку, слишком много ошибок, быть может, в том, что касается твоего учителя… Теперь не мне знать, что терзает его.          — Терзает?         — Все мы иногда ведем бой, о котором знаем лишь мы сами, — глава школы с грустной улыбкой поправил край зонта так, чтоб ни одна капля более не могла попасть на Мин Хаофана, хотя, справедливости ради, мокрую спину это уже все равно не спасало, а потом сам неожиданно поклонился. — Я не знаю, что он имел в виду, когда дал тебе это имя, потому что на самом деле ты благословение для него, и именно поэтому я благодарю тебя за терпение, которое ты проявляешь к нему. Не представляю, как бы Цинцю справлялся без тебя.         Кажется, Мин Хаофан простоял с крайне глупым лицом еще долго после того, как глава школы удалился, не в силах в полной мере осознать смятение внутри.  

***

        — Учитель желал видеть этого недостойного ученика?         Мин Хаофан прибыл слегка заранее, не совсем понимая, чего ожидать, и все же испытывая легкое радостное возбуждение: учитель здесь, значит все в порядке, и в чем бы ни был вопрос, решить его получится. Шэнь Цинцю встретил его на крыльце, хмурый и напряженный, закутанный, кажется, в еще большее число слоев, так, что видны были лишь самые кончики пальцев, да точеная линия подбородка.         — Желал.          Он кивнул, не приглашая войти, и лишь пренебрежительно махнул рукой на поклон своего старшего ученика.          — В свое время этот учитель узнал о демонической природе одного своего ученика.         Мин Хаофан склонил голову на сторону, ожидая продолжения, разговор явно не предназначался для открытого крыльца, да и оборот принимал крайне неожиданный.         — Вы же не про…?         Шэнь Цинцю сначала моргнул в непонимании, а потом горько рассмеялся и покачал головой, обхватив себя за плечи:          — Не беспокойся. Речь не о твоей бывшей шимэй. Небеса, можно же было такое подумать… Нет, это был тот смердящий ублюдок, ученик Ло.          — И он погиб.         Мин Хаофан старался не вспоминать события собрания Союза Бессмертных.          Он, да, недолюбливал мальчишку, и даже не мог сам себе в полной мере объяснить, за что — тот был очень уж удобной целью, такой забитый, блеющий что-то, да только исподтишка сверкающий своими глазищами, но не нес никакого зла самому Мин Фаню, не угрожал его позиции старшего ученика…       Но избиения или травля — это было одним, все еще жестокостью, все еще несправедливостью, все еще тем, что Мин Хаофан лучше бы забыл, но вот смерти он своему шиди никогда не желал.          После той трагедии ему было невыразимо стыдно — даже не за прошлое, а за то, что не спас, не уследил, не справился с ролью.          — Этот учитель совершил непростительную ошибку.         Голос Шэнь Цинцю вырвал его из воспоминаний, заставляя вздрогнуть, и Мин Хаофан кивнул, прося учителя продолжать.         — Я столкнул его в Бездонную бездну. Это было ошибкой.          — Вы..?         — Следовало убить на месте. Добить так, чтобы быть уверенным.          — То есть, Ло Бинхэ жив?         Они стояли в сумерках осеннего вечера, и Мин Хаофан чувствовал, что мороз, пробежавший по коже, холоднее любого ветра.         Шэнь Цинцю кивнул, постукивая веером по ладони:         — Жив. И он намерен вернуться. Ты, впрочем, нужен мне сегодня не для этого разговора.          Он спустился с крыльца, заставляя Мин Хаофана отступить, захлебнувшись потоком все новых и новых вопросов, и закрыл глаза, протянув руку, чтобы взять своего старшего ученика под локоть.         — Обращай внимание на дорогу. Позже ты поймешь. И, небес ради, не открывай рот, и так голова болит.         Несмотря на закрытые глаза, учитель не оступился ни разу, пока они шли по скалистым уступам отдаленной части пика Цинцзин, хотя Мин Хаофан и сам стремился помочь тому идти по скользким от дождей камням — происходящее было настолько безумным, что все новые странности странными уже не казались. Рука Шэнь Цинцю была ожидаемо сильной, когда он внезапно заставил Мин Хаофана остановиться перед возвышающимся куском горной породы, и тот недоуменно повернулся к учителю.         — Когда вернешься, во внутреннем ящике стола будут все необходимые рукописи и свитки, — сказал учитель тихо, а потом потянулся потрепать по плечу, точно собаку, совсем-совсем как глава школы тем же утром. — Этот учитель гордится тобой и просит прощения. Ты вырос хорошим человеком, А-Фань.          Его руки медленно сотворили пару печатей, и камень с грохотом расступился, являя Мин Хаофану темный зев пещеры.       Он не успел даже удивиться, когда учительская рука точным движением толкнула его вперед, и, проваливаясь в неизвестность и царапаясь об острые выступы, старший ученик пика Цинцзин не чувствовал уже ничего, кроме искренней, почти деткой, обиды.          Мин Хаофан упал, ударившись о каменное дно, и, когда со второго раза сумел зажечь на ладони свет, наконец, впервые за долгие месяцы, скорчившись на холодных валунах, расплакался — здесь лицо сохранять смысла не было. Его все равно никто не увидит.