Калейдоскоп (не)сбывшихся надежд

— Ты должен был присоединиться к Общине Чистой Крови, — припечатывает Ушиджима, загораживая Ойкаве проход в библиотеку. Третьекурсник стонет в голос, пытаясь обойти фигуру на голову его выше, но Вакатоши делает шаг в сторону, мешая ему. — И ты должен присоединиться к последователям Лорда, как твой отец. Упоминание родителя заставляет внутренности закипеть, обжигая кожу изнутри от макушки до стёртых лакированными туфлями пяток. Да как он.! — Твоего мнения по поводу того, что я должен, никто не спрашивал, Вакатоши-кун, — шипит Ойкава сквозь зубы, чувствуя, как ногти проникают в кожаную обложку старой книги в руках. Сдерживать гнев становится всё сложнее, хочется вызвать семикурсника на дуэль, но Тоору знает, на собственном горьком и обидном опыте знает, что с Ушивакой ему не справиться. Ни год назад, ни в начале учёбы, ни сейчас. От этого ярость взметается ещё сильнее, и, кажется, даже палочка в руке начинает искрить. Если у него сейчас пойдёт гневный дым из ноздрей, он даже не удивится. Слизеринец напротив практически не меняется в лице, лишь флегматично приподнимает брови на долю дюйма, чем бесит ещё сильнее. — Это твой долг как чистокровного. — Мой единственный долг — не вмазать тебе сейчас по лицу, чтобы не получить наказание, Ушивака! — взрывается-таки Тоору, гневно тыча тонким пальцем в крепкую грудь напротив. — Заткнись! — ещё раз рявкает он, стоит Ушиджиме попытаться возразить что-то наподобие «это не моё имя». — Заткнись и не приближайся ко мне больше! Я тебе ещё в том году высказал своё мнение по поводу вашей чокнутой «общины» и тебя в частности! — Пророчество всё равно сбудется, тебе от этого не деться, — звучит уже в спину всё-таки протолкнувшегося в библиотеку Тоору, и он не находит ничего лучшего, чем показать недругу фак через плечо. — Как вульгарно. Ойкава еле сдерживается от того, чтобы швырнуть книгу на стойку библиотекаря, и через силу криво улыбается Мадам Пинс, прося записать, что он вернул одолженный фолиант. В висках стучит кровь пополам с ненавистью, взгляд расплывается и расфокусируется от наплыва эмоций: книжные шкафы и полки сливаются в одно бурое пятно, давая запахом пыли и пергамента. Плюхаясь за стол к Иваизуми, Тоору едва видит что-то вокруг, кроме взъерошенной макушки друга детства. «В двадцатых числах родится чистокровное дитя, с детства судьбой связанное с миром магглов. Мальчик с невероятной силой станет тем, кто принесёт полную победу выбранной им стороне. Маг или маггл, жизнь или смерть, свет или тьма — всё зависит от его решения в год перемен. И даже Тёмный лорд не сможет ему помешать». Слова предсказания Сивиллы Трелони Ойкава знал почти наизусть, они тонкими лентами букв и серьёзными взглядами отца душили его с восьми лет, стоило Тоору пережить первые вспышки скихийной магии, поразившей всех родственников своей силой. Мальчик-гений. В горле снова заскребли переменчивые чувства. Гений-гений-гений. Как будто бы он в самом деле был гением! Скрипнув зубами, слизеринец постарался сосредоточиться на друге напротив, уже минуту пилившего его обеспокоенно-хмурым взглядом. — Что такое, судьба моя, у меня что-то на лице? — Ойкава пытается говорить как всегда слегка небрежно и обворожительно улыбнуться, но от этого Иваизуми лишь сильнее сводит брови к переносице. — Ива-чан, будешь так хмуриться, морщины появятся! — Тоору, — от тяжёлой и густой интонации по позвоночнику бегут мурашки, и шатен сглатывает, теряясь в чужих тёмных глазах. Ресницы невольно вздрагивают, и Ойкава старается глубоко вздохнуть. — Я знаю, Ива-чан, просто… Давай не будем это ещё раз обсуждать. Я сыт по горло умозаключениями Ушиваки и словами о своих долгах перед миром. Иваизуми едва заметно искривляет губы в понимающей улыбке и через стол треплет его по волосам. Кипение внутри наконец прекращается, в груди разливается мягкое тепло, окутывающее тело будто пуховым одеялом. С Хаджиме вокруг сразу же появляется душистый аромат еловых иголок и палироли для мётел, а ещё чего-то невообразимо уютного, давно ассоциирующегося со словом «дом». Хоть что-то в этом дурацком пророчестве было хорошее: оно доказало всем вокруг, что Ива-чан — его судьба. А дальше… Будь что будет.

***

Цукишима нервно кривится, когда в классе зельеварения грохочет взрыв. Запах серы и тухлых яиц щиплет глаза и нос, заставляя парня закрыть лицо рукавом. Чего ещё можно было ожидать, пуская этих пятилеток к магическим ингредиентам, честное слово… Ямагучи рядом вздрагивает от громкого звука, и Кей морщится ещё раз. Да Мерлин же вас всех подери, как достало. Цукишима никогда не считал себя слишком эмоциональным, но ситуация на день рождения… Он всё ещё не знал, что теперь ему делать с этой отвратительной реальностью. Будто кто-то не сдёрнул с него розовые очки, а наоборот наконец нацепил на него нормальные, реалистские. И мальчишка сразу стал замечать всё вокруг: неумолимо растущее число тревожных заголовков в газетах; наглые рожи старшекурсников-слизеринцев, расхаживающих по школе, будто они местные короли, только потому что умудрились родиться под крылышком семейного особняка; глупые попытки гриффиндорцев вступать с ними в споры и драки, как будто это что-то изменит в чужом мировоззрении или повлияет на ситуацию за стенами школы; неоправданная храбрость и бахвальство одних, отвратительная трусость других, полная индиффирентность третьих, невнимание со стороны преподавательского состава ко всему происходящему — и, возможно, идеологические конфликты в нём же… Мозг кипел бешеным котлом, мысли выплёскивались, не находя логического завершения или фактического подтверждения, злость и непонимание копились, копились и взрывались, выливаясь на (почти) ни в чём не повинных однокурсников. Отвратительно было признаться даже самому себе, но Кей понятия не имел, как дальше себя вести и что делать. Сунулся в чужую драку — и злился. Думал о том, чтобы пройти мимо — и злился ещё сильнее. Вспыльчивость дошла до того, что ему даже успели назначить наказание (первому в их комнате! а он жил с Хинатой!) и отправить письмо домой, но понимающий отец замял дело и лишь попросил сына быть сдержаннее и писать, если его что-то беспокоит. Как будто бы он мог это сформулировать! — Цукки, ты сейчас изотрёшь этих златоглазок в пыль, — осторожно замечает Ямагучи и тут же тушуется под блеснувшим гневом жёлтым взглядом. Ещё этот Ямагучи… — Прости, Цукки! Кей снова поджимает губы, выбрасывая испорченные ингредиенты в сторону, и отводит взгляд от чужой россыпи веснушек-звездочек. Тадаши ни в чём не виноват. Он просто ничего не понимает. Но Цукишима-то понимает! Понимает слишком много! И оттого злится ещё сильнее и хочет мальчонку, прилипшего, как растаявший леденец, оттолкнуть сразу после ответа на все его глупые детские вопросы о мире магов и социальном устройстве Хогвартса. Жалко его, конечно. Только Кей думает, никому не нужна жалость. Его брату вот не была нужна и ему самому — тоже. А кроме жалости он предложить Тадаши пока ничего не может. — Заткнись, Ямагучи. Только злые слова.