Белое колечко

Дома и правда было хорошо. В месте, где хранилось столько воспоминаний детства, где Феликса окружали заботой и любовью родные люди, где все немного забыто, но все еще знакомо и привычно, он чувствовал, как отогревается его душа. Пожалуй, можно было сказать, что сегодня он на самом деле ощущал себя счастливым. Сидя за большим столом, Феликс обвел взглядом всех здесь присутствующих. Родители, сестры и еще семь человек, казалось бы, совершенно для него посторонних, но каким-то образом успевших тоже стать его семьей и въесться в самую душу. И все эти люди, что переговаривались, активно жестикулируя, радовались, смеялись, поднимали тосты и нахваливали приготовленные блюда, собрались здесь ради него одного, чтобы сделать его день запоминающимся, чтобы ему со всей искренностью пожелать всего самого лучшего. Да, стоило признать, что Феликсу определенно крупно повезло, и каждый раз, когда в течение вечера эта мысль его настигала, он не мог не расплыться в теплой улыбке. Однако, если быть очень внимательным и слушать внутренний голос пристально, можно было заметить небольшое темное пятнышко в этом ярком калейдоскопе положительных эмоций. И чем ближе становилось окончание дня его рождения, тем больше это пятнышко почему-то становилось, а на сердце начинало неприятно свербеть, как при зубной боли. Коротко извинившись, Феликс поднялся на второй этаж, где располагалась уборная. Пока мыл руки, он взглянул на себя в зеркало и вдали от шума, смеха и общего приподнятого настроения увидел в собственных глазах эту окрашивающую все приятные моменты в серый неудовлетворенность. А все из-за каких-то глупостей. Хенджин не сел рядом с ним. Хенджин не обнял его, как остальные. Хенджин почти с ним не говорил. Хенджин то, Хенджин это! Целая толпа тик-ток-коучей и инста-психологов настаивала на том, что созависимость это плохо, токсично и разрушающе, что ты сам, а не кто-то другой должен быть источником своего счастья. Но, может, кто-то из них посоветует, как от этого избавиться?! Хуже всего было то, что в глубине души Феликс и сам не хотел от этой созависимости избавляться, и порой за это себя почти ненавидел. Вынырнув из омута своих мыслей, он осознал, что уже минуты три держит руки под водой. Он моргнул несколько раз, пригладил волосы и вышел из ванной, готовясь снова погрузиться в атмосферу праздника. Только проходя мимо одной из комнат, что так давно стояла закрытой, он ощутил, как что-то в его сердце щелкнуло, и он остановился. Здесь хранилось слишком много воспоминаний, чтобы он мог так просто уйти. Феликс осторожно приоткрыл дверь, и призраки прошлого вырвались наружу. Его детские фотографии и фотографии с друзьями, награды с соревнований по тхэквондо, аккуратно расставленные на полочках, будто он и не уезжал, книжки и комиксы, что он читал когда-то в школе, и даже несколько учебников пылилось в шкафу. Все это погружало в давно ушедшие дни, уносило в школьные коридоры или тренировочный зал, звучало в голове отголосками болтовни с теми, кто когда-то был друзьями. Феликс прошелся по ставшей безжизненной комнате, открыл верхний ящик стола, полистал старую тетрадь — здесь хранились его первые записи с корейской грамматикой с тех времен, когда он лишь начал учить язык. Усмехнувшись своим мыслям, бывший жилец сел на кровать. Так странно теперь было смотреть на свою прошлую жизнь со стороны. С фотографий сейчас смотрел человек, который даже не подозревал, что его ждет через несколько лет. Но куда более важным, более захватывающим было совсем другое воспоминание. Гораздо менее старое, зато куда сильнее волнующее. В этой кровати, лежа в темноте, болтая до поздней ночи, они когда-то были вместе с Хенджином. Несмотря на усталость от насыщенного долгого дня в компании родни Феликса и остальных мемберов, спать почему-то не хотелось. Уж слишком интересная завязалась беседа: — Так, ладно, другой вопрос, — задумался Хенджин, глядя в потолок, — ты бы лучше был королем один день или президентом месяц? Феликс хмыкнул, размышляя над очередным выбором в этой глупой игре, от которой оба не могли оторваться уже полчаса. — Наверное... президентом месяц. Да. — Что? — возмущенно шепча, прыснул старший. — Какой прикол в президентстве?! Я бы стал королем, закатил огромный пир или бал со всякими необычными деликатесами, танцами и костюмами. Представь, примерить настоящую одежду тех времен! По-моему, круто. — Ага, и в этой одежде ты бы весь день вонял и чесался из-за того, что в последний раз мылся девять лет назад. — Сам бы ты вонял! — Хенджин пихнул Феликса в плечо, кое-как сдерживая рвущийся наружу смех. Но младший с самым серьезным видом продолжил отстаивать свою позицию: — Подожди! Тут нужно учитывать, о какой стране мы говорим. Если бы я стал президентом Кореи, например, мог бы принять какой-нибудь важный закон. — Ага, и какой это?! Феликс повернул голову к хену, а в глазах его зажглась хитрая искорка. — Я бы мог разрешить гей-браки. Теперь настала очередь Хенджина в темноте искать взглядом лицо возлюбленного. Он внимательно посмотрел на него, говоря лукавым шепотом: — А что, ты хотел бы выйти за кого-то замуж? Повернувшись набок и придвинувшись чуть ближе, с трудом сдерживая улыбку, Феликс заводил пальцем по груди старшего. — Ну... знаешь, мне нравится один человек... — О, правда? — еще тише произнес второй, с интересом наблюдая за актерской игрой младшего, — Расскажешь, кто это? — М-м, даже не знаю, я немного стесняюсь. Хенджин перехватил водящий по ткани его футболки палец, зажал в своей ладони и тоже повернулся набок лицом к Феликсу — Может, тому человеку ты тоже нравишься. Скажи. Шепот становился все приглушеннее, расстояние между их лицами стало совсем небольшим, а темнота вокруг словно обрела плотность. — И как мне лучше об этом сказать? — Ну, ты можешь показать ему действиями. — Правда? Какими? — Ну, например, — Хенджин поднес сжатый в своей руке указательный палец Феликса к губам, — если человек тебе действительно нравится... Он легким поцелуем коснулся подушечки пальца, заставляя его обладателя вздрогнуть. — Для начала ты можешь сделать что-то такое. Далее теплые губы нежно коснулись запястья, оставляя легкий влажный след на коже, затем еще раз чуть выше. — А потом? — хрипло поинтересовался Ли. Казавшиеся полностью черными в отсутствии света глаза Хенджина встретились с чуть более светлыми глазами Феликса. Изучая, разглядывая каждую эмоцию и чувство, что таилось в их глубине. — Потом... Если тот человек будет не против, ты можешь сделать что-нибудь более смелое. Старший чуть приподнялся на локте, поцеловал открытую кожу плеча и, не дав человеку под собой времени на какую-либо осмысленную реакцию, снова двинулся вперед и коснулся губами выглядывающей из-под майки ключицы. Феликс в ту же секунду рвано выдохнул и прикрыл глаза. Электрический разряд прошел от места поцелуя по всему телу, делая кожу особо чувствительной. Все это было так ново, что он не мог не ощущать себя немного растерянным. Даже простой поцелуй в губы пока вызывал у него такое волнение, что становилось трудно дышать, а тут дело и вовсе заходило куда-то подальше робких поцелуев и безобидных объятий. Раньше они, может, и оказывались в одной кровати, но тогда они были только друзьями, и в этом сложно было углядеть какой-то подтекст. Сейчас же сердца наполняли совсем свежие, только недавно расцветшие чувства, яркие, интенсивные, затмевающие собой все вокруг. Наступившая давно ночь делала атмосферу совершенно особой, приглушала посторонние звуки, обостряла ощущения, заставляла сердце биться гулко и часто. Полные губы касались ключиц Феликса, небольшого углубления между ними, медленно поднимались вверх, чтобы коснуться основания шеи, сначала осторожно и мягко, затем все настойчивее и безудержнее, словно с каждой секундой самоконтроль и здравый смысл стремительно покидали Хенджина. Он нависал над Феликсом, пока тот, откинувшись на подушке и разметав по ней светлые волосы, зажмуривал глаза и кусал собственные губы. Звуки учащенного дыхания обоих казались особо громкими в тишине комнаты, и от этого все внутренности младшего словно наливались горячим свинцом, а щеки горели от смущения. Не в состоянии больше о чем-либо шутить, говорить или даже задумываться о своих действиях, он впился пальцами в длинные черные волосы, невольно подставляя чувствительную кожу шеи. Новый поцелуй, чуть выше, уже не был ни осторожным, ни бережным и отличался какой-то невиданной для обоих жадностью, словно ночь и правда прятала стыдливость и нерешительность под свое черное покрывало и выпускала наружу все то, что пряталось днем. Феликс и не знал, что его нежный Хенджин может быть таким: с горящими темным огнем глазами, с настойчивостью и страстью в каждом движении, каждом прикосновении, что может так открыто и экспрессивно выражать свои чувства, будто теперь совсем их не сдерживал. Когда влажные губы коснулись участка возле самой мочки, младший внутренне вздрогнул, ощущая, как внизу живота завязывается плотный узел, и тихий стон сам собой слетел с его уст. Он тут же устыдился самого себя, ведь этот был, наверно, самый неприличный звук, что он когда-либо издавал за свою жизнь. Но долго копаться в себе ему не дали, потому что его губы буквально в ту же секунду оказались накрыты другими губами, не позволяя прорваться и другим дальнейшим звукам. Казалось, кто-то отдернул плотную завесу, что ранее скрывала все самые потаенные мысли и желания Хенджина, и вот теперь они вырвались на свободу. Таких глубоких, настолько чувственных поцелуев у них еще не было, и это заставляло полностью терять связь с реальностью. Феликс почти нервно заерзал по простыням под Хенджином, и тот, чуть отстранившись, взглянул на его горящие щеки, на искусанные губы и извивающееся тело. Не составило особого труда понять, что с ним. С такой уверенностью, будто делал это уже сотни раз, старший, продолжая впиваться в любимые губы, направил свою руку вниз, без труда преодолел резинку боксеров Феликса и обхватил возбужденный орган. Очередной громкий вздох прорвался даже сквозь поцелуй, когда каждый нерв в теле младшего напрягся. Он снова откинул голову на подушку и, хватая ртом воздух, прошептал: — Подожди, я... я так не могу. — Как? — с волнением взглянул на него Хенджин. — Это же моя детская спальня! — Была детская спальня, станет взрослая спальня, — так же часто дыша, усмехнулся старший. В его расширенных зрачках горел целый костер из плохо сдерживаемых чувств. — Внизу родители! — А мы наверху. Он бросил эту легкомысленную фразу, но видя, что Феликса одолевают сомнения, аккуратно прислонился своим лбом к его и совсем негромко проговорил, закрыв глаза: — Пожалуйста, Ликс, я больше не могу. Мы не будем делать ничего... слишком громкого. Ты ведь тоже хочешь. — Черт, конечно, хочу! — сдался Феликс быстро и довольно улыбнулся, — только не заставляй меня стонать чересчур сильно. — Дурак, — фыркнул Хенджин и тут же снова опустил руку на горячую твердую плоть, в эту же секунду заставляя парня вновь забыть о своих попытках его дразнить. Губы снова сошлись в глубоком влажном поцелуе, помогающем давить стоны. Дрожащей рукой Феликс тоже потянулся к белью хена, наощупь стал подбираться к нужному месту, пока не наткнулся на выступающий на шортах бугор. Ладонь немного неуверенно, но проворно скользнула под ткань и обхватила растущее возбуждение Хенджина, медленно повела вниз, потом так же медленно вверх, воруя у того тяжелые вздохи удовольствия. Сейчас казалось, что все это нереально, что стоит солнечным лучам осветить помещение, стоит наступить завтрашнему дню, и эти минуты забудутся, расплавятся под ярким светом. А сейчас... сейчас, пока все напоминало сон, можно было позволить себе что угодно. Они старались быть тихими, как могли, переплетая и сжимая до боли свободные руки, кусая губы друг друга, сминая простыни. С каждой минутой становилось все труднее не создавать шум, и, в конце концов не выдержав, Хенджин зарылся в изгиб шеи Феликса, издав несдержанный, громче, чем планировал, стон, который хотя бы отчасти заглушила чужая теплая кожа. Что касается второго, тот и хотел, может, как-то шикнуть, но и сам упал в пропасть чересчур глубоких интенсивных ощущений, и все, что успел сделать в момент финала — впиться зубами в немного не заслуживающее того, но такое в этой ситуации подходящее плечо хена. Какое-то время они так и лежали, не отпуская друг друга, восстанавливая дыхание. Это был первый подобный опыт для Феликса. Может, это не походило на сцену какого-то красивого романтического фильма, но для него стало очень дорогим сердцу воспоминанием. С трудом он покидал слишком сладостные картины прошлого. Переживет ли он нечто подобное когда-нибудь снова? Встретит кого-то, наверно, рано или поздно, но ведь первая любовь точно не забывается. Так все говорили. Феликс отогнул край покрывала, взглянул на постельное белье — в тот день было то же самое. Он понимал, что мама еще год назад его постирала, а теперь просто достала из шкафа и снова постелила перед приездом сына, но отчего-то так хотелось думать, что именно эта простынь может хранить запах той ночи. Голос из прошлого как будто все еще звучал в голове, и Феликс вздрогнул. Нет, голос был настоящим. — Ты здесь, — неуверенно ступая в комнату, произнес Хенджин. Он окинул задумчивым взглядом кровать, Феликса, теребящего простыню и, кажется, предельно ясно понял, о чем тот думал. — Я тебя искал, хотел кое-что... я хотел кое-что отдать тебе. Младший не мог не удивиться, и только сейчас заметил припрятанный за спиной вошедшего сверток в простой картонной бумаге. — Знаю, мы все договаривались ничего не дарить друг другу, но я в любом случае нарисовал, еще в Сеуле, так что... Без дальнейших объяснений он протянул нечто имениннику и сам устроился рядом с ним на кровати. Кусочки коричневатой бумаги полетели на простынь, и вскоре перед Феликсом предстал небольшой, сантиметров двадцать в высоту, холст. Дыхание тут же перехватило. Возможно, для кого-то это был бы обычный портрет маслом, но Феликс с первого же взгляда понял: Хенджин написал тот самый день. День, ставший их началом. На картине он видел самого себя, кажется, лежащего на собственной руке. На лице играла умиротворенная улыбка, глаза были прикрыты и чуть сощурены то ли от яркого света, то ли от удовольствия. Россыпь веснушек украшала нос и щеки, заходила на лоб и даже оставляла свой легкий след на губах. Светлые тогда еще волосы лежали небрежно, но почему-то очень гармонично, и освещающее их жаркое солнце того дня делало их почти белыми, словно они тоже были источником света. Словно Феликс сам по себе был источником света. Все в портрете было пропитано этим светом, пропитано летним теплом и морским бризом, солоноватым запахом океана и крема от загара, звучащим рядом смехом и, конечно, счастьем. Безоблачным, всеобъемлющим и совершенно неожиданно наступившим счастьем. Феликс покачал головой и ощутил, как глаза начинают слезиться. Нет. Не может быть такого, что человек, который это написал, не чувствует к нему ничего, кроме безразличия. Слова Хенджина, редкие разговоры с ним, еще более редкие касания — все это могло казаться противоречивым и неоднозначным. Но это... эта картина была громче любых слов. Он повернулся к художнику, открыв рот, собираясь что-то сказать, но не в силах сформировать предложение. Тогда рука старшего легла на его плечо, приобнимая, а щеки коснулись знакомые губы, даря долгий и нежный, но такой невыносимо осторожный, поцелуй. У Феликса внутри все обрушилось. Сердце зашлось, щемящее, трепетное, почти пугающее чувство враз наполнило его до краев, грозясь снова пролиться слезами. Он выдохнул. Теперь он и правда чувствовал себя дома. — С днем рождения, Ликс, — отстраняясь, произнес Хван на английском. — Хенджин, — неотрывно глядя на него, обратился младший с твердостью в голосе. Плевать на вежливость, плевать на это правильное «хен», которое он должен был добавить, чтобы не быть грубым. Он хотел говорить языком своей души, а не языком хорошего корейского воспитания. Но исполнить свои намерения он не успел. Старший заговорил первее: — Ребята уже заждались. Мы как раз собирались уезжать, а я... просто не хотел дарить при всех. Но теперь нам и правда пора. Феликсу хотелось ухватиться за этот момент, но он знал, что как бы он ни старался, Хенджин все равно сейчас уйдет. Но вопреки ожиданиям тот как будто не особо торопился. — Ну, еще увидимся. Хорошо отдохни с семьей, — прошептал он наконец и, чуть поколебавшись, провел ладонью по щеке сидящего рядом и аккуратно заправил голубоватую прядь за ухо. При этом можно было наблюдать, как черты его лица постепенно смягчались, расслаблялись, вновь наполняя всю грудную клетку Феликса перемешанной с болью нежностью. Хенджин действительно ушел, и Феликс не стал его задерживать. Сегодня ему было достаточно тех слов, пускай и беззвучных, что были сказаны его подарком.