К.К.

Ученые обиделись. Им столько времени приходилось говорить с Пашей на английском, а он, оказывается, все это время прикалывался. Зато с Сергеем появилось больше поводов поговорить. Костенко очень интересовала его связь с Зоной. Объявлять о ней кому-то другому Паша не стал. Но нашел повод похвастаться и покрасоваться. На следующем выезде за продуктами они остановились на границе с Зоной и вышли в пустыню. Там Паша напоказ устроил песчаный смерч и раскидал в разные стороны булыжники. Костенко даже похлопал. Почему-то его одобрение грело душу. Уже перед тем как поехать обратно на базу, Паша, дурачась, взглядом поставил Костенко подножку. Так, просто спесь сбить. Сергей с дикими глазами оглянулся на него, сразу сообразив, в чем дело, и вдруг сорвался с места, чтобы догнать и — точно — дать по шее. Паша тоже побежал, наворачивая круги вокруг машины. Дышать ему было тяжело, да и вписываться в повороты — тоже. Сергей точно бы извалял его в пыли за такие приколы, но на третьем круге Паша сообразил, что владеет телекинезом. Встал, развернулся и мысленно оттолкнул Костенко прочь. А потом — впервые за два года — искренне засмеялся, глядя на чертыхающегося Сергея. Может, он и был приговорен, но точно был везунчиком. С Сергеем было весело. Кто бы мог подумать? Не зря же судьба сталкивала их раз за разом. Видимо, суждено им было подружиться. Если не в одном мире, так в параллельном. Осенью база снова опустела. В апельсиновом саду Паша тосковал. У него были оставленные учеными кассеты с музыкой, были книги. Но они плохо разбавляли одиночество. Спасался Паша снами. Он видел Чернобыль, видел взрыв на К.К. Видел Москву. Были и обычные сны. Порой непонятные, смутные. Больше чувства, чем картинки. Рождество он снова встретил с Джулиусом и Самантой. А вот под Новый год его ждал сюрприз. В апельсиновом саду шел дождь. Деревья оскудели листвой. Паша подолгу сидел в домике, жег свет, читал, что под руку попадалось. По другую сторону океана советские люди готовились встретить тысяча девятьсот восемьдесят девятый. Окно выбелил свет фар. Паша встал с дивана, подошел к двери: кого нечистая принесла? Оказалось, Костенко. Какими судьбами — было не важно. У Сергея с собой был продуктовый набор для оливье и бутылка водки. Под привезенную кассету «Браво» сготовили новогодний ужин, по часам встретили смену года. Паша не стал спрашивать, зачем Костенко примчался. Он просто был рад. Рассказывал своем мире. Только когда под утро стал искать второй комплект постельного, он понял, что не надел маску. Так же вдвоем двинулись на базу, когда из Союза вернулись ученые. Антонов успел выяснить что-то про временные червоточины и аномалии. Со смущенной улыбкой показал фотографию дочки, перешедшей в среднюю школу. Работа кипела. И жить стало интереснее. Порой Паша даже забывал, что он просто живет до срока. Особенно хорошо было, когда они оставались с Сергеем вдвоем и можно было снять маску. Не только пластиковую, но и социальную. Отзываться на свое имя, не скрывать способности. В годовщину неслучившейся аварии они отправились в Зону К.К., чтобы привезти необходимые образцы. Паша всю ночь крутился, взвешивал, стоит ли показывать тайник. Задремав под утро, он не получил никакого предупреждения от Зоны. Будь что будет. По пути по К.К. Паша указал направо. Сергей удивился, но маршрут перестроил. Они остановились на парковке около заброшенной гостиницы. — Это какой-то неприличный намек? — усмехнулся Сергей. Жизнь в Штатах и просмотр западного кино оставили налет клише и в его голове. Паша буркнул: — Идем. Они включили фонарики и спустились в подвал. В темноте Паша видел еще меньше, чем на свету. Хоть глаз и пришел немного в норму, меньше стало мути. Но все равно тяжело. Паша пинками откинул с бассейна тент, нашел лестницу и спустился на выложенное белой плиткой дно. Сергей последовал за ним. — Вот, — лучом фонаря Паша указал на сумку, в которой лежал прибор для перемещения. Костенко открывать ее не спешил. Паша вздохнул: — Да не бомба это. Вжикнула молния. Сергей застыл, присев на корточки. Вспоминал, должно быть. Паша неловко переминался с ноги на ногу. Вдруг почувствовал на себе взгляд со слепой стороны. Обернулся. Костенко смотрел на него, будто не узнавая. Или, скорее, вспоминая. Паша замер, продолжая светить ему в лицо. Сергей поднял руку, заслоняясь от света, встал. И что-то случилось. Стоило Костенко сделать шаг, как все вокруг переменилось. Исчезла духота и запах канализации. Зашумели тополя и груши. Из-за стенок бассейна проступили невысокие домики. Паша и не знал, что умеет так. Впускать воспоминания в жизнь. Это был будто сон наяву. Все как в восемьдесят шестом. Только Сергей не изменился. Он поднял голову, огляделся. Значит, не только Паша увидел изменения вокруг. — Почему? — Костенко посмотрел на задремавшую у желтой бочки продавщицу кваса. — Почему ты выбрал этот момент? Если честно, Паша ничего не выбирал. Он и сам удивился, что способен на такое. Должно быть, это общее воспоминание. Или какая-то аномалия. Он на пробу прикоснулся к своему лицу. Шрамы были на месте. Но вот взгляд Сергея был таким же, как тогда. Паша улыбнулся, спросил на пробу: — Ну что? Все еще нравлюсь? Сергей нахмурился. Так неправильно в светлом апрельском дне. В такой день не надо хмуриться. Сложил руки на груди, уходя в оборону. — Как понял? — спросил он, вскинув подбородок. Паша растерялся. Что понял? Что он сказал не так? По привычке повернувшись правым боком, поднял глаза на знакомый пейзаж. Ах да… Союз и его сто двадцать первая статья. Снова посмотрел на Костенко. — Советский ты человек, — облегченно вздохнул Паша. — Ты посмотри. Это место, сумка, память, — он поднял руки, указывая на почти осязаемую иллюзию апрельского полудня, — это все для тебя. Костенко хмурился. — Так что? — Паша подошел, неожиданно для себя оказавшись на полголовы выше. И как раньше не замечал? — Нравлюсь? Улыбка примерзла к губам Костенко, а во взгляде читалось однозначное «да». Паша потянул маску прочь. Конечно же, они поцеловались. *** Приятная иллюзия продлилась еще несколько лет. Нет, не тот апрельский день и не поцелуй в подвале заброшенного города. Иллюзия жизни. Паша почти поверил, что окружающий мир — правда. Даже в девяносто первом, между Рождеством и Новым годом, когда они вдвоем с Сергеем маялись с настройками телевизора. Когда — как же иначе — им должны были окончательно объявить: Союз раскололся. Ждал в августе. Ждал осенью. И в декабре. Они настроили телевизор, уселись на диван и… ничего. По ту сторону океана советские граждане встречали Новый год. Паша чуть-чуть, не сильно, обманывал себя в девяносто третьем, когда в США расстреляли Белый дом. Он так извелся, что Сергей уговорил его поехать на море и две недели выжаривал из него дурь ослепительным солнцем Восточного побережья. Это было здорово. Море, коктейли, перерыв в исследованиях. Паша даже подумал о том, чтобы завести кота или маленькую собачку. Было бы приятно тискать их по вечерам и брать на прогулки. Какие прогулки? По Зоне? Где их держать? На военной базе? А что будет, когда и Зона, и база, и вся эта реальность исчезнут? Он почти обманул себя в девяносто пятом, когда один за другим зачеркнул в календаре дни рождения. Последним — свой. В конце осени, когда база опустела, а он снова оказался в апельсиновом саду, не выдержал. Три недели до приезда Сергея не отходил от дома дальше чем до генератора, не включал радио и телевизор. С утра до вечера как заведенный читал все, что мог найти в памяти планшета, который достал из тайника. Он рисовал схемы действий, просчитывал тонкие места, искал недочеты. Автомобильная авария, теракт в аэропорту, растяжка в доме Клэр. Все это нужно было предотвратить. Ночами видел вымерший Чернобыль, и его начинала есть совесть: сколькими жизнями он заплатит за то, чтобы вернуть свою реальность? В декабре Костенко нашел его обросшим и полубезумным. Паша не узнавал его, называл фантомом. Он и правда пару раз осенью заставал себя говорящим с пустым креслом, в котором вообразил Сергея. Научился на свою голову. Пока Костенко не взял его за плечи и не встряхнул хорошенько, Паша не верил, что Сергей настоящий. Потом они крепко напились, и Паша рассказал, что в ноябре у него был день рождения в этой реальности. Сергей пообещал не уезжать больше надолго.