all the hate you feel

      Отодвинув тяжелую штору, Минхо выглянул в окно, изучая подъезжающий к дому форд — пыльный мустанг, шуршащий гравийкой и явно не соответствующий статусу своего владельца. Неброский, темно-синий и немало переживший. Должно быть, господин Хан не горел желанием сообщать всему городу о том, что его сын попал во вражеское логово.              Из автомобиля выскочил юркий паренек и тут же скрылся под козырьком крыльца, не позволив себя рассмотреть. Следом из мустанга вылезло двое широких бугаев — водитель и охранник, они неспешно потащились за своим подопечным. Скоро громил прогонят.              Минхо тяжело вздохнул и отошел от окна. Тихо. С тех пор, как полчаса назад увезли Феликса, дом наполнился молчаливой пустотой. Она сгущалась, мрачнела по углам и струилась вдоль паркетных полов, скрытых длинными темно-бордовыми коврами, заглушающими скрип половиц.              Может, этот скрип и придал бы хоть какую-то живость пылящемуся и медленно умирающему дому. Некроз распространялся от небольшой комнаты на мансарде — на третьем этаже, где было принято поселить «гостя».              Неплохо было бы взглянуть на него, но у Минхо не возникало желания покидать свою комнату без острой необходимости. То есть, пока у него оставался отцовский виски, припрятанный в шифоньере, и пока игла граммофона не сточилась о винил заезженных пластинок.              Минхо не ощущал интереса к суете, обуревавшей домом. Ему, откровенно говоря, было похуй.              Оставалось хоть до бесконечности валяться на кровати, перечитывать потрепанный сборник Хён Чжигона и чесать за ушком кота, пока ароматические палочки наполняли комнату туманной дымкой. Этим Минхо и предпочел бы занять весь день, прерываясь лишь на исполнение отцовских требований, но время за пределами его комнаты продолжало течь, а действительность стремительно менялась, и все вокруг гудело нервным напряжением, просачивающимся за закрытую дверь сквозь отголоски разговоров и скрип несмазанных петель.              — Эй, Минхо, — его отвлек стук в дверь. Хенджина выдавал не его голос, приглушенный плотностью закрытой двери, а наплевательское отношение к обращению «молодой господин».              — Чего тебе? — Минхо раздраженно перевернулся на другой бок и сел на кровати, выжидая, пока темнота перед глазами не поблекнет.              — Господин Ли зовет тебя на ужин.              — Я всегда ем один. Он это прекрасно знает, — Минхо поморщился, поднимаясь с кровати, чтобы открыть дверь.              — Господин Ли хочет познакомить тебя с Джисоном. Парень — пиздец, — Хенджин наблюдал за настороженным Минхо, покинувшим свою комнату второй раз за день. Минхо всегда бережно относился к своим границам, которые, как ему казалось, все вокруг стремились нарушить. Он запер дверь, спрятав громоздкий ключ в карман, и пару раз дернул за ручку, проверяя, сработал ли замок.              — Что с ним? — Минхо осмотрелся по сторонам, проверяя, есть ли в коридоре лишние уши.              — Да пока ничего особенного. Тихий и пришибленный какой-то. Вот прямо… — Хенджин задумался, силясь подобрать описание, — мягенький весь такой. Тюфячный.              — А почему пиздец-то? — Минхо едва слышно заскользил по ступеням, спускаясь вниз. Он все делал тихо, точно и плавно, стараясь не издавать лишних звуков и не тревожить пространство своим присутсвием.              — Он дует губу, прикинь? Меня вроде как к нему приставили. Следить чтобы, в доверие там затереться. Ну я и должен был отнести ему обед в комнату. Джисон мне такой «А где десерт?». Я и говорю, мол, не положено у нас так. И он чуть не разревелся. Губу нижнюю почти выпятил и давай на меня пялить.              — А ты? — Минхо спустился на первый этаж, свернув в коридор до гостиной.              — Ну, я сбегал до кухарки. Принес ему вчерашний пирог. Так он, кроме этого пирога, ничего и не съел, — Хенджин в пару широких шагов обогнал Минхо и распахнул перед ним дверь.              Хенджин в роли дворецкого предусмотрен не был — уж дверь открыть у Минхо силенок хватило бы, и Хенджин никогда не прислуживал лакеем, зато, сколько Минхо его помнил, он был по природе своей шутом. Артистично и резво откланяв голову, Хенджин вошел в гостиную вслед за Минхо, на миг перетянув все внимание на себя.       Минхо это нравилось, но он понимал, что взгляды должны были быть обращены к нему. По крайней мере, взгляд отца.       Хенджин юркнул за стол, притих.              — Здравствуйте, — Минхо чуть поклонился отцу, сидящему во главе стола, прежде чем сесть по правую руку от господина Ли, рядом с Хенджином.              — Неужели ты почтил нас своим визитом? — старший Ли едко усмехнулся. Минхо знал, что следовало проигнорировать недовольный тон отца, чтобы не получить взбучку.              А именно этого Минхо опасался сейчас, когда стоило укрепить свой авторитет. Не хотелось занижать свою значимость перед «гостем», сидящим напротив Хенджина.              Минхо, ловко подцепив палочками кусок курицы, взглянул наискось, чуть вправо, и начал изучать пришельца. Джисон оказался не совсем таким, каким Минхо мог бы его представлять, удели он своему воображению хоть пару минут. Джисон не был похож на сына ганпхэ, не был похож на кого-то, кому было бы место в этом доме или в десятках других домов, стены которых скрывали нежность и семейные очаги жестоких и жестких людей.       Минхо не дал бы Джисону больше шестнадцати. Его округлые глаза в удивлении расширились, когда растерянный взгляд встретился со взглядом Минхо. Джисон едва заметно вдохнул глубже, слегка расслабился, за миг пришел в себя и теперь смотрел на Минхо хитрыми и слегка напуганными глазами.       Минхо отвел незаинтересованный взгляд.       Ему хватило.       Джисон действительно был каким-то мягким.              Плавный овал лица, округлые изгибы широких плеч. Заправленая за уши отросшая прядь, легкой волной доходящая до угла челюсти — четко очерченного, но без резкости. Интересно, отец мог бы заставить Джисона подстричься? Минхо, например, заставлял. И Феликса тоже, хотя тот всегда мечтал отрастить свои лохмы по плечи. Господин Хан, наверное, разрешит.              — Джисон, как тебе у нас?              Взгляд Джисона, до этого устремленный куда-то вглубь тарелки, скользнул по спокойному лицу господина Ли.              — Спасибо за беспокойство, все хорошо, — Джисон вздрогнул, нервно прикусил губу. — Комната очень светлая.              Он сдержанно улыбнулся. Оправил свою легкую ситцевую рубашку, заправленную в широкие джинсы. Второй раз поднял на Минхо зашуганный взгляд, который прожег озарение, потухнувшее как огонь на влажном фитиле.              Джисон, может, и казался фланельным и флисовым, но Минхо видел, сколь хрупка была туманная пленка неуверенности, сквозь которую Джисон смотрел на мир. Нет, безусловно, пелена продолжала существовать. И никуда бы она не делась. Однако через нее просачивалось нечто колкое, тягучее — от этого становилось не по себе.       Джисону не понравилась комната.       Минхо бегло обошел взглядом лица отца и Хенджина. Казалось, он единственный уловил недовольство Джисона. Возможно, потому что знал, что комната вправду светлая — такая же, как у Минхо. Солнечная. И Джисон тоже будет вынужден вечно зашторивать окна.              — Ты ходил в школу, Джисон? — вопрос господина Ли не имел значения, впрочем, как и ответ на него. Джисон в любом случае не смог бы вернуться в учебные классы.              Ему оставалась безрадостная участь проводить все свое время здесь — в доме или в саду. Джисона нельзя было оставлять одного, нельзя было трогать — отец сразу предупредил Минхо, и нельзя было допускать, чтобы с его головы хоть волосок упал, иначе господин Хан мог отыграться на Феликсе. То же правило работало в обратном направлении. Вредишь или вставляешь палки в колеса — жди, что твоему сыну прилетит.              — Школа? — глаза Джисона округлились удивлением. Снова. — Я на домашнем обучении. Мне проще самому заниматься.              — Похвально, — господин Ли удовлетворенно кивнул. — Если тебе будет чего-то не хватать, говори Хенджину.              Минхо хотелось рассмеяться. Хенджин еще не так давно радостно рассказывал Минхо, что ему поручили важное задание — присматривать за заложником, но теперь Хенджин официально переквалифицировался в няньку. Минхо мог представить, какие мысли сейчас роились у него в голове и как остервенело он проклинал Джисона.              — Честно говоря, я приехал к вам налегке, — медленно проговорил Джисон, будто ему было неловко вклиниваться в диалог, который начался из-за него. — Не взял ничего, что хотел изначально: ни одежды, ни книг, ни любимых пластинок.              — Хенджин разберется. А пластинки можешь попросить у Минхо.              Чего?       Минхо поперхнулся.              — Приму к сведению, — Джисон едва заметно улыбнулся.              Что он сделает? К сведению примет, типа, может рыться в пластинках Минхо? Ну да, конечно.              Минхо послал Джисону гневный взгляд, стараясь пропитать его предупреждением и надеясь, что Джисон поймет его без слов, но тот даже не взглянул на Минхо. Не удосужился поинтересоваться, как Минхо относится к тому, что Джисону предлагают его вещи. Это было по-скотски.       Минхо смотрел на Джисона, пока Хенджин не пнул его ногу под столом и не намекнул кивком, что пора отвернуться.       Джисон игнорировал Минхо. Не замечал или делал вид, что не замечает, и Минхо это определенно не нравилось. Джисон ничего не сделал, но его поведение уже не предвещало хороших начал.       Минхо продолжил зло смотреть, но теперь в свою тарелку. Он не испытывал к Джисону неприязни. Просто пытался понять, что этот чужак делал в его доме. С практической точки зрения ответ был ясен, но вот душой присутствие Джисона за этим столом, рядом с пустующим стулом Феликса, Минхо принять и объяснить не мог.              Он думал о том, насколько затянется пребывание Джисона здесь, пока Джисон, сжавшись от неловкости, просил добавку пудинга. Даже Минхо никогда не решался попросить — потому что у них так не принято. Время проскользнуло сквозь звон тарелок, скрежет отодвигаемых стульев и вой петель. Джисон слился со звуками дома. Оказался слишком громким, слишком явным. Непривычным. Лишним.       Размышления Минхо продолжали тот же однородный, ни к чему не приводящий вектор, пока Минхо жег хвойные палочки в своей комнате и загибал уголок книги, чтобы не потерять страницу.       Все в доме наконец-то вновь умолкло.       Стало спокойней.              Кто-то начал колотиться в дверь.              Минхо бросил короткий взгляд на часы, висящие над проемом. Пришлось немного прищуриться из-за усталости глаз и задымленности. Три с чем-то. Посреди, мать вашу, ночи.              — Хенджин, иди нахуй, — Минхо поплелся к двери, отпер щеколду и замер.              В слабоосвещенном коридоре стоял хмурый заспанный Джисон. Без туманности глаз, без штанов и, соответственно, без совести.              — Тебе чего? — Минхо осмотрел Джисона и узнал свою футболку, надетую на него. — Эй, кто тебе отдал? — он раздраженно дернул Джисона за рукав.              — Хенджин, — Джисон грубо сбросил его руку. — Сказал, ты в ней больше не ходишь.              — Это не значит, что она перестала быть моей.              — Ну и что ты прикажешь мне сделать? — Джисон ухмыльнулся, а после бегло облизал пересохшие губы.              Детское, полное обиды из-за отобранной вещи «снимай» запершило в горле, но так и не было озвучено.              — Оставь себе, — Минхо закатил глаза. — И вообще, что тебе надо?              — У меня вся комната в дыму. Я думал, пожар, — Джисон скрестил руки на груди и кинул на Минхо многозначительный взгляд. Комната Джисона находилась прямо над комнатой Минхо, они были связаны общим вентиляционным каналом, так что ничего удивительного в том, что Джисона тоже немного задымило, не было. Удивительное же обнаруживалось в том, что Джисон посмел припереться сюда, к Минхо, и колотить в хозяйские двери посреди ночи.              — Пожара нет. Иди спать.              — Слушай, да потуши ты свою эту благовонию, — Джисон раздраженно заглянул в комнату Минхо через его плечо. — Пиздец, ну и дымища. Тебе, наверное, кислорода не хватает на нормальную умственную деятельность.              — Следи за языком. Судя по тому, кто именно задыхаться начал, проблемы с кислородом и с умственной деятельностью здесь только у тебя. И проявляются они в том, что ты никак не можешь понять: тебе не рады.              — Да я бы ушел прямо сейчас, честное слово. Только пахучку свою устрани, и на этом разойдемся, — Джисон предпринял очередную попытку осмотреть комнату Минхо.              Плотные шторы занавешивали окно, пестрое покрывало смялось на двуспальной кровати, где у изножья занежались три кота. Большое пространство казалось маленьким, тесным, и в нем бок о бок ютились бардак и хаос: разбросанные книги, стул, заваленный не пойми чем, рабочий стол, гора бумаг и какой-то мелочевки на нем. Разметавшиеся повсюду безделушки. Стены были оклеены потертыми плакатами и заставлены книжными полками. Старый платяной шкаф, дубовый, покрытый темно-коричневым лаком, был лишен одной дверцы, а вторая — висела на единственной петле. Небольшой мягкий ковер с выцветшими кисточками расплылся посередине.              На маленьком журнальном столике в углу пристроился граммофон, а рядом, на полу, нагромоздились бесконечные стопки пластинок.              В небольшой вазочке — около старых оплывших свечей в импровизированных подсвечниках — дымили и благоухали тонкие палочки.              — Послушай, ты живешь не у себя дома, Джисон. Слышал когда-нибудь: в чужой монастырь со своим уставом не лезут?              — По правде говоря, я вообще мало что про монастыри знаю. Я человек не религиозный. Атеист, типа.              — Джисон, иди спать. Потому что спать — это то, что у нас заведено делать ночью.              — А ты бунтуешь, что ли? — Джисон хмыкнул.              — Я, что ли, спал, — Минхо передразнил его, — пока ты не пришел. Так что давай, разворот на триста шестьдесят и пиздуй прямо.              Джисон покорно прокрутился на босой пятке вокруг собственной оси и сделал шаг вперед по направлению к Минхо.              — Под дурачка косишь? — Минхо издал усталый вздох.              — А тебе, видимо, косить и не приходится. Тоже мне, триста шестьдесят. Это целый круг, придурок.              — Я в этом, как ты называешь, дымище просидел целый день, а душно почему-то стало именно сейчас. Когда я открыл тебе дверь, — поэтому Минхо поспешил незамедлительно захлопнуть ее, едва не прищемив Джисону нос, который тот с раздражающим упорством пытался сунуть не в свое дело — разнюхивал обстановку, и Минхо надеялся, что единственным, что смог почуять Джисон, остался дым благовоний.              Джисон безрезультатно постучал еще пару раз, но Минхо мужественно стерпел все нападки на его дверь.              Надо было как-то успокоить себя, сжиться с мыслью, что какой-то непонятный парень разгуливает полуголый по его дому — и, кроме трусов, единственный предмет одежды на нем — футболка Минхо. В которой он Феликса с дерева снимал, которую носил на воскресные пикники и надевал на распределение бюджета по субботам.              Минхо не просто так торчал дома целыми днями. Он вел бухгалтерию, белую и черную; Минхо в отношении бумаг стал чернильной кляксой, пропитавшая каждый лист в стопке. Он оплел своими щупальцами-брызгами, как сетью, все без остатка. Каждая важная и не очень бумажка империи Ли проходила через его руки. Так отец учил Минхо, посвящал в свое дело, давал понять, как все выглядит изнутри, и надеялся, что, когда Минхо займет его место, все построенное не рухнет как карточный домик.       Минхо был отличным картежником.              Когда отец приносил новую стопку бумажного барахла, Минхо разгребал ее. Иногда решал срочные вопросы. Присутствовал на деловых встречах, но никогда не брал с собой оружие, не врывался в чужие дома и не вступал в драки. Лишь словесные перепалки. Лишь указания или рекомендации устранить кого-то, применить грубую силу, хитрость, шантаж.              Минхо был слишком ленив, чтобы вмешиваться непосредственно. Пассивен, безынициативен. Да и его статус подразумевал под собой бездействие в подобных делах.              Сонно потягиваясь, Минхо разлепил глаза лишь к обеду. Накинул шелковый халат. На лестнице столкнулся с горничной — кивнул ей. Все знали, что молодой господин Ли торопиться не любил, особенно если дело касалось необходимости покинуть кровать и начать новый день.              Кухня, просторная и светлая, была пуста. Минхо предпочитал сам варить себе кофе, растягивая утро до зенита. Дожидаясь, пока турка нагреется, Минхо выглянул за распахнутое окно, вдоль которого колыхался тюль. За пределами окна фруктовый сад затенял лужайку, и на ней, распластавшись в форме звезды, лежал Джисон.              На Джисоне, мать его, опять была футболка Минхо, но, хвала всем богам, еще и джинсы. Вдруг Джисон резко вздернул руку к небу и драматично вскочил, выхватывая из кармана нож-бабочку. Ловко щелкнув им один раз, Джисон прицельно метнул нож куда-то вверх, прямо над собой.              Минхо не мог понять, кто дал нож этому идиоту, чужаку, постороннему. Сейчас нож скользнет обратно вниз, разрежет воздух и войдет аккурат в глазницу Джисона, запрокинувшего голову.              Однако до Минхо донесся глухой стук. А после — нечто, напоминающее победный восклик.              Джисон, сбивший яблоко ножом, довольно щелкнул «бабочкой». Затем плюхнулся на землю и начал с энтузиазмом расправляться со своей добычей.              Минхо закончил просмотр этого театра одного актера — турка вдруг резко взбунтовалась, и кофе выбежал на плиту, туша огоньки газа.              — Твою ж!              Чертов Джисон, все из-за него.              Минхо сел за стол, придвинутый к окну. Прохладный ветер заскользил внутрь, взбивая тюль и нагоняя сладковатые запахи сада.              Растягивая подгоревший кофе на маленькие глотки, Минхо продолжил наблюдать за театралом, загораживающим вид на кустарниковые клумбы.              Яблоко, видимо, пришлось Джисону по вкусу. В отличие от метода добычи. Поэтому Джисон, разбежавшись, оттолкнулся от ствола и схватился за крупную ветку. Подтянулся, забираясь на нее, и начал обворовывать яблоню.              — А ты чего встал ни свет ни заря? — Хенджин подсел к Минхо, громко скрипнув стулом.              — Все еще считаешь, что это остроумно?              — Что там за шоу? — Хенджин выглянул в окно, но ничего не увидел, поскольку Джисон скрылся в густой кроне.              — То, за которым должен был следить ты. Тебя ведь не просто так к Джисону приставили.              — Да ладно уж. Он тихий спокойный малый.              — А еще, скорее всего, обученный стрельбе, ближнему бою и взламыванию замков. Тихий спокойный малый с отличной подготовкой и мотивами навредить нам. Ну конечно, почему бы не оставить его без присмотра?              — Слушай, мне этот присмотр поперек горла. Еще вчера утром я был большой шишкой, а уже сегодня ночью я искал для Джисонни, — Хенджин показал кавычки, — что-нибудь из твоего старого тряпья. И притворялся, что я сплю, пока он донимал меня, мол, все задымило, Хенджин, сделай что-нибудь.              — Большая шишка? — Минхо усмехнулся.              Хенджин был его ровесником, сыном господина Хвана — погибшего друга отца. И если Минхо нужно было испачкать руки, он пачкал руки Хенджина. Так что «большая шишка» не было точным выражением, описывающим его. Хенджин, скорее, был человеком, попавшим под защиту попустительства. Тем, кому прощалось больше, чем Минхо.              — Поедешь на выходных к Сынмину? У него явно что-то намечается.              — Там видно будет, может…              Минхо был перебит резким хрустом, потом хрустом громогласным и, наконец, чьим-то криком, наполненным болью и невообразимо витиеватыми ругательствами.              Минхо и Хенджин переглянулись. И если Минхо продолжил спокойно сидеть, допивая кофе и смотря в окно на Джисона, трепыхающегося под придавившей его веткой, то Хенджин мигом вылетел из кухни и понесся в сад. Потому что волосок, упавший с головы Джисона, вполне мог затянуться петлей на безответственной шее.              Минхо будто действительно сидел в театре в первом ряду. Он видел, как Хенджин с натугом поднял старую ветку, как Джисон подскочил и тут же чуть накренился. Его повело вбок, и Хенджин вовремя поймал начавшего паниковать Джисона.              Минхо увидел красное пятно, расплывшееся на брюках. Правая нога, бедро, чуть левее центра. Джисон доигрался. Напоролся на собственный нож.              Блять.              Осознав произошедшее, Минхо подскочил, вникая в общую суету. Метнулся в соседнюю комнату, спешно вызывая по телефону врача: Чан нелегально подлечивал их бойцов.              Выйдя в коридор, Минхо увидел на узкой кушетке Джисона, бледного и тяжело дышащего. Хенджин кое-как смог затащить его в дом.              Теперь неизвестно, как господин Ли будет объяснять отцу Джисона, почему его сын в первый же день был подрезан. То, о чем думать совершенно не хотелось, но было надо, — как ранение Джисона отразится на Феликсе. Ему ведь не причинят вреда? Не введут санкции или типа того?              Это все Джисон виноват. Куда он полез? Зачем?              Хенджин, хватаясь за голову, паниковал и в немыслимом темпе носился по комнатам в поисках аптечки.              Минхо, скрестив руки на груди, облокотился спиной на стену напротив Джисона. Тот поднял чуть мутный взгляд и улыбнулся.              Минхо по его взгляду понял: Джисон знал, что Минхо был на него зол. Что Минхо было плевать на рану Джисона, но не плевать на ее последствия. Может, Джисон сделал это специально? Чтобы насолить. Чтобы внести раздор.       Хитрая сука.              Если бы Джисон поберег себя и не начал дурачиться, о безопасности Феликса можно было бы не волноваться. Но сейчас сюжет мог сложить до банального просто: господин Хан узнает, узнает и Чанбин — Минхо мог представить, какую ярость ощутил бы, окажись Феликс ранен — и за этим последует наказание.       Феликсу не дадут жизни.       Минхо показалось, что он разглядел во взгляде Джисона осадок вины. Это не было добрым знаком — лишь знаком того, что Джисон все понимал.              — Я ничего больше не нашел, — Хенджин сел на пол рядом с Джисоном, вывалив пару бинтов, рулон ваты и какую-то склянку, и попытался закатать его брюки, но ткань, слишком плотная, застряла у колена.              Небольшая рана слабо кровоточила — нож прошел, почти ничего не задев. Проколол едва ли глубже подкожной клетчатки, но Минхо не понаслышке знал, как это больно. Джисон шипел и терпел.              — Так, я сейчас… — Хенджин неуверенно поднес руки к Джисону. Он никогда никому помощи не оказывал и сейчас боялся сделать что-нибудь не так — вдруг Джисон папочке нажалуется?              — Дай уже, — Джисон вырвал у Хенджина склянку. Прорезал штанину все тем же злосчастным ножом.       Минхо наблюдал за ним пристально, затаив дыхание.       Перевел взгляд на вздымающуюся грудь.              Вдох. Выдох. Вдох. Джисон вылил на рану спирт, весь скрючился, съежился и застонал — ватой стер кровь с краев раны, обнажая кожу вокруг пореза.              — Давай я… — Хенджин попытался помочь, сам не зная чем.              — Да отъебись ты, — Джисон зло оттолкнул его с яростной, неясно откуда взявшейся силой. — Только мешаешь, блять.       Минхо продолжал сковывать Джисона взглядом — не учудил бы что вновь.              Джисон сжал кулак. Разжал. Сжал. Разжал. Взгляд Минхо выводил из себя, раздражал. Джисон уговаривал себя не смотреть — ни на Минхо, ни на собственную раскрытую рану. Но хотелось до жути — кровь продолжала течь. Становилось все страннее видеть собственную плоть столь глубоко прорезанной. Края раны разошлись — у Джисона скрипели зубы, челюсти сводило от боли.              Боль бесила.       Два прикованных к нему взгляда — бесили.       Все вокруг дрожало от накатывающей злости – в первую очередь от злости на самого себя.       Потому что он сам, черт возьми, облажался. Заигрался. Еще и этот придурок мельтешил рядом. Хенджин Джисона раздражал. Но в разы сильнее выводил из себя Минхо.              Если бы он не накурил комнату Джисона и если бы Джисон нормально выспался, то не оступился бы. А теперь Минхо стоял и пялил — нет бы чем, блять, помочь.              Хотя Джисон прекрасно понимал, что помощи ему сейчас не надо. Одна сплошная медвежья услуга. Сделать нормально мог только он сам. Остальные всегда мешали, ситуация та же: он один лучше сделает — не лезли бы только. Не пиздели бы под руку, а лучше бы вообще съебались.              Минхо с интересом наблюдал за тем, как Джисон постепенно успокаивался, возвращаясь в себя и свой не до конца продуманный образ. Интересно, он замечал, как сильно меняется со стороны? Замечал, как он очевиден? Как его выдает собственный взгляд? То, чего Минхо не переносил в людях, — подобная двуличность.       От нее мутило.       Минхо не понимал, о чем думал Джисон. Не понимал его мотивы и были ли они вообще. В Джисоне не оставалось ясности. Это раздражало.       _____________________              — Шкуру спущу! — господин Ли бросил в Минхо пресс-папье, но Минхо успел увернуться.              Не сбежал. Ярость отца была привычным делом, и Минхо знал, что лучше просто переждать бурю, а там будет штиль или легкий морской бриз. Отец одумается, извинится. Но, быть может, сначала ударит.              Поэтому Минхо встречал данную непогоду равнодушно, заложив руки за спину, которую выпрямил по стойке смирно. Лишь бы отец не наткнулся взглядом на нож для вскрытия писем. Было так один раз. Отец не хотел попасть, только напугать, но что-то пошло не так. Осечки не произошло, и канцелярский нож всадился Минхо в бедро. Примерно там же, куда и «бабочка» влетела в ногу Джисона.              Собственно, это и стало поводом, по которому отец бушевал.              — Ладно Хенджин — придурок пустоголовый. Но ты-то? Ты о чем думал? Мы обязаны сообщать о всех болезнях и травмах, которые приключаются с этим щенком. Думаешь, кто-нибудь поверит, что тот сам напоролся на нож? Как считаешь, насколько глубоко нож всадят в Феликса?              Минхо был прекрасно осведомлен о всех возможных последствиях, и слова отца не могли привести к пробуждению второй совести — они оставались бессмысленными, как и время, которое он тратил на пустую злость.              У Минхо взгляд на мир оставался простым: или решай проблему хладнокровно, или сделай вид, что проблемы нет. Пустословие ни к чему. И Минхо был бы рад, если бы этот взгляд на мир как-то сообщался с его собственными действиями и с желанием огрызнуться.              — Я сообщу господину Хану, — отец тяжело осел в кресло. Кажется, пронесло. — Все будет зависеть от того, что скажет щенок. Умолчать не выйдет, все равно растреплет на еженедельной встрече, а за укрывательство произошедшего последствия ужесточат. Уйди уже отсюда, не мозоль мне глаза, — с силой потирая виски, хмурясь, отец жестом погнал Минхо из кабинета.              Остаток дня Минхо проверял бумаги на ревизию и отчет парней с лесопилки. Принял пару запланированных звонков. День выдался простой и муторный, если не считать постоянной тревожности, гнетущей и тяжелящей сердце.              Обида на Хенджина, злость на Джисона — они, объединившись, смешавшись, плескались в груди, поднимались выше — сквозь барьер похуизма ударяли куда-то в центр Брока. И Минхо язвил, грубил и топил всех, с кем пересекался, в сарказме.              Все, чего ему хотелось этой ночью, — гладить кота, прочесывая пеструю шерсть; валяться на горе подушек, укутавшись в цветастый плед и не вслушиваясь в шелест пластинки; раскурить крепкий косячок и выветрить тревогу с дымом.              Эти желания были доступны и осуществимы — разумеется, кроме косяка, поскольку отец на своей территории запретил кому-либо продавать Минхо травку, а на западные улицы Минхо соваться не решался. И ночью Минхо опять задымил комнату хвойным туманом.              Граммофон наполнил пространство шуршанием, затем прорезал тишину психоделическим …people are strange, when you're a stranger…              Минхо ощущал тошнотворную тоску, доводящую его до странного нежелания изменить что-либо и впустить в жизнь новых людей. У него был Хенджин, был Феликс — раньше этого хватало. Но теперь, когда Феликса забрали и когда в доме появился чужак, чужим почему-то ощущал себя Минхо.              Он путался. Перечитывал одну и ту же строчку в двадцатый раз. Понимал, что дым стал слишком тяжелым.              Но Джисон жаловаться не пришел. Вчера Чан наложил ему швы, вколол обезболивающее, и Джисон, превратившись обратно в клочок нечесаного плюша, притих. Запропастился куда-то.              Минхо надо было расслабиться и выпустить копящееся внутри недовольство. Проснувшись, он заправил за ремень джинсов пистолет — старая игрушка, скучающая по стрекоту пуль, попадающих хоть куда-то, кроме стеклянных бутылок и жестяных банок. Минхо не рассчитывал на большее. Он спустился на кухню уже одетый, без привычного халата.              Дом затих. Минхо замер, высматривая за окном вчерашнюю фигуру. Там тоже было пусто. На столе, прижавшись друг к другу зарумянившимися боками, лежало два яблока. Минхо взял одно из них, надкусил.       Червивое.              Что-то холодное металлическим полумесяцем уперлось Минхо в затылок.              Щелчок.              Пистолет сняли с предохранителя.              Дуло грубо впилось в Минхо.