all the hate you feel

      Впервые щелчок предохранителя Минхо услышал года в три. Сам он этого не помнил, но в подсознании четко отпечаталась резкость вперемешку с глухостью — простой ассоциативный ряд, несущий страх и смерть.              Щелчок превратился в звук спустя еще пару лет. Пуля, посланная в господина Ли, скрывшегося на заднем сидении автомобиля, прошла мимо. Косо пронзила обивку в сантиметрах от головы Минхо. Он тогда разрыдался, а отец велел заткнуться. Стекла машины сыпались хрустящей наледью, дребезжали и разбивались под натиском пуль, но Минхо молчал и делал вид, что не боится — это сработало. Он остался жив.              А после понял, что звук навсегда останется с ним. Никогда не уйдет, потому что у Минхо на роду написано слышать его.              И, разумеется, самому выпускать на волю.              Минхо было десять, когда он оглушил сам себя и тихую комнату всерьез. Странный человек рылся в документах отца — никому нельзя так делать. Минхо просто хотел напугать человека, задержать до прихода взрослых — человек не поверил, что ребенок может выстрелить, поэтому Минхо пустил ему пулю в руку.              С тех пор тревога и нечто странное, бурлящее выработанным рефлексом, не отпускали его; звук стал предупреждением. Он всегда значил опасность — или для человека напротив, или для тебя самого. Минхо привык. В некоторых районах он ожидал заведомого щелчка с любой стороны, из каждого окна мимо проезжающей машины, от любого встречного человека.              Но сейчас Минхо был дома.              Там, где безопасность стала твердыней; и тем не менее страх пронзал, сжимал сердце, притворялся тошнотой, выступал холодной испариной.       Щелчок, и дуло собственного пистолета пристроилось у затылка Минхо. Отец его засмеет.              — Не думал, что ты действительно идиот, — голос Джисона дребезжал немеренным довольством. Минхо стоял к нему спиной, но ощущал ухмылку, которая чудилась ему оскалом — она холодила не хуже металла, уткнувшегося в затылок.              — Я тоже не ожидал, что ты взаправду глуп.              Минхо резко дернулся, разворачиваясь, и перехватил запястье Джисона, выбив пистолет. Заломил руку за спину и толкнул к столу, удерживая на плоскости. Пусть только попробует пошевелиться. Но Джисон выбраться и не пытался.              — Тише ты, — Джисон рассмеялся, избегая мыслей о спокойствии Минхо. Его больше волновала та сила, с которой он приложил Джисона о край стола. — Я же так, пошутить.              — Ну так готовься к бурным овациям, клоун, — Минхо схватил Джисона за шкирку и оттолкнул в сторону.              Минхо испугался — по-настоящему, так, как давно не пугался ничего. Джисона забавляла реакция Минхо, Джисон не ожидал от него опасности, и это выбивало почву из-под ног. Минхо рисковал оступиться, он проваливался, его затягивало, топило, поглощало.       Норовило рвануть. Он должен был начать считать. До десяти. Считать.              Раз.              — Да у тебя же магазин пустой, — Джисон примирительно выставил перед собой руки. Его лицо выражало в точности то, что Минхо ожидал увидеть. Губы Джисона тянули ухмылку.              Три. Четыре.              — О, а ты как будто мог об этом знать, — Минхо, не отводя взгляда от Джисона, поднял пистолет с пола. Заткнул обратно за пояс.              Пять.              — Шутишь? — Джисон словно искренне удивился. — Это же 38-й Вальтер. Я по весу чувствую, что он пустой. Как и, видимо, твоя черепушка. А это я понял по глухому стуку, когда приложил тебя дулом. Ну и рожу ты состроил, надо было видеть.              Шесть. Семь.              — Не перегибай. Не забывай, кто ты и где находишься.              — Над истинным «Я» задумываться не приходилось. Но уж кем я точно не являюсь, так это идиотом, разгуливающим с оружием, которое так легко стащить. Я просто преподал тебе урок. Что-то не слышу слов благодарности.              Восемь.              — Ты, видать, глухой, иначе я никак не пойму, почему до тебя с первого раза не долетают простые истины. Не лезь на рожон — правило номер один. Угрожать хозяину дома, в котором ты являешься гостем? — Минхо фыркнул, закатив глаза. — За такое ловят пулю, Хан-и.              — Угрожать заложнику, от жизни которого зависит благополучие собственного брата? — Джисон сделал шаг ближе. Дрожь злости и затаенный мандраж окунали в холодную воду, и оба они плыли в мутном резонансе. — Интересно, будет ли твой отец любить тебя, если ты действительно выстрелишь, одной пулей сняв и меня, и своего брата. Слышал, господин Ли и так любовью к тебе не хлещет.              Девять.              — А ты, я посмотрю, в отцовской любви купаешься. Это ведь не меня как пушечное мясо сослали в логово врага за чужой проступок.              Дес…              Джисон ударил. Поставленно и четко, так сильно, что Минхо ощутил, как его удар пробрал до мышц и костей, отдался в них скрежещущей болью. Кулак влетел в солнечное сплетение, Минхо не ожидал выпада со стороны Джисона, не сейчас — он не успел защититься.              — Сукин сын! — Минхо, собравшись с силами, выпрямился. Схватил Джисона за грудки и бросил на пол, прикладывая головой о половицы. Забрался на него сверху, чтобы не дать уйти.              У Джисона в висках заблещил звон. Все вокруг слилось в гудящий болью треск — и повисла одна на двоих тишина.              Джисон вновь не сопротивлялся. Просто смотрел Минхо в глаза, пока тот душил его. Жгло. Горло, легкие, глаза, залившиеся слезами — взгляд затлевал. Сам Джисон пар выпустил — ему большего и не было надо, один удар — уже счастье. Но Минхо одного удара достаточно не было, и его ярость стекала струйкой крови из уголка его рта: Минхо считал про себя, проговаривал цифры, шептал губами — он сильно прикусил язык, когда Джисон ударил его.              Кровь змеилась, копилась, образуя каплю — она упала Джисону на шею. И Джисона прожгло до животного страха.              Джисон рыпнулся, вздрогнул — Минхо испугался, чуть ослабив хватку. Джисону нужен был лишь вдох, и вот он снова вывертывался. И кусался. С диким ужасом в глазах бил Минхо, ударял куда-то в голову. Костяшки обжигались, суставы ныли.              Выбравшись из-под сбитого с толку, потерявшегося в пространстве Минхо, Джисон, жадно глотая воздух, сбежал с кухни.       Ебнутый.       Пришибленный, мать его.       Минхо в детстве явно пару раз приложился обо что-то головой, и теперь она барахлила, выдавая неадекватные мысли, явно не блещущие гениальностью и благоразумностью.       С Минхо, блять, определенно что-то было не так.              Со стороны он казался нормальным: спокойным, невозмутимым, уравновешенным. В диалоге ответить да съязвить, конечно, мог, но на любителя задушить кого-то Минхо не тянул. Пока, видать, ему крышу не сносило, и та отправлялась в свободный полет по вихрям ахуенных идей, преодолевая границы разумного и стирая их до отсутствия страха убить.              Джисона знал, что его изводила схожая проблема, однако та имела иной характер: его было просто вывести из себя, но успокаивался он столь же скоро, сколь выпускал свой гнев.       Минхо же сначала виделся Джисону непробиваемо стойким.              Слова его не брали, и море бесстрастия не казалось чем-то напускным. Но и оно, видимо, переливалось через край, стоило только черту пересечь — то ли самому Минхо, то ли тому, кто пытался вывести его из себя. Джисон видел взгляд Минхо и знал, что в нем читалось: если бы Джисон не ударил, если бы не сбежал, Минхо опомнился бы слишком поздно, доведя дело до конца и сидя на кухне подле бездыханного Джисона.              Сейчас развязать войну было проще простого. Возможно, теперь Джисону хотелось этого — из обиды, из принципа.       Потому что — абсолютная глупость, учитывая причину ярости Джисона — слова Минхо были ложью. Джисона любили и ценили. Ладно, Джисон признавал это и шел с собой на компромисс, последнее было преувеличением. Практической ценности Джисон не имел и в целом оказывался бесполезным слабым звеном отцовской империи.       Но любили-то его точно.              Смерть Джисона не стала бы лучшим дипломатическим приемом в истории разборок ганпхэ.              Идиотизм.       Минхо выглядел разумным и рассудительным, пока Джисон не ударил его. Пока не вовлек под лавину злости.       Что ж, произошла ошибочка, первое впечатление оказалось обманчивым, но и Джисону было не впервой обманываться и ошибаться. Осталось подумать, нужно ли теперь что-то с этим делать и можно ли что-нибудь поиметь.       А пока Минхо был в кондиции гнева, стоило придержать свои шаги и предоставить их ему.              Джисон спрятался в своей комнате, наполненной желтоватым светом из-за солнечных лучей, бьющих сквозь цветные занавески. Сел за стол, погружая себя в размышления и мелкими касаниями неосознанно дотрагиваясь до шеи.              — Джисон? — в его комнату вошли.              Без стука и без предупреждений. Джисону не выдали ключ, он не мог запереть дверь — это волновало.       Было небезопасно.              — Не подходи ко мне, — Джисон резко развернулся, оборачиваясь лицом к Минхо.              — Эй, давай не будем раздувать из этого драму, — Минхо сел на край кровати, вздохнув. Оставался метр до Джисона, смотрящего на него с недоверчивым презрением.              — О, конечно, сделаем вид, что смерть от удушья драматизма не стоит.              — Да не задушил бы я тебя, — Минхо знал, что врет. — Ты меня первым ударил.              — А потому что вякать надо меньше.              — Да неужели? Странно слышать это от тебя, — Минхо прищурился, рассматривая Джисона. Вроде бы абсолютно безобидный парень, а бил так, что нервы завязывались в узел. В этой ситуации Минхо успокаивало лишь то, что он все же был сильнее.              — Зачем вновь оскорбляешь? Ты разве не пришел, чтобы умолять меня не рассказывать? Ни мой отец, ни твой в восторге не будут.              — Рад, что мы поняли друг друга, — Минхо оправил край футболки и взглянул хитро, исподлобья. — Так что ты хочешь за молчание?              — Куда ты собирался? Ну, с пушкой.              — Да по банкам пострелять хотел. Пар выпустить, но, кажется, он уже весь вышел.       — Так ты никуда не поедешь?       — Поеду, но тебе что с...              — Возьми меня с собой. Я, конечно, человек не компанейский. Да и из дома выходить не люблю. Но, когда запрещают, так хочется, — Джисон был на взводе, он вяз в ожидании. Выпрямился, засиял.              — Не могу. Ты же знаешь, что выпускать тебя даже с конвоем нельзя. А я на полноценную охрану не тяну.              — Я не дурак, чтобы сбегать: это сейчас ни твоей, ни моей семье не нужно. А ты, я надеюсь, не дурак, чтобы понять: тебе мое молчание важно. Завтра синяки проявятся. Я ведь могу их и не скрывать.              Минхо нахмурился, закинув ногу на ногу. Он думал об умыслах Джисона, уже сидя в машине. Размышлял, пока Джисон забирался на переднее сиденье его Chevrolet'а 59-го. Пытался умыслы распознать, когда Джисон непозволительно громко хлопнул дверцей.              В грузном молчании Минхо выезжал с территории частных владений, приказав Джисону пригнуться, когда они покидали пропускной пункт на воротах. К машине Минхо никогда особо не приглядывались: в дела молодого господина было лучше не лезть, но торчащую макушку Джисона стоило рассматривать как недоброе предзнаменование.              Трасса, идущая по окружной от Намвона, оказалась почти пустой. Солнце скользило по стеклам заднего вида и по начищенному до блеска бамперу. Джисон вжимался в черно-красную обивку чуть сильнее, когда Минхо вдавливал газ и набирал километры в час.       Привкус легкой свободы завораживал и дурманил. Заставлял опомниться.              Джисон обнаружил себя в автомобиле человека, с которым у него вроде как вендетта. С человеком, хранящим патроны в бардачке и пистолет за кожаным ремнем — Минхо принципиально не пользовался кобурой.              Джисон был домашним мальчиком, выращенным в тепличных условиях. Разумеется, умение стрелять и не жалеть силы для удара обеспечили ему в рамках строгого родительского контроля. Всякую уличную шпану к папенькиному принцу не допускали, навыки Джисон отрабатывал на шестерках, а из друзей удалось обзавестись только Чонином, да и тот, неясно, был ли искренен в своих дружеских намерениях. От осознания этого всегда становилось тоскливо. Душно. Лишний раз Джисона старались на улицу не выпускать, чужим людям не показывать, стремились хранить его зеницей ока.              Джисон сбегал иногда. Пытался нарваться на неприятности, но они его будто стороной обходили. И вот теперь он оказался здесь.              У отца все пошло не по плану. А Джисон…              Ему просто хотелось сделать немного наперекор.              Появился шанс на бунтарство. И опасность, притаившаяся совсем рядом, приятно будоражила мысли.              Сквозь открытое окно просачивался ветер и трепал волосы все еще грозного Минхо. От его недовольного вида становилось страшно и немного забавно.              Магнитола струила незатейливыми мотивами. То что-то радостное, то чуть грустней.              People are strange when you're a stranger…              Джисон слышал эту песню из комнаты Минхо, когда проходил мимо. Он хотел вновь постучаться и пожаловаться, что ему нечем дышать. Не решился. Так и завис с рукой, занесенной над дубовой дверью. Вздохнув, спустился на кухню за стаканом воды.              Faces look ugly when you're alone…              Джисон тогда ощутил неприятное душащее одиночество, от которого засвирбело в носу. Дома Джисона запирали на территории особняка Ханов, но он никогда не был один. Рядом с ним ошивался Чанбин: учил его, развлекал, баловал. А когда Чанбин отсутствовал из-за своих замудренных дел, Джисон всегда мог вызвать Чонина. Чонин был веселым и смешным. Вроде бы мелкий, и все у него валилось из рук, совсем как у Джисона, но если вдруг появлялась потребность в дельном совете, Джисон бросался сразу к Чонину, минуя надоедливого Чанбина и избегая его нравоучительного тона. Чонин всегда как-то по-детски, по-простому говорил, но правильно и четко. Сейчас Джисон не мог попросить у него совета.              А уж если Чонин куда-то пропадал, всегда оставался отец. Он только пытался напустить на себя маску равнодушия и твердой холодности. А на деле улыбку сдержать не мог, когда Джисон ему что-то с энтузиазмом рассказывал или с интересом слушал россказни своего старика. Джисон никогда вслух этого не говорил, но ему было ужасно стыдно за те дни, когда он выходил из себя при отце. Ему хотелось сказать «я люблю», а он произносил «ненавижу» и хлопал дверью. Джисону отца не хватало.              Хотелось снова стать совсем маленьким, хотелось на ручки — или под крыло непутевого брата, или партейку чего-нибудь карточного с Чонином.              Минхо выстукивал ритм песни пальцами на руле, автомобиль петлял меж холмистых лесов, как по горному серпантину.              …streets are uneven when you're down…              Джисон перевел взгляд на Минхо. Смурной он стал какой-то. Ему без брата тоже, наверное, тяжело. У Джисона, вообще-то, сердце всегда было большое, неровно бьющееся сочувствием. А сейчас оно трепыхалось еще и от страха.              — Чего пялишь? — Минхо окинул Джисона взглядом, который задержался на его шее чуть дольше, чем планировал Минхо.              — Странный ты, — Джисон пожал плечами и широко улыбнулся. Минхо подумал, что странный здесь именно Джисон. И все в нем было такое. От поведения до этой непонятной улыбки, будто две арки сошлись вместе — сердечная причуда, которая все время норовила заостриться в ухмылку.              — А ты обычный, — Минхо скривился.              — Я знаю, — Джисон расплылся в улыбке, которая стала немного иной. — Мне и так нравится.              Минхо еще раз изучил его взглядом. Ничего понятного в этом Джисоне не было; говорил он всегда разное, делал все вразнобой и смотрел также неясно. Лыбился еще все время. А потом вдруг начал подпевать магнитоле:              — When you're strange…              Минхо неприятно признавался себе, что находил голос Джисона хорошим, мелодичным и текучим. Он был ниже, чем у Минхо, но чувствовалось, что Джисон и высокие ноты смог бы взять. Уж больно уверенно он плыл по мелодии. Феликс тоже любил петь в машине. Теперь чужое пение ощущалось непривычно.              — …Faces come out of the rain, — Минхо подхватил вслед за Джисоном.              When you're strange… — они пели хором, и Минхо не понимал, чей именно голос слышал — свой, вокалиста или Джисона — …no one remembers your name. When you're strange…              Поворот за поворотом, строка за строкой — они свернули на проселочную дорогу. Джисон, как выяснилось, знал многие из тех песен, что любил Минхо. И Минхо стало обидно. Возникло колкое чувство, будто у него что-то украли. Эти песни — непонятные, иноземные — они принадлежали Минхо. А Джисон бессовестно отцапал кусок себе, лопнув пузырь, в котором Минхо привык плавать один. Стало продувать холодом, и теперь эти песни просочились наружу, слившись воедино с остальным миром.              Джисон все разрушил. Минхо ему ничего не сказал.              Эта ревность к чужому искусству, к своим чувствам — к таким же, как у других — представлялась Минхо неимоверной глупостью, но глупостью неизбежной и справедливой.              Минхо остановил автомобиль около небольшого охотничьего домишки и приказал Джисону скорее выметаться из его машины.              — Твоего отца? — Джисон кивнул, указывая на домик. Его бревенчатые стены почернели от старости, на окнах скопились разводы грязи.              — Мой. И, я надеюсь, ты понял, что трепаться о нем не следует.              Когда Минхо вел Джисона глубже в лес, коленки подкашивались. Тут легко можно было пустить Джисону пулю в затылок, прикопать его тело да мхом сверху прикрыть. Красота.              Но Минхо лишь вывел Джисона на большую поляну — на пожухло-малахитовую, с травой по колено: стрелять было лучше на открытом пространстве, не дай бог, пуля отрикошетит. На высокие пеньки у границы поляны Минхо поставил бутылки, которые притащил в огромной сумке – ровно такую же бренчащую сумку Минхо вручил Джисону, которого в домик так и не пропустил.              — Отойди, — Минхо толкнул Джисона плечом, вставая как можно дальше от пеньков.              — Ты стрелять-то хоть умеешь?              Минхо ничего не ответил, ловко зарядив магазин на восемь патронов. Крутанув спусковой крючок вокруг пальца, вертко перехватил пистолет и щелкнул предохранителем. Выстрел — и затем целая очередь. Минхо разнес бутылки в стеклянную крошку, оставив целыми лишь две из них.              Джисон, рассмеявшийся поначалу выпендрежничеству Минхо, удовлетворенно присвистнул. Минхо, хмыкнув, заметил, что Джисон действительно немного дул губу. Наверное, был недоволен. Завидовал.              — Дай теперь я, — Джисон требовательно поманил к себе ладонью то ли Минхо, то ли Вальтер.              Минхо чуть ли не в холодную дрожь бросило, когда он передал Джисону пистолет и восемь патронов. У них друг к другу никакого доверия не было и быть не могло. И оба они зачем-то притворялись, что не боятся подлянки.              Джисон заполнил магазин медленней Минхо, но было видно, что делал он это далеко не в первый раз.              — У него прицельная дальность только пятьдесят метров, — Минхо закатил глаза, глядя на Джисона, отступившего дальше, чем стоял сам Минхо.              — Ну, а я даже на эту длину не отошел, — Джисон достал из кармана легкой ветровки очки и, надев их, стал каким-то чуть более серьезным. Минхо не знал, в чем дело: в тонкой металлической оправе или в юрком переливающемся прищуре.              Джисон снес каждую из бутылок, он долго тянул и тягомотно целился, прежде чем сделать выстрел. Джисону не нравилась суетливая стрельбищная неразбериха. Он любил изучить объект в прицел и использовать винтовки с оптическими наворочками — папа подарил ему одну на прошлый день рождения. Жаль, что из Джисона не вышел бы снайпер. Все-таки плохое зрение и природная неусидчивость.              — Выделываться любишь? — усмехнулся Минхо.              — Как будто ты — нет, — Джисон вернул Вальтер владельцу.              — У меня хотя бы задатки есть.              — Я тоже неплохой стрелок.              — Зато ножами пользоваться не умеешь.              Минхо указал на правую ногу Джисона, которому болезненность в бедре, небольшая хромота и швы на ране ощутимо кололи по самолюбию. Надо же было так умудриться, на свой-то нож.              — Это случайность, — хмыкнул Джисон. — Не веришь?              Минхо кивнул. В ответ Джисон обидчиво вспылил. Они пришли к метанию ножей в бумажную мишень, которую Минхо повесил на ствол старого дуба, растущего подле домика. Радостно, озлобленно выкрикивая что-то, Джисон строил нелепое выражение лица и пускал нож каким-то полуизящным движением, рассекая мишень и кору дерева острым лезвием.              Броски Минхо отличались большей грубостью и силой. Он не прорезал древесину, а будто топором вколачивал в нее нож, и Джисону казалось, что он слышал глухой треск луба. Джисон ежился каждый раз, представляя, что лезвие проникает ему под кожу и врезается в плоть под третьим ребром.              В лесу становилось мрачнее: закат, чуть озолотив кроны, завалился солнцем куда-то за крышу домика, и все вокруг окунулось в промозглую тень. С холодом пришел спад адреналина, взъерошенный Джисон как-то потускнел и сделался бледным. Он ныл, как маленький, и это натягивало струны нервов, заставляя их протяжно трещать, словно расходящиеся швы на криво залатанном спокойствии.              — Сиди здесь, — Минхо оставил Джисона на крыльце. Джисон пока не предпринял ни одной попытки сбежать. Умный малый.              — Да что ты меня оставляешь здесь, как собаку на коврике, — Джисон скрестил руки на груди, но обиженно и покорно сел на ступени крыльца.              — Мой дом — кого хочу, того пускаю, — и Минхо скрылся за шаткой дверью. Вернулся с двумя кружками чая и пачкой старых рисовых галет.              Сидели в тишине, переваривая сегодняшний день и все еще не переваривая друг друга. Минхо раздражали слишком громкий хруст галет и хлюпанье чаем. Джисона бесило то, что Минхо бросал на него раздраженные взгляды и не давал спокойно поесть.              Но, по сравнению со всем происходившим ранее, не беря в расчет их сегодняшние перепалки на пустом месте и позабыв про руки Минхо, железной хваткой сжавшиеся на шее Джисона утром, их настигла умиротворенная идиллистическая тянучка.              Сквозь тишину и хруст галет прорезался рев мотора.              Минхо подскочил, опрокидывая свою кружку. Вызвал волну ругательств Джисона, которого окатило горячим чаем. Мало кто знал о том, что Минхо отхватил себе старый домик за чертой города. И если уж Минхо скрывался здесь, вдали от людей, от любимых котов и не менее любимого граммофона, значит, его точно не стоило беспокоить.              Рядом с автомобилем Минхо резко затормозил Camaro. Из него выскочил Хенджин, который в панике подлетел к Минхо с Джисоном, хватаясь за голову, почти вырывая свои волосы и судорожно пытаясь отдышаться.              — Вы совсем из ума выжили?! — Хенджин схватил Джисона за руку и рванул на себя. — Сматываемся отсюда. И побыстрее.              — Ты можешь объяснить, что случилось? — Минхо перехватил Хенджина за предплечье, и Джисон зло вырвал запястье из его хватки, за что Хенджин зарядил ему ладонью по затылку, метнувшись к Минхо недовольным взглядом.              — Твой отец доложил господину Хану о ране Джисона, и тот внепланово нагрянул навестить сына. Джисона повсюду ищут. А господин Ли скоро придушит меня, потому что я понятия не имел, где вы. Я еле удрал.              — Твою мать, — Минхо скользнул в машину и завел мотор, Джисон едва успел забраться внутрь вслед за ним.              Идиллия растворилась в гуле, который навлек на них Хенджин. Если отец узнает, что Минхо вывез Джисона с территории, он вновь запустит в него чем-нибудь увесистым. И на этот раз вряд ли промахнется.