all the hate you feel

      Не доезжая до владений Ли считанные километры, им пришлось остановиться. Минхо, судорожно сжимавший руль и пытавшийся разогнать цепочку логических мыслей, понял, что гениальный план, который он придумал, не прокатит, если Минхо сам въедет на машине через главные ворота прямо сейчас. Время, когда его автомобиль покидал пропускной пункт и когда возвращался, фиксировалось. Согласно задумке Минхо, он должен был пребывать в своей комнате уже как несколько часов. Подобная ложь вычислилась бы слишком быстро.              Однако вполне можно было пройти пешим путем через обычные чугунные ворота — маленькие, считай, что бронебойная калитка, запертая на прочный замок. Воротца эти располагались в задней части сада. Их скрывала поросль ломкого кустарника, сквозь которую проникали невнятные очертания плохо протоптанной тропы. Ключи хранились только у членов семьи, контроль не велся. Эта калитка и стала бы оправданием Минхо.              Все было бы гораздо проще, если бы калитка так и осталась без охраны. Но сейчас, по словам Хенджина, все встали на уши. И даже к тайной калиточке приставили двоих человек на случай, если Минхо объявится через нее. То есть сделает так, как он изначально хотел. В подобном случае Минхо сразу перехватили бы, отведя к господину Ли — и план с треском провалился бы, притянув за собой череду неприятных последсвий.              Пришлось применить смекалку и перестать считаться с собственным достоинством.              — Прости, — Минхо, хмыкнув, похлопал свой автомобиль по бамперу и проколол шину ножом.              — Вы идете уже? — Хенджин поторапливал, его паника с каждой секундой нарастала все больше. Мимика Хенджина казалась Джисону комично-уморительной.              Впрочем, Хенджин думал бы то же самое и про Джисона, не пестри его разум мириадами неблагоприятных концовок, каждая из которых заканчивалась наихудшим вариантом из возможных. Это ведь он — Хенджин — должен был не сводить глаз с Джисона. Следить за ним казалось плевым делом, не стоящим выполнения. Что и как Джисон смог бы натворить в доме, полном запертых дверей? Кто мог предположить, что Джисон найдет способ уйти? Хенджин жалел, что не взял в расчет Минхо и его барахлящую думалку. На кой хрен Минхо вообще уволок его в лес?              Сам же говорил, что Джисон ему не по душе. А Хенджин, проверив все места, где мог бы прятаться Минхо, нашел его в тайном логове. Мирно попивающим чаек с «идиотом, которому нельзя доверять оружие».              — Все, залезаем, — Минхо распахнул крышку багажника Camaro. — Дамы вперед, — он кивнул Джисону. — Чего встал, принцесса?              — Пожалуй, я уступлю свою очередь тебе, детка, — Джисон передразнил тон Минхо.              — Сука, — Хенджин не мог стоять на месте, ему не терпелось нажать на газ и поскорее разрешить проблему, способную приобрести неописуемые масштабы, поэтому он чертыхался и мельтешил вокруг Camaro мелкими шажками, — или вы сейчас залезаете внутрь, прекращая свой отвратительный флирт, или я собственноручно вас затолкаю задницами в лица друг другу.              — Все-все, — Джисон послушно забрался в багажник, поджимая ноги ближе к себе.              — Минхо? — Хенджин нетерпеливо постукивал ногой.              — Достал уже, — Минхо вновь уставился вверх, смотря в потемневшее небо, почти незримо-черное от мглы. Собравшись с духом, Минхо забрался в багажник, прижимаясь спиной поближе к Джисону.              — Закрываю, — предупредил Хенджин и тут же захлопнул крышку, чуть не прищемив Минхо пальцы. Тесно. Но когда они достигнут пропускного пункта, Хенджина на автомобиле пропустят без вопросов. Это того стоило.              Camaro двинулся, и Джисона тут же припечатало к Минхо, а Минхо — к жесткой стенке багажника.              — Блять, — Минхо взвыл.              — Сиди тихо. Все прекрасно слышно.              — Тебе-то откуда знать? — Минхо прикусил язык.              Глупый вопрос. Джисону это могло быть известно по двум причинам: или его похищали (попытки украсть мафиозных деток давно стали традицией), или Джисон сам вез кого-то в багажнике. Не хотелось бы наткнуться на первый случай.              Джисон ничего не ответил. Минхо не стал утомлять себя гаданием.              За бурчанием мотора он не слышал ничего, происходящего вокруг. Не понимал — и от этого было зыбуче-страшно. Иногда Хенджин тормозил на поворотах, и тогда Джисон ударялся о спину или о затылок Минхо. Пока Хенджин пропускал автомобили на перекрестках, Минхо улавливал отзвуки тяжелого дыхания Джисона. Казалось, ему подобная близость тоже не приходилась по душе.              Но иных вариантов не оставалось. Даже если Минхо притворялся значимой фигурой в мире ганпхэ, если у него были десятки шестерок и пистолет, это еще не значило, что он не испытывал мерзкого страха.       Минхо боялся отца.              Боялся его неминуемого гнева. Наверняка сейчас отец отвлекал господина Хана, оттягивая его встречу с непонятно куда девшимся сыном, а внутри вскипал злостью, и с каждой минутой ошпариться ею становилось все проще.              Вновь Джисон уперся грудью в спину Минхо, и на этот раз Минхо услышал голоса.              — Хенджин? — охранник скользнул светом фонарика по знакомому ему лицу, затем — по салону автомобиля.              — Убери свою эту светилку, — Хенджин зажмурился. — Нахрен в глаза направлять?              — Извиняй, — охранник махнул рукой, пропуская Хенджина на огороженный участок Ли. Хенджин на небольшой скорости аккуратно въехал через распахнувшиеся ворота. Охранник рванул за ним, жестами заставляя остановиться, и постучал по багажнику ладонью.              Его удар отразился глухим громом.              Джисон рвано вздохнул, впившись рукой в ногу Минхо. Тот недовольно схватил его за запястье, отдирая от себя — ладонь Джисона оказалась холодной, влажной от пота и мелко дрожащей. Минхо ненавидел холодные руки. И уж тем более вспотевшие.              От этого становилось противно, и Джисон теперь казался сплошным клейким комом чего-то неприятного, склизского и застывшего. Он подкрадывался со спины и лип нефтяным страхом. В багажнике было мутно и душно. Едко пахло бензином. Минхо ощутил подступающую тошноту.              Он вдруг понял, почему Джисон дышал так тяжело. Сглотнул.              Джисон боялся темноты? Закрытых пространств? Значит, когда-то с ним случился первый вариант.              — Ну чего тебе? — Хенджин опустил стекло и набросил на себя недовольство, пытаясь скрыть от охранника бегающий взгляд. Что этому олуху понадобилось около багажника? Захотелось постучать – напал бы лучше на бампер.              — У тебя поворотник не работает.              — А, да? — Хенджин растерянно кивнул. — Спасибо. Хорошей смены, — и, махнув рукой, свернул к дому.              Двинулся к небольшой парковке — к гравийной площадке, обнесенной кустами. Шорох камней под черными шинами казался слишком громким в притаившейся тишине, и Хенджин закрывал дверцу Camaro так тихо, как только мог, чтобы не растревожить воздух еще одним лишним шумом.              — Все чисто, — тихо буркнул Хенджин, открывая багажник.              Минхо пулей вылетел на свежий воздух и повел плечами, будто сбрасывая с них тяжесть тесноты и неприятной компании.       Выбравшись из багажника, Джисон немного накренился в бок.              — Ты почему, мать твою, не сказал, что у тебя клаустрофобия? Или что там, — Минхо зло ткнул пальцем в грудь Джисона, бледного и без того дрожащего. — Ты совсем идиот?              — Тише вы! — шикнул Хенджин.              — Да нет у меня клаустрофобии, — Джисон отмахнулся и отбросил руку Минхо, уже крепче стоя на ногах. — Мутит меня просто, — осклабился. — Тошнит от столь близкого контакта с тобой.              — То есть у тебя с вестибулярным проблемы, а ты полез в багажник… — Минхо был зол. Не выдавал этого, но ярость вздымала грудь. Он ведь, черт возьми, взаправду начал волноваться за Джисона, раскрыл это волнение перед ним, проявил лишнюю искренность, а в ответ получил тупую колкость. Какая глупость. Нервную тревожность и волнение вызывала в нем совесть, упорно грызущая Минхо еще с самого утра. Но Джисон не стоил волнений Минхо, а стоил лишь его злости.              — О, это был такой шанс тебя заблевать, что я даже себя не пожалел бы, — Джисон расплылся в счастливой улыбке, будто полностью восстановился и теперь был готов испортить Минхо даже жалкий остаток этого и без того дерьмового дня.              — Если бы ты начал там блевать, то я придавил бы твою дурную голову и позволил бы тебе захлебнуться в блевотине, — Минхо перевел взгляд на Хенджина и нашел в нем солидарность. Хенджин любил свою машину.              — Потом объяснял бы моему отцу, почему я мертв. А своему — почему мертв твой брат, — Джисон ухмылялся, понимая, что слов этих произносить не стоило. Минхо был слишком очевиден. Джисон уже представлял, куда надавить, и не жалел о том, что сказанного не воротишь.              Девять.              — Минхо, — Хенджин почти сбил его с ног, пытаясь остановить. Кажется, вовремя. — У нас каждая минута на счету. Потом будете выяснять отношения.              И Хенджин скользнул мимо узкой полоски света, пробивавшейся через окно на первом этаже. Прижался к стене, чтобы остаться незамеченным. Минхо, не взглянув на Джисона, последовал за другом. Джисон — за ними.              Скрываясь под тенью дома и прячась от света раздвинутых штор, они дошли до окна Минхо.              Ему такое вытворять приходилось не в первый раз, исключая поездку в багажнике — Минхо привычными движениями, хватаясь за скрипящий водосток и за шершавые выступы кирпичей, взобрался к окну. Просунул руку в форточку, опасно стоя на дрожащих ногах на подоконнике. Главное правило всегда оставалось одним и тем же – не смотреть вниз. Минхо щелкнул щеколдой — открыл окно шире. Пробрался внутрь.              — Давай уже, — раздраженно прошипел Минхо.              Казалось, силуэт Минхо в окне преобразовывался в нечто котообразное, выгибал спину, вздымал шерсть обозленного зверя и недовольно глазел на человечишку внизу.              — Будь проклят этот день, — Джисон не без помощи Хенджина схватился за трубу.              Не столь отточенные движения Джисона норовили послужить причиной его падения: на вторые этажи чужих домов Джисону забираться еще не приходилось. По крайней мере, по водостокам. Хенджин подтолкнул его выше, Минхо схватил за руку и потянул на себя.              Послышались голоса.              — Быстрее, — Минхо уперся ногами в стену, втаскивая Джисона в комнату.              Хенджин махнул им рукой и скрылся в кустах.              Закрыв окно и поправив шторы, Минхо притаился. Все затихло. Он зажег светильник, подкурил палочки, восстанавливая привычно-правдоподобный облик комнаты.              Джисон взобрался на его кровать. Как и было запланировано, лег на покрывало. Закрыл глаза. Минхо накинул на него плед, скрыв им голову и почти — лицо. Накидал на кресло, стоящее вплотную к изголовью кровати, подушек. Посидел, чтобы примять их.              Взял первую попавшуюся книгу — ту, что он читал вчера. Раскрыв ее на нужной подогнутой странице, положил на подлокотник. Сцена была готова. Лишь бы главный театрал не подвел.              — …и я увидел свет в его окне, — послышался голос Хенджина за дверью. — Тогда и подумал, что, наверное, он все-таки в комнате.              Джисон вздрогнул.              — Тише, — Минхо ткнул его в бок.              — Минхо? — голос снаружи шипел раздражением. Отец постучал в дверь, ударяя сильнее, чем обычно.              Минхо тут же подскочил с места. Джисон продолжил неподвижно лежать, притворяясь спящим.              — Извините, я задремал, — Минхо открыл дверь с внутренней стороны, впуская отца и семенящего за ним Хенджина. — Совсем недавно проснулся.              — Мы стучались к тебе несколько раз, — господин Ли говорил громко. Джисон начал ворочаться.              — Простите, я плохо спал ночью. И Джисон, видимо, тоже. Он заснул. Мне разбудить его?              — Это Джисон? — отец недоверчиво покосился на плед, из-под которого высовывались рука и кончик носа. — Тогда будь добр.              — Дрыхнешь? — Минхо подошел и начал аккуратно постукивать Джисона по плечу. — Просыпайся, эй.              — Иди нахрен, — Джисон, зарывшись глубже в плед, пробубнил слова настолько сонно, что Минхо сам бы поверил, не закопай он его под пледом несколько минут назад.              — Мой отец пришел, — Минхо дернул на себя край ткани, обнажая Джисона, свернувшегося в клубок и прячущегося от света торшера. Джисон, приоткрыв глаза, перевел взгляд на мужчину — и тут же подскочил, испуганно моргая, будто окончательно приходя в себя.              — Здравствуйте, — Джисон выдернул плед из рук Минхо и закутался в него.              — Добрый вечер, Джисон, — тон его был мягок, взгляд — холоден и жесток. — Мы тебя искали.              — Мы?              — Я и твой отец.              — Папа? Он здесь? — Джисон по-детски встрепенулся.              — Ждет тебя на кухне. У вас есть полчаса.              — Спасибо! — он широко улыбнулся и прошмыгнул мимо господина Ли прочь из комнаты. Хенджин последовал за ним.              — Итак, что он делал у тебя в комнате? — господин Ли прикрыл за собой дверь, оставаясь один на один с сыном.       Ему едва ли удавалось сдержать тихую ярость, стекавшую по его лицу нервным подергиванием уголка губ и проклевывающуюся злым взглядом из чуть сузившихся глаз. Минхо знал, сколько усилий приложил отец, чтобы не взбушеваться в тот самый момент, когда увидел непутевого сына в комнате. Господин Ли обычно не сдерживался, и вспышки его гнева настигали своих жертв мучительно неожиданно. Но сейчас в доме был господин Хан. И отец, треща по швам, терпел.              — Вы сказали Джисону, что он может послушать мои пластинки. Собственно, он за этим и пришел, — Минхо развел руками. — Мы разговорились, и Джисон уснул. Где-то на второй стороне Strange Days вроде бы. А я сел почитать и, видимо, тоже отключился.              — Ты мне зубы не заговаривай, — господин Ли сделал шаг вперед, приближаясь к сыну. — Мне доложили, что ты уезжал днем. Но не вернулся.              — Я хотел скататься до озера. Остановился отли… сходить в туалет у заправки. А когда вернулся, кто-то проколол шины. Тут же недалеко идти. Я пешком прогулялся и через калитку вернулся.              — Когда?              Черт, Минхо, вспоминай, что там говорил Хенджин про время появления охранников. В четыре?              — Ну, у меня часов не было. А когда я вернулся к комнате, была где-то половина третьего. Может, чуть позже. Джисон уже ждал у двери.              — Врешь, — отец смерил его холодным взглядом. Минхо поджал губы. — Не знаю, про что именно — больно гладко песенка складывается — но ложью от тебя несет приторно.              Минхо не нашелся, что ответить. Рядом с таким отцом страх пробивал его картечью двенадцатого калибра. Господин Ли развернулся и, уходя, замер в дверях.              — Пластинки, значит, слушали? — он выдержал паузу, пока Минхо не ответил утвердительным кивком. — Не трогай щенка, Минхо. Узнаю я — найду, чем наказать. Узнает его отец — сначала вздернет Феликса, потом тебя на дыбе распластает. Усек?              — Но я не…              — Я достаточно ясно выразился?              — Предельно, — Минхо склонил голову. — Я вас понял.              — Так-то лучше, — и господин Ли вышел вон, громко хлопнув дверью.       ____________________              Минхо не знал, каким даром убеждения обладал Джисон, но господин Хан поверил и в правду, и в ложь. Быть может, ему изначально было известно, насколько его сын неуклюж. И его «сам напоролся» повторялось не единожды. В том, что Джисон заслушался пластинок, господин Хан тоже не сомневался.              Посетовал только, что Джисон вновь слушал иностранное. И дело даже не в том, что заграничные пластинки стоили в разы дороже — господин Хан каждый месяц отвешивал Джисону приличную сумму, но что эти деньги значили для главы ганпхэ? Дело было в культуре. В том, что Джисон отдалялся от нее.              У господина Хана дом представлял из себя образец корейской классики, а семейство Ли обосновалось в особняке, отстроенном по европеским законам и традициям. Внутренняя обстановка пропиталась западными настроениями, но нутро дома по-прежнему продолжало дышать местным воздухом и традициями. Исключением стала комната Минхо. Это господина Хана тоже волновало – волновало то, что Минхо мог забираться Джисону в голову и перевернуть все то, что в нее закладывал господин Хан. Исказить. Хан прощал сыну пластинки и книги, но полное изменение культурного менталитета разбило бы его сердце – и сердца предков.              Джисон стерпел все наставления отца с улыбкой. Обнял. Подставился под поглаживания по голове.              Когда Хенджин, проследивший издалека за семейными лобызаниями, позднее пересказывал увиденное Минхо, у того сосало под ложечкой.              Отец даже Феликса никогда не обнимал, что уж говорить про Минхо. Не то чтобы он считал себя недолюбленным и желал таких же отношений с отцом, как у Джисона (Минхо надеялся, что даже в следующей жизни этого не случится), просто сама концепция отцовских объятий ему казалась странной. Непонятной.              Отец подобные нежности не поощрял, и Минхо все вполне устраивало. Он привык, и отец, потрепывающий его по голове, мог присниться Минхо лишь в сюрреалистическом кошмаре.              Раньше между ними происходили диалоги, до боли похожие на те, которые должны бывать между детьми и родителями. Воспоминания о них скудной пылью развеялись по закаулкам сознания: отцовский кабинет и вытянувшийся по стойке Минхо, выслушивающий нотации «для собственного блага». Тогда Минхо ненавидел каждую минуту подобного диалога, старался быстрее сбежать и думал совсем не о том, о чем говорил отец.       Сейчас между ними не было даже этого, и собственное благо превратилось в чужое или общее – в то, о котором Минхо полагалось тревожиться.       Минхо об этой потере не жалел.              Они с отцом отдалились друг от друга после того, как господин Ли поймал Минхо за извращением.              У Минхо жизнь была простой. И казалась еще проще пару лет назад, когда Хенджин отворил перед ним двери сынминовского дома. Этот дом стал для Минхо новыми миром – новым Римом, в который вели все дороги.              Сынмин был странным малым лет двадцати с небольшим. Тихий, едкий, богемный – Сынмин казался непостижимым и оторванным от жизни на неприличное растояние, равное прошедшим декадам и еще не наставшим эпохам. Минхо не понимал, откуда у него брались деньги на всю ту болезную роскошь, к которой он привык. Сынмин нигде никогда не работал. Ни с Ханами, ни с Ли связан не был. Да и если бы сам приторговывал или мухлевал втихую, его бы давно вычислили.              В общем-то, для Минхо это оставалось неважным. Имело значение лишь то, что Сынмин владел классическим домом, запрятавшимся у прилеска в пятидесяти километрах от Намвона. Вокруг дома разбивался и пестрел тихий садик; невысокая каменная оградка, ручеек, беседки — настоящий рай тишины и покоя, если бы хозяином этих владений не был Сынмин.              Сплетник, сводник, разлучник.       Сынмину нравился дом, полный гостей — даже если знал он этих людей от силы пару часов. Друзья друзей и знакомые незнакомцев — Сынмин наблюдал за их отношениями издалека и любовался собственным театром, полным импровизаторов; слушал полилоги, изредка вставляя что-то свое. Замудреное, бессмысленное и с подковыркой.              Хенджин привел Минхо в этот дом без задних мыслей, и Сынмин показал, что, кроме мира Минхо, все это время существовала еще масса других миров. Они были непостоянны, хрупки и преобразовывались при контакте друг с другом, а Минхо мог брать из них все, что хотел.              Сынмин посвятил Минхо в таинство иностранных пластинок и традиционных благовоний. Обучил искусству чайных церемоний и употреблению всего, о чем прежде Минхо опасался думать. Это Минхо не всегда нравилось, зато Минхо прельщало то, что Сынмин регулярно знакомил его с разными людьми, а самое главное — никогда не спрашивал, кто Минхо такой.              С Сынмином можно было говорить о чем угодно: об отце, о брате, о внутренних переживаниях — и удавалось не выдать своей личности. С Сынмином легко говорилось ни о чем. И молчалось тоже. Иногда именно из молчания Сынмин вытягивал больше искренности.              — Ты гей, — бесцеремонно, как и все, что он делал, сказал как-то раз Сынмин и заглянул Минхо в глаза, чтобы убедиться в собственных словах, в которых он и так был уверен. — Ну, как будет угодно твоему отцу, мужеложец. Или под-муже-ложец. Конкретных твоих предпочтений мне не понять. Хотя, это я загнул. Твоему отцу вряд ли такое вообще будет угодно. Ты слишком простой, Минхо. По твоим взглядам предельно легко обо всем догадаться.              Минхо и без Сынмина это знал, чувствовал, но не формулировал. Сынмин стал первой настоящей влюбленностью Минхо. В попытках защититься от чувств Минхо пытался шутить и поддевать его; Сынмин всем видом показывал, что поддается и даже обижается. Минхо видел, что это было не так: Сынмина он лишь забавлял. Но Сынмин со своей ветренностью уставал даже от подобных забав.              — Не смотри на меня так, — Сынмин чувствовал его взгляд на себе. — Я подобным не занимаюсь.              — Не влюбляешься? — Минхо старался перенять чужую прямолинейность.              — Не трахаюсь, — Сынмин улыбнулся. — Иногда эти «не» равны. Тебе такое не нужно, Минхо. Если хочешь, я подберу тебе кого-нибудь.              — Не хочу.              — Это пройдет.              Сынмин не соврал. Чувства прошли, а у Минхо появился секс. Иногда он находил кого-то по наводке Сынмина, иногда кто-то находил Минхо. Он все продолжал искать и пробовать, утыкаясь в тупики собственных чувств и желаний. Минхо было интересно.              Один особо резвый новый интерес умудрился напроситься к Минхо домой. Приключилась неприятная ситуация: господин Ли застал какого-то мутного парня с членом Минхо во рту.              Он не стал устраивать грандиозного скандала, но вышел из себя настолько сильно, что Минхо не понимал, сможет ли вообще хоть что-то загнать гнев отца обратно в клетку его телесной оболочки.       Господин Ли велел выволочь малознакомого парня за ворота. Минхо оставалось лишь надеяться, что с ним ничего особенно плохого не случилось. Но до волнений о чужой жизни он добрался позднее. В тот момент ему было наплевать на все, кроме собственной шкуры. Господин Ли был полон решимости ее содрать.              Рука у отца всегда была тяжелая, а отвечать Минхо не смел. Не имел права. Хуже становилось лишь тогда, когда в эту самую руку попадал какой-либо предмет. Помнится, грянула суббота и шел дождь, а в дождливые дни господин Ли всегда носил с собой зонт.              Минхо хотелось бы забыть именно ту отцовскую вспышку гнева, потому что в иные разы Минхо считал себя без вины виноватым.              Тогда же он в своей вине был уверен. Получал за дело. Стыдно. И отец тоже говорил что-то про позор, но Минхо его плохо слышал. Сосредотачивался на боли от ударов и на своих мыслях, которых оставалось катастрофически мало. Их не хватало, чтобы заполнить разум и вытеснить из него отца.              В какой-то миг Минхо обнаружил себя на полу. Примерно тогда же острый наконечник зонта впился ему в живот — господин Ли всегда затачивал его не хуже стрелы, считая это своеобразным метафорическим символом «опасности в защите» — пошла первая кровь.              Пнув Минхо напоследок, он ушел.              Урок был понят, но не усвоен.              С тех пор Минхо тихорился, как мог. Счастьем казалось то, что господин Ли не связал появление парней в жизни Минхо со странными отъездами сына «на озеро». Минхо не был идиотом, сообщающим отцу все правду о себе и своей жизни. Общение с Сынмином удалось сохранить, не прерывая. Иногда Минхо прятался в доме Сынмина — от себя, от отца, даже от брата. И если уж даже безмолвное общество Сынмина мешало ему, Минхо отправлялся в охотничий домик.       Минхо старался никого не подпускать к самому потаенному месту вблизи от Намвона. Но теперь там побывал Джисон, нагло совравший самому близкому человеку о том, что никаких потаенных мест он видеть не видывал. Он обнял отца на прощание без отголосков совестливости на лице.              Хенджин заверил Минхо, что с господином Ханом все улажено, и ушел, оставив его один на один со своей пустой комнатой и, кажется, с абсолютно пустой головой.              Минхо гадал, как бы господин Ли отреагировал, если бы Минхо вдруг обнял его. Ситуация, столь невозможная в действительности, что даже вообразить ее не получалось.              Хотелось обнять хоть кого-нибудь.       Минхо не находил в себе любви к тактильности. И не стоило лезть к нему с объятьями — когда надо, Минхо подходил сам. Сам отыскивал того, чьи объятия становились желанными, пускай и ненадолго.              Но сейчас подойти было не к кому.              Минхо включил граммофон. Лежавшая на нем пластинка тихонько заскользила. Игла циркулярно зачертила звук, который пополз по комнате тонкой туманной струей и смешался с прохвоенным дымом. Минхо удивленно нахмурился, осознав, что даже не солгал о пластинке, пока отец пытался поймать его на лжи.              …Faces look ugly when you're alone…              — Хочу домой, — пробормотал Минхо. Странное ощущение врезалось в грудь, потому что Минхо, мать вашу, уже был дома.              А теперь все вокруг казалось каким-то чужим. Им же и являлось. И если это — не родное место, не то, где можно укрыться от невзгод, куда Минхо оставалось идти?              Чей-то голос прорезался сквозь голос солиста — теперь Минхо легко его узнавал.              — Что ты здесь делаешь?              Джисон с глупой улыбкой на губах напевал прилипающие к небу строчки, ставшие слишком въедливыми. Ну точно — Минхо забыл запереть дверь после Хенджина. А этот нагло ворвался, даже не постучав.              — Хотел сказать «спасибо» за сегодня, — Джисон пожал плечами и зашел глубже в комнату. — И еще извиниться. Я ведь доставил тебе много неприятностей.              — Да уж, — Минхо кивнул. Вспомнил о том, что пошел на риск, когда прижал Джисона к полу и чуть не убил. Чертово чувство вины, будь оно не ладно, вот бы оно никогда больше не возвращалось.              — И я тут подумал, — Джисон поджал губы. Уперся взглядом в пол. — Может, повторим?              — Несмотря на то, что это доставило мне, как ты верно выразился, много неприятностей?              — Ты можешь попытаться меня задушить еще раз, если это обязательное условие для того, чтобы я выбрался отсюда, — усмехнулся Джисон и подошел ближе. Пробежался пальцами по корешкам пластинок, выуживая одну из них. — Видишь, я вывожу тебя из себя.              Если Минхо разозлится, то ударит вновь. Джисон ударит в ответ, чем разозлит его еще сильнее — а потом Минхо сделает то, за что будет себя винить. И Джисон заставит Минхо выполнить его просьбу. Рядом с Минхо становилось страшно: волнение першило на кончиках пальцев, и порою взгляд панически метался в поисках укрытия, дыхание спирало, ноги готовы были бежать, а руки — поставить защитный блок.              Ярость Минхо мурашками пробегала по позвоночнику Джисона. Превращалась в приятный страх — в колкий, как глоток воздуха после глубокого нырка, как перекись на свежей ссадине, как коснувшийся обветренных губ снег.              Джисон ждал страха, потому что ни в чем больше не было покоя, а было всегда одиноко.              — Думаешь, я настолько разозлюсь из-за того, что ты взял мою пластинку?              — А что тебя злит? — Джисон уже знал, но он не стал бы повторять прежние ошибки. Проще было ошибиться заново.              — Злит само твое присутствие в этой комнате.              — Тогда я останусь здесь, — и Джисон, сняв пластинку The Doors, заменил ее новой.