all the hate you feel

      В конце сентября сезонные дожди лились сплошным мрачным полотном. Первая капля знаменовала второй месяц пребывания Джисона на чужой территории. Правило «сиди и не отсвечивай» он отринул в самом начале, а теперь даже неплохо устроился.              Отец приходил повидаться с ним каждую неделю, но не больше получаса. Чанбина, к сожалению, не пускали. Но что он мог сказать Джисону?              Прости, братец, что из-за меня ты оказался во вражеском стане, что каждый день ты ужинаешь вместе с человеком, которого наш отец презирает всеми фибрами своей души. Сердечно прошу прощения за твое знакомство со сраным Ли Минхо, взявшим в привычку странно на тебя коситься, пускать тихие смешки в твою сторону и постоянно закатывать глаза, лишь стоит ему заметить тебя издалека.              Ну уж нет, у Джисона выросла на Чанбина небольшая обида. Он мог хотя бы письмецо с извинениями послать, но Чанбин, видимо, был не настолько умен, чтобы познать сложности алфавита, составления букв в слова, а слов — в извинения. Или хотя бы в приветствие, в простое «Как дела, Джисонни?».              Естественно, Джисон в ответ написал бы всяких гадостей. Но, по крайней мере, ради приличия, Бинни-хен. Пару строчек. Ан-нет.              Ну, как хочешь. У Джисона теперь есть аж два новых хена.              Один, правда, мудачье с нарциссическими наклонностями. И, как ни странно, Джисон думал так не о Хенджине.              Хенджин был поприятней. Смешной немного; его и поддеть иногда получалось, и до нервного срыва довести. Чего только стоила истерика, которую Хенджин устроил, когда Джисон спрятался в его комнате под кроватью и схватил придурка за ногу, стоило только тому сесть на край матраса. Мгновение, и Хенджин взревел, побежал на выход, да прямо лбом в дверь.              А потом стоял посреди комнаты, которая вокруг него кружилась по всем меридианам и параллелям. В себя прийти пытался. Ну и Минхо напоследок в комнату ворвался, дверь как распахнул, да еще разок Хенджина по башке приложил.              Может, поэтому Хенджин оставался таким хорошим — даже почти не злился на Джисона. Интересно, если Минхо тоже пару раз головой о стену приложить — а иногда так хотелось, неимоверно просто — Минхо стал бы относиться к Джисону лучше?              Минхо ведь все время пытался ввернуть нечто обидное, диалоги начинал с колкостей и ими же заканчивал.              А Джисон краснел, сжимался, взрывался — запускал в Минхо что-нибудь из подручных.              Из Минхо замена хену выходила такая себе. Начиная с его нежелания иметь какие-либо положительные мысли относительно Джисона (будто обиделся на него, честное слово), заканчивая тем, что Минхо постоянно маячил где-то рядом: вот вроде бы Джисон занимался своим делом, никого не трогал, а Минхо продолжал мелькать на периферии зрения или сознания.              Хенджин Джисону нравился больше. Он исправно делал перед господином Ли вид, будто следит за Джисоном. На самом же деле слежкой невольно занимался Минхо, отмечая, что возиться с Джисоном вообще не хотел никто, а Минхо страдальчески и подневольно взваливал на себя тяжкую ношу его присутствия.              Джисон научился контролировать ярость Минхо и вовремя удирать, если говорил что-то не то. Или если что-то не то вылетало из чужих уст, а Джисон рисковал попасть под раздачу.              Было бы еще лучше, если бы получалось подавить и свой гнев. Но тот проблескивал яркой вспышкой в прежнем режиме.              Таким образом Джисон просадил ножом пару дырок в двери и в стенах. Вероятно, по той же причине сломал стул и несколько раз вмазал Минхо. Честно говоря, Джисон немного сбился со счета, который легко можно было восстановить, посчитав соразмерное количество синяков на себе — Минхо ведь тоже старался.              Пару раз Джисон занимался рефлексией: думать — это не его, размышлять — о, Джисон погрязал в этом болоте. Хотелось все-таки понять, почему так выходило. Ну не бывает же безосновательной ненависти. Хотя Джисон до сих пор не хотел бы называть свои непонятные чувства к Минхо этим словом.              Ответ нашелся.              Они просто оказались слишком разными, но, что самое главное, не готовыми принять отличия друг друга. Не в плане, Джисон любил сладкое, а Минхо — горькое. Впрочем, не без этого.              Вроде бы росли они в одном городе, в схожей среде, а мировоззрения у них сложились настолько непохожими, что Джисону иногда казалось, будто у Минхо солнце встает на западе. Минхо же был уверен, Джисон и вовсе отрицал концепцию сторон света.              Бывало, зайдет разговор о морали и нравственности или о семье — опасная тема.              Минхо считал, что ради общих выгод и личностных благ семьей порою необходимо жертвовать — и дальнейшая цепочка рассуждений поднимала в Джисоне волну негатива. Ему становилось противно от этих слов, делалось горько.              Быть может, потому что он сам был подобной «жертвой ради общих выгод и личностных благ». И Джисон высказывал свою точку зрения, заключавшуюся в том, что семья вроде как есть любовь, а любовь — личностное благо.              Минхо закатывал глаза и называл Джисона наивным, а именно наивность, инфантильная глупость и очки, которые Джисон надевал во время этих разговоров, чтобы, как Минхо считал, казаться умнее, вызывали в Минхо раздражение. Неужели Джисон не понимал? Не был способен увидеть картину целиком и оценить шансы, возможности?              Джисон припоминал Феликса. То, что Минхо полнился любовью к нему, понять было нетрудно.              Разве Феликсу положено было стать жертвой во благо?              Минхо, поджав губы, уверенно кивал.              Становилось мерзко.              И даже не от равнодушия и цинизма — от осознанного пренебрежения человечностью. Джисону делалось дурно, и сам он превращался в дурного. Смотреть в глаза Минхо не хотелось.              А взгляд почему-то сам его находил.              И спор разгорался вновь, и кулак больно крошился злостью о чужую скулу. Один и тот же разговор игрался как зачитанный до дыр сценарий, распределенный по ролям; повторялся десятки раз, но никто не решался его переписать.              Поэтому иногда Джисон прятался: разговоров между ним и Минхо случалось слишком много.              Потому что любили они одни и те же вещи: иностранные пластинки и нелепые танцы, чай одинаковой марки, мягкие переплеты, шерстяные рубашки, напольные часы в коридоре, первый глоток из переполненной чашки, халат Минхо, мягкие карандаши и плотную бумагу — да много всяких мелочей и огромностей, на которые они смотрели, однако, по-разному.              Горизонт искажался. Угол зрения плыл как в королевстве кривых зеркал.              И Джисон блуждал по бесконечным темным коридорам особняка Ли, плутал меж закрытых дверей, по запертому саду. Ждал, пока осень сменится зимой. Влажный, застоявшийся воздух витиеватых коридоров начинал отравлять.              — Ты чего тут встал? — Минхо вышел на крыльцо в своем любимом халате, потягиваясь и специально задевая Джисона плечом. Мелкий дождь накрапывал под сереющими тучами.              — Жду, пока немного распогодится.              — Ты так до середины ноября прождешь. Если не до первого снега, — Минхо оперся плечом на столбик крыльца и отхлебнул из кружки, которую захватил с собой с кухни. Джисон сел рядом на ступени. — А зачем тебе вообще хорошая погода?              — Я люблю дождь, но не люблю мокнуть под ним. А если бы дождь закончился, я добежал бы до пропускного пункта и попросил бы гитару. Она есть у одного из парней, ну, из дневной смены.              — Ты умеешь играть?              — А толку, когда гитары нет? — Джисон тяжело вздохнул, а потом попросился в комнату Минхо, чтобы потухнуть уже там.              Минхо, в принципе, связью Джисона с гитарой удивлен не был. Джисон хорошо пел — у него обнаружился неплохой музыкальный слух — наверное, и умение играть на каком-либо инструменте являлось логическим завершением этой цепочки.              Тем более Джисон не просто умел — он любил петь.              Минхо установил это опытным путем и не совсем по своему желанию. Наплевав на просьбы Минхо держаться подальше от его комнаты и от него самого, Джисон регулярно стучался к нему ночью. Минхо, закатывая глаза, впускал его внутрь и запирал дверь.              Джисон даже не жаловался на постоянный запах курящейся хвои.              Болтал без умолку и нес свой детский лепет умными словами. Не сказать, что Минхо был от этого в восторге — все их диалоги перетекали в перепалки, а те, соответственно, в драки. Минхо не нравилось это, потому что его комната страдала от погромов и потому что споры — все еще не продуктивно, однако поделать ничего ни с собой, ни с Джисоном он не мог.              Они просто не сходились характерами. Попробуй скрепи между собой одинаковые детальки от пазла.              Два нелепых, криво вырезанных кусочка картона, служившего раньше оберткой для виниловой пластинки.              Их неровно скрепляло липким клеем надежды на то, что однажды все вновь изменится и встанет на круги своя. Вроде и не отдерешь уже, а края по-прежнему не подходили.              Поэтому, объявляя друг другу перемирие, они молчали. Сказать-то было нечего.              Книги Минхо перелистывались в тишине.              Минхо иногда просто работал, а Джисон почитывал, развалившись в его кресле. Через пару недель он был удостоен чести сменять пластинки собственными руками.              Вполне терпимое существование: пока Джисон не открывал рот, его компания казалась сносно-приятной. Минхо больше не нужно было вставать со стула и самому переставлять винил, иногда он посылал Джисона на кухню за остатками ужина или за печеньем – не положено, но Джисон один раз настоял, а Минхо после этого не смог отказаться от ночных перекусов.              С Джисоном молчание давалось так же легко, как споры. И Минхо было трудно понять, чего он хотел больше.              — Ли Гвансу — зануда, — Джисон отбросил книгу в сторону. — Только зря потратил время.              — Ты прочитал «Бессердечие», что ли? — Минхо оторвался от письма, которое ему доставили сегодня утром. Он собирался проверить бумаги и отдать их отцу на подпись.              — Ты сам мне подсунул эту чушь.              — А ты сам решил дочитать ее до конца.              — Я думал, финал будет хуже некуда. Он должен быть хуже некуда. А так… Так в жизни не бывает.              Минхо усмехнулся. Джисон всегда рационально ждал самого плохого, но верил в лучшее. И почему-то лишь второе отсвечивало на его лице. Плохое казалось Джисону логичным завершением вообще всего на свете, но с какого-то перепугу он для себя решил, что мир — штука нелогичная, а значит все должно быть нелогично хорошо: в реальной жизни, а не в нереальных книгах.              Джисон перебрался на кровать Минхо и раскинулся на ней точно так же, как когда-то на лужайке под яблоней. Порез уже не болел, лишь изредка ныл во время горячей ванны.              — Слезь оттуда. Ты мне покрывало свезешь. Еще не хватало твоих грязных штанов на моей чистой постели.              — У тебя кровать мягче, чем у меня, — Джисон лишь перевернулся на бок. Подложил под голову подушку Минхо.              — Потому что мне — самое лучшее. Я хозяин дома. И я приказываю тебе слезть уже с моей чертовой кровати.              — У тебя здесь уютно. А у меня комната — особенно сейчас, когда все посерело — каким-то холодным светом наполнена. И вообще там холодно. А у тебя — тепло, — Джисон зевнул. Его клонило в сон.              — Ты и так постоянно у меня торчишь, — Минхо окончательно отвлекся от работы. Уловишь тут смысл слов, когда Джисон рядом что-то сонно лопочет. — Такое чувство, будто ты не заложник, а просто в моей комнате прописаться решил.              — Было бы неплохо, — Джисон моргал медленно.              Было видно, как ему с каждым разом становилось все труднее разлеплять глаза. Он прикрыл веки; Минхо больше не косился на него со своего рабочего места, а бесстыже разглядывал черты чужого лица.              Просил себя не обманываться, напоминая, как еще вчера Джисон, потеряв контроль после очередной неудачной шутки (что автоматически делало ее все-таки удачной), ударил Минхо с размаху в кадык.              Вчера Минхо задыхался, а сегодня Джисон мирно посапывал на его кровати. Как он это допустил?              — Многого хочешь, — Минхо скривился.              Вернулся к бумагам, пока Бадди Холли назойливо напевал …everyday — it's a getting closer.              И Минхо совершенно не хотелось думать о том, что грядет.       ____________________              Господин Ли отвел Джисона в сторону после совместного ужина — семейным его назвать было трудно.              — Твой брат попросил передать письмо, — господин Ли протянул Джисону конверт без отправителя и адресата.              — Вы читали?              — Так положено.              Джисон облизал губы. Достал из конверта небольшую бумажку.              «Прости. Так надо. Но ты сильный, справишься. Я тебя люблю, ты же знаешь.       Все пройдет. И еще раз прости.              Твой Бинни»              И за что этот идиот извинялся? Наконец-то за лесопилку? Или за то, что даже не смог проводить Джисона? За то, что позволил упечь его в дом, полный косых взглядов?              Чанбин извинениями по таким мелочам никогда не разбрасывался.              — Спасибо, я пойду, — Джисон было уже развернулся, но господин Ли остановил его.              — Мы не закончим разговор, пока я не договорю, — он сжал руку на плече Джисона. — Я хочу спросить тебя о Минхо. О ваших ночных посиделках.              — А, да. Я еще и за это «спасибо» сказать хотел. Ну, за то, что вы предложили воспользоваться мне его пластинками. У Минхо чудесная коллекция.              — Про пластинки я уже слышал, — он сощурился. — И не раз, — выдержал паузу. Поймал бегающий взгляд Джисона. — Минхо просит тебя о чем-то требущем твоего молчания?              — Что? — Джисон пытался уловить мотивы этого вопроса. — Да нет. Разве что, Минхо постоянно умоляет меня заткнуться. Вернее, требует. И, если быть честным, мы подрались пару раз. Минхо попросил не рассказывать об этом, — Джисон попытался сместить полюс разговора, выказать свою открытость. — Но драки это так, по-ребячески. Ничего серьезного.              — Джисон, ты славный мальчик. Чистый, в каком-то плане. И, быть может, ты действительно не понимаешь, о чем я спрашиваю. Так что повторюсь. Минхо тебя просил о чем-нибудь неподобающем?              — Но я ведь уже сказал, что нет, — Джисон рассеянно захлопал глазами.              — Что ж, пусть будет так, — господин Ли усмехнулся. — Джисон, я хочу показать тебе свое гостеприимство. И я обеспечу надлежащие условия. Проявлю к тебе уважение. Поэтому, если тебя что-то не устраивает — даже если это действия моего сына — просто скажи. И я устраню проблему. Устраню то, что твоему отцу может не понравиться. Мы ведь не хотим, чтобы кто-то пострадал? Ты услышал меня, Джисон?              — Разумеется.              — Можешь идти.              Джисон нахмурился и скинул с себя неуютную глупость, стоило только свернуть в другой коридор. Он поднялся на второй этаж, постучал в дверь Минхо — все занятное в этом доме было заключено именно в его комнате.              И Джисону действительно нравились пластинки.              Недовольное кряхтение Минхо удалось расслышать еще из коридора. Джисон тенью проник за дверь — сегодня разговоров не хотелось. Он открыл сборник каких-то рассказов, вновь устроившись на кровати. На этот раз Минхо даже не пытался возмущаться. Просто вернулся к бухгалтерии.              Джисону нравилось представлять, что он читает мысли Минхо.              Этот томик, потрепанный и старый, явно перечитывался не единожды. Джисон заметил привычку Минхо загибать угол страницы, чтобы обозначить последнее место чтения. Кто-то сказал бы, что это кощунство, но Джисон не питал трепетных чувств к бумажным страницам. Их состояние он считал не такой важной составляющей процесса чтения, как способность к погружению. И загнутый уголок мешал вникать в сюжет, в обстановку, в чужие чувства ничуть не больше, чем ободки-разводы от поставленных на книгу кружек или мелкие порванности страниц.              Согнутый уголок оказался даже полезен. Перелистывая книги Минхо, Джисон узнавал его против воли, но не вопреки желанию.       Если Минхо считал книгу скучной, он часто останавливался, и тогда почти каждая страница имела четкую линию погнутости. А если в нем разгорался интерес, страницы легко отходили друг от друга, они были слегка помятыми, местами взбухшими. Корешки оказывались потрепаными, а загнутые уголки обнаруживались так редко, что Джисон не успевал до них дочитать.              Минхо любил грустные книги и открытые финалы. Джисон задавался вопросом, додумывает ли Минхо концовки сам. А когда мысленно дописывает их, не хочется ли ему переиначить финал?              — Что ты там замышляешь? — Минхо взглянул на Джисона и пересел в кресло поближе к кровати.              — А? — Джисон поднял голову. Он сидел, прислонившись к стене. Совсем рядом от Минхо.              — Что ты там придумываешь опять? Какую пакость?              — Да с чего ты вообще взял…              — Ты читаешь одну и ту же страницу уже минут десять. Причем даже не переводишь взгляда со строки на строку. Я тебя выучил, — Минхо усмехнулся. — Я тебя знаю. В прошлый раз ты стащил мою простыню и пугал горничных по углам.              — С твоего позволения, между прочим, — Джисон хмыкнул. — Но я ничего не замышляю. Честно-честно.              Минхо прищурился, вглядываясь в лицо Джисона. Паршивец, промышляющий вредностью и глупостью, о чем-то напряженно думал. А это было странно, поскольку порою Минхо казалось, что Джисон не думал вообще.              — Мне уйти? — Джисон пересекся с ним взглядами. Минхо выжидал.              — Ты никогда не уходишь по своему желанию. Точно что-то натворишь.              — Хватит делать вид, что читаешь меня как открытую книгу, — фыркнул Джисон.              — Ты слишком очевиден. Даже когда хорошо лжешь, — Минхо развернулся в кресле, уперся руками на кровать и перенес на них свой вес. Попытался разглядеть в Джисоне хитринку. — Поэтому я не делаю вид, а действительно читаю тебя.              — Тогда… Как часто ты загибаешь уголок?              Минхо прикрыл глаза и отстранился.              В Джисоне грянули, промелькнули перемены. Будто он приобрел новое знание, будто нечто в нем безвозвратно, совершенно гадливым образом переменилось. Открыв глаза, Минхо увидел Джисона совсем близко. Тот подался вперед, и его дыхание вполне могло бы долететь до кончика носа Минхо.              — Получить хочешь? — Минхо оттолкнул Джисона, который тут же влетел затылком в стену. Посмеиваясь, он потер ушиб ладонью.              — Так мне уйти?              — Как хочешь, — Минхо закатил глаза и вернулся к рабочему столу.              Ничего написать не получалось. Было бы лучше прогнать Джисона, но он не делал ничего надоедливого. Так, чуть бормотал себе под нос. Напевал мелодию и складывал оригами, потому что книга так и не пошла.              — Every day, it's a-getting closer, — Джисон почти шептал, голос его немного осип из-за надвигающейся осенней простуды. — Going faster than a rollercoaster. Love like yours will surely come my way. Э-хэй, э-хэй.              Минхо замер, грифель коснулся бумаги, впился в нее, продавив почти до следующего листа. Не скользнул дальше. Слова думались тяжело, а писались еще труднее. Голова пустела, после наполнялась чем-то непроглядно плотным, чугунным, стальным. Минхо силился сложить цифры, пока его мысли переполнялись чем-то неясным. Отсчет велся до двенадцати, а после возобновлялся с единицы — бесконечный кривой циферблат. И Минхо крутил вокруг себя веретено чисел, кольцо мыслей. Обматывался, путался и никак не мог понять, о чем именно думал и что мешало ему перестать.              Это раздражало.              — Джисон, прекрати.              — Every day, it's a-getting faster, — Джисон будто не слышал. Витал, нажимал пальцем на край бумажной лягушки, и та едва заметно скакала по кровати. Минхо видел это, потому что теперь гневно смотрел на Джисона, сев вполоборота.              Два. Три.              — Заткнись уже.              — Everyone said, «Go ahead and ask her», — Джисон поднял взгляд. Вот и хитринка нашлась. Пронзила насквозь.              Шесть. Семь.              — Если ты сейчас же не замолчишь, я тебя жалеть не стану. И только попробуй потом папочке пожаловаться.              — Love like yours will surely come my way, — Джисону было наплевать. Он, сминая лягушку, превращал ее в бумажный ком.              Девять.              — В последний раз повторяю…              — Мне уйти? — Джисон перебил и его, и себя. Склонил голову на бок. Да что он заладил-то сегодня со своим «уйти»?              — Просто заткнись, ладно? — Минхо понял, что его услышали. Отлегло.              — То есть я могу остаться? — Джисон с поразительной настойчивостью не верил его словам, но Минхо казалось, что Джисон уже знал ответ.              — Если будешь сидеть тихо.              — Ну уж нет. Спокойной ночи, — Джисон встал с кровати.              — Ты все-таки не останешься? Зачем спрашивал тогда, придурок?              — Чтобы знать, что я могу.              Джисон аккуратно прикрыл за собой дверь, впустив ворвавшуюся из коридора прохладу. Его уход тревожил неприятным, едко-душным осадком. Клочок смятой бумаги, спрятавшийся в складках покрывала, напоминал о том, что совсем недавно Джисон еще был здесь.              Весь дым будто прибило к полу, он клубился и таился промеж половиц. Не поднимался выше, чтобы достичь вентиляции и наполнить собой комнату на третьем этаже.              Минхо так и не смог заставить себя закончить расчеты. Он поправил покрывало и убрал книгу на место — Джисон всегда учинял бедлам, который приходилось разгребать не ему.              Минхо лег на кровать и ощутил, как кровь беспокойно забила в виски. От подушки пахло придурком. Если быть точнее, детским мылом. Не едкий, чуть сладковатый запах осел в переплетении хлопковых нитей. Запах скользил по горлу маленькими порциями и не вдыхался чрезмерно густо.              Минхо нащупал на покрывале то, что раньше было бумажной лягушкой. Расправил лист, обнаружил строчки и едва разобрал слова в лунном свете.              Отец, проверяя письмо, скорее всего решил, что Чанбин извиняется за себя как за непутевого старшего брата, заставляющего пройти «тяготы жизни» того, кого должен был защищать.              Минхо отчего-то чувствовал, знал, что Чанбин извинялся не за уже совершенное. Словно заранее просил прощения за будущий проступок. Значит, он замышлял что-то против семейства Ли. Готовил нечто, за что Джисону достанется.              В голове гудел неразборчивый шепот Джисона. Тоскливо душила легкая песенка о любви.              И все же грядет.