all the hate you feel

      Подобно своему сыну, бесшумно передвигавшемуся по коридорам и неслышно появлявшемуся из теней, господин Ли грациозно поднялся со стула, выпрямляя широкую спину. Он протянул руку к стоящей рядом вешалке и снял с нее пестро-красный шарф, мягкий, шелковый, переданный Джисону от Хенджина, но никогда не носившийся из-за яркой нелепости.              — Джисон, заложникам врать не положено, — господин Ли приблизился, обматывая один конец шарфа вокруг ладони. — Заложникам не положено покидать место своего заключения, — он крепко сжал шарф в сильном жилистом кулаке. — И не положено извращать.              Господин Ли резко метнулся в сторону Джисона — тот даже вскрикнуть не успел — Ли набросил ему на шею петлю и резко потянул. Джисон упал с кровати, ноги подкосились и жалко заволочились по комнате. Господин Ли дотащил Джисона до того самого угла, где прятался прежде. Затянул петлю туже, приподнимая шарф.       Джисону жгло горло — вновь, как тогда на кухне, когда Минхо повалил его на пол. Жгло нестерпимо. И тянуло в груди. И открывать глаза становилось больно. Он брыкался, бился ногами о стоптанный паркет, впивался пальцами в чужие жесткие руки, в мягкий шарф, в собственное лицо. Пытался отодрать, содрать, выбраться.       Боль нарастала. Пульсировала, билась о виски, жгучей сухостью каталась в легких. Раскаленный металл проливался в глотку, застывал в трахее, и Джисон пытался выплюнуть его, пытался откашляться, вобрать в себя хоть немного воздуха.              — Отпустите, — Минхо то ли просил, то ли приказывал. Но стоял, не шелохнувшись, не сдвинувшись с места.              — Кто тебе пасть разевать позволил? — Господин Ли усмехнулся и еще туже стянул шарф вокруг шеи Джисона.              Джисон чувствовал треск, его череп осыпался, раскалывался. Клеклые конечности крошились, размазывались, растекались. Боль нарастала, нагоняла слабость, усталость, и треск, треск, треск.              Господин Ли потянулся к кобуре — мгновение, и он вытащил пистолет. Такой же, как у Минхо. Навел дуло на сына. Перед глазами застыла, зачернела пелена.              — Педики, — господин Ли дернулся в отвращении. Пуля вырвалась, пронзая свитер Минхо и его грудь.              — Джисон, — голос Минхо звучал неправильно близко. У левого уха. Минхо касался Джисона дыханием, холодными руками, отблесками страха.              Приоткрыв глаза — на большее Джисона не хватило — он понял, что прошедшее было сном, отвратно-реальным кошмаром, а сам он лежал на постели Минхо. Его темная комната пахла покоем, и тени в ней не скрывали тайн по углам.       Минхо, перепуганный, нервный, дерганый, пытался привести Джисона в чувства. Лишнее, потому что Джисон, как ему казалось, и так ощущал все возможное.              — Ты в порядке?              — Просто сон плохой, — Джисон попробовал встать, но подушка, словно намагничивая его голову, звенящую и жужжащую, потянула Джисона обратно. Забрезжила мигрень. Она принялась перекатываться внутри, и голова Джисона превратилась в стеклянный шар с искусственным снегом. Страх всколыхнул его нутро, создав колкий вихрь из металлической стружки.       И кто, черт возьми, заменил гусиные перья в подушке на треклятую острую гальку?              — Ты горячий, — Минхо приложил запястье к его лбу.              — Если я сейчас пошучу, ты ускоришь мою смерть? Так хреново, что очень хотелось бы.              — Не понимаю… — Минхо, судя по всему, его не слушал. — Ты вчера просто отрубился здесь, но все же нормально было. Я позвоню Чану. Только надо тебя обратно в твою комнату вернуть. Чан с моим отцом на короткой ноге — если узнает, все растреплет.              То, что Джисон нередко зависал в комнате Минхо, — это ладно. Но сейчас была ночь, и Джисону явно не полагалось здесь валяться. Отец внес череду предупреждений: с действительной части опасения были беспочвенны, с чувственной — начинали иметь под собой основания.              — Сколько сейчас? — Джисон вновь попытался подняться. На этот раз удачно, но голова наполнилась гулом, словно господин Ли из сна взаправду затянул на его шее петлю, а боль перегрызла глотку, убивая разумность и разум.              — Десять. Чан приедет, скорее всего, только через час. Я позвоню, и мы с Хенджином сразу перетащим тебя в твою комнату.              Джисон скривился. Потому что Минхо из сна сделал бы это без всяких Хенджинов.              Чан — человек, уже знакомый Джисону, улыбчивый и сияющий очаровательными ямочками (Джисон не засматривался, честно) — поставил неутешительный диагноз «грипп». Он вывалил перед Хенджином несколько пузырьков и инструкцию, что и когда принимать. Косо посматривал на Минхо, стоявшего в дверном проеме и хмуро изучавшего Чана, пока тот проверял, хорошо ли заживает рана на ноге Джисона. Так, для галочки.              Джисон болел тягомотно и муторно. Полторы недели его мучили головные боли и Хенджин.              В доме врага Джисон решительно захватывал каждый угол, помечая территорию неприкосновенности. Он бесславно зачихал всю свою комнату, а также коридор, ведущий до туалета. Господин Ли приказал не пускать Джисона к общему столу — и Хенджина тоже, пока Джисон не выздоровеет.              Поэтому Хенджин обижался на Джисона и таскал ему подносы с едой — черт возьми, когда это уже наконец закончится? Хенджин — меткий и безжалостный — ему не пристало кормить Джисона с ложечки просто потому, что Джисон каким-то непонятным образом умудрялся обвести его вокруг пальца и получить желаемое, издеваясь.              Хенджину хотелось рыдать, выть, царапать стены и рвать каблуком бахрому ковров — то есть делать все, на что хватало его едкой ярости и усталости. Минхо в этот период редко пересекался с Джисоном, и Хенджин видел появившуюся в Минхо затхлую чахлость.              Производительность Минхо повысилась. Равно как и его раздражительность. Зато настроение находилось где-то на уровне плинтуса и стекало по стенам дома мутными недобрыми разводами. Подчиненные и прислуга старались обходить молодого господина стороной.              Минхо даже отказался ехать к Сынмину, а ведь тот наобещал ему новое интересное знакомство.              Когда Хенджин заявился без Минхо, Сынмин лишь усмехнулся, хватая руку Хенджина и затягивая его в дом. Короткое и ясное:              — Я так и знал.              У Минхо внутри все смешалось.              Смириться с влюбленностью в какого-то придурка? Да раз плюнуть.              Принять то, что чувства с большой вероятностью не взаимны, а Джисон прознал о них и даже пару раз издевался? Как два пальца в кабуру.              Осознать, что Джисон, между прочим, соперник, враг — никак не союзник и уж тем более не лучший вариант влюбиться? Тупик.              Минхо давился собственными чувствами.              И он, мать вашу, скучал по постоянному копошению Джисона где-то рядом. Скучал по его назойливой приставучести и по его отсутствующему молчанию. Скучал по голосу Джисона и по запаху мыла.              Застывал, оставляя взгляд в одной точке, которая начинала размываться и расплываться, превращаясь в нечеткую кляксу. Минхо мысленно очерчивал силуэты лица, чуть округлого и пухлого; вспоминал крепкую шею (у Джисона всегда отчетливо вздрагивал кадык, когда он сглатывал), широкие плечи с плавными линиями мышц (они напрягались, когда Джисон готовился ударить или вставал в позу), отчетливый очерк ключиц (их редко можно было заметить, Джисон часто сутулится, но выпячивал грудь и выпрямлял спину, когда назревал спор).              Джисона хотелось касаться — Минхо знал, что нельзя.       Джисона хотелось здесь и сейчас — это было невозможно по целому ряду причин и разумностей.       Джисона просто хотелось — и Минхо становилось страшно даже представить, что сделает отец, если узнает.              А господин Хан, стоит только тронуть его золотце (знал бы он, как Минхо хотел его тронуть), наплюет на всю осторожность. Разрушит собственную империю, выстраиваемую годами, лишь бы отрезать от Минхо по кусочкам отвратительную, извращенную трепетность. Сейчас господин Хан немного отошел от дел, но по молодости его не просто так звали линчевателем.              Господин Ли, быть может, изъявил бы желание ему подсобить. Хоть что-то смогло бы примирить заклятых врагов.              Минхо не знал, что делать.              Переждать? Джисона рано или поздно заберут. Спрятаться от него? Джисон обидится и не постучит больше в эту дверь.              Джисон действительно не постучал.              Вошел просто так: Минхо запер дверь, но Джисону, чтобы разрешить эту проблему, хватило лишь пары скрепок для бумаг, погнутых под правильным углом и мастерски просунутых в замочную скважину. Джисон много думал. Ему стало плевать на закрытые двери и просто очень нужно было сказать, пока он здоров, пока насморк не вернулся и голос не начал звучать смешно: важные слова не стоило произносить нелепо.              Минхо дремал на кровати, отвернувшись лицом к стене. Джисон не осмелился его разбудить, поскольку Минхо и так мало спал — кто Джисон такой, чтобы лишать его отдыха?              Назойливый, противный, вездесущий — вредный зануда.              Джисон прилег рядом с Минхо — им едва ли хватало места, плечо Джисона крепко прижималось к спине Минхо.              — Папа меня убьет, — шептал Джисон. Хотя на деле понимал, что у господина Хана на собственного сына рука не поднялась бы, зато запросто могла сжаться вокруг шеи Минхо. Без вины виноватого.              Ну что он сделал, чтобы Джисон почувствовал это? Просто был рядом, имел с Джисоном столь же много общего, сколько и противоречаще-непохожего. Ухмылялся, закатывал глаза, всем своим видом давал понять, что Джисон его изводит — но не прогонял. Не отталкивал.              Говорил «прочь», притягивая ближе.              А Джисону этого «близко» всегда не хватало. Ему отдавали — он забирал, а обратно возвращать не собирался, поэтому у дающих запасы уменьшались, истощались, а Джисону все недоставало.              И Минхо тоже хотелось забрать себе — в разы сильнее, потому что это было невозможно.              — Что ты здесь делаешь? — Минхо перевернулся на другой бок, приподнимаясь на локте и свободной рукой протирая глаза.              — Я соскучился по пластинкам.              — Да кто бы сомневался, — Минхо устало упал обратно на кровать. Тяжело вздохнул.              — Поставишь какую-нибудь? — Джисон повернул голову на бок, лицом к лицу с Минхо. Оба знали, что враги так не делают. Впрочем, как и друзья. Они боялись ощущать дыхание друг друга, неровное и сбивчивое; боялись мысленно касаться чужого лица, не смели сделать этого в реальности. Приговор. Предел. — Только не такую, чтобы грустно и тягомотно.              — Еще чего. Тебе надо, ты и ставь, — Минхо было плевать, как Джисон пробрался сюда.              Он сам предупреждал Хенджина, что Джисон опасен — разве его умение просачиваться сквозь стены и пелену сна не доказывало этого? Но у Минхо на душе застывал штиль, когда Джисон начинал смотреть слишком пристально. Минхо замер. Все волнение отхлынуло сдавленным придыханием. Джисон, состроив обиженное выражение лица, чуть пнул его коленом в бедро.              — Мне лень вставать, — пробурчал Джисон. Было так тепло.              — Мне тоже.              — Тогда пой сам.              Ну уж нет. Минхо не был на это способен и не был к этому готов. Подпевать магнитоле — это одно, а буквально касаться выдыхаемыми словами Джисона, смотреть ему в глаза и не находить в себе сил отвернуться — да этому Минхо даже определения дать не мог.              — Не буду.              — Стесняешься?              — Не люблю петь в одиночку, — раздраженно выдавил из себя Минхо.       Петь одному совсем не хотелось. Ему больше нравилось, как пел Джисон.              — Come what may — do you ever long for… — Джисон запел сквозь смех и все-таки бесстыже коснулся скулы Минхо.              А в нем по-прежнему не отыскивалось желания петь и вестись на дурацкие провокации.              Минхо все время считал, будто нельзя. А что, если на самом деле было можно? «Трудно» никогда не значило «непреодолимо». Значило всего лишь «страшно».       И Минхо боялся.       Но его всю жизнь учили бороться со страхом.              — Ты наконец заткнешься? — Минхо вновь приподнялся, закрыл Джисону рот рукой, но Джисон непобедимо умудрялся смеяться взглядом и им же бесстыдно источать ехидство. — Пошел ты нахуй, Хан Джисон.              Минхо скользнул рукой, недавно касавшейся чужих губ, Джисону под затылок. Вторую ладонь подложил ему под шею. Перекинув ногу через Джисона, взобрался сверху и приподнял его, отчего-то вдруг потерявшего всю свою спесь и ехидство — оказалось, их можно было стереть простым поцелуем. Таким, что он едва уловился.              Минхо лишь слегка коснулся губ Джисона своими, и Джисону показалось, будто поцелуя не было вовсе, и между ними случилось лишь пресловутое касание, но он обомлело покраснел, обезмолвился, обездвижился.              Минхо взял на заметку. Взял все, что хотел, кроме контроля. Не успел ухватиться.              Потому что Джисон был шебутной, ему только дай шанс — Минхо сейчас готов был просадить на Джисона все свои шансы — и Джисон, озорливо щурясь, поцеловал Минхо, совершенно не понимая себя.              Дверь никто так и не запер, домашние Минхо все еще не легли спать, а плохая слышимость все же имела децибельный предел. Эти угрозы показались слишком далекими, посредственными, когда Джисону перестало хватать губ, и он принялся целовать все, что попадало под его выпущенное на волю баловство.              Прежде думать было боязно, но сейчас Джисон делал то, о чем помыслить боялся.              Ему всегда хотелось коснуться поцелуем морщин хмурости меж бровей Минхо — они бы тут же исчезли, как и совесть Джисона; хотелось сцеловать забавную родинку почти на кончике носа — будто маковое зернышко, и дурманила взор так же; хотелось скользнуть губами по выемке под скулой — мягко и нежно. Хотелось увериться в том, что здесь, близко, рядом, под касаниями, под неуверенной дрожью ладоней — Минхо. Хотелось спуститься чуть ниже, по линии челюсти — к шее.              — Джисон, — Минхо испуганно отстранил его от себя, обнял, поглаживая по голове. Джисон, как назло, через силу вырвался и потянулся обратно, впечатавшись губами в ключицу. — Да остановись ты уже!              Минхо резко оттянул его, встряхнул. Паника растушевалась по лицу Джисона, застыла в его глазах. Он не моргал. Глаза заслезились. Минхо ощутил его пылкий испуг.              Джисону было страшно. Он боялся до дрожи, которая начинала пробивать его короткими вспышками. Джисон силился понять, что порождало этот страх, но не мог решить, не мог решиться. Слишком много всего. И все, осознаваемое Джисоном, сливалось к единой мысли: от страха без причины не существовало исцеления. И ужас становился грубее.              — Совсем с ума сошел? — Минхо пытался понять, что так сильно напугало Джисона — до слез, которые невозможно было сдержать. А Джисон всегда сдерживал. Он лишь казался плаксой, но Минхо ни разу не видел, чтобы Джисон зря растрачивал слезы.              — Я… — Джисон пытался сказать, но тонул в рыданиях. Стыдно. И будто судорога сводила голосовые связки, и горло дрожало, и сам Джисон вздрагивал. Вцепился пальцами в рукава чужой футболки и смотрел так отчаянно, что у Минхо внутри все свело. — Не надо…              Минхо чуть привстал, меняя позу, а Джисон только крепче сжал кулаки и сам сжался. Разрыдался вконец.              — Тише! — Минхо заткнул ему рот ладонью, вслушиваясь в шаги в коридоре. Не стоило, наверное, потому что зрачки Джисона окончательно затянуло испугом, глаза расширились, на губах остались отзвуки несказанных слов. — Я проверю только, — Минхо аккуратно привстал с кровати.              Джисон растерянно отпустил его футболку. Поняв, что Минхо идет к двери, схватился за ее край и рванул на себя. Минхо пришлось сделать шаг назад, пришлось подставиться под объятия Джисона, который обхватил его руками поперек талии и прижался лицом к левому подреберью.              У Минхо сердце делало ту-дум. А Джисон слышал четкий тик-так.              И скрип полов. И чей-то голос за дверью.              Джисон боялся непонятных голосов. Минхо боялся его страха и гладил Джисона по голове.              Минхо не предвидел этого. Ни странного порыва смелости, ни удушающего страха после. Быть может, от кого-то другого и стоило бы их ожидать, но точно не от Джисона.              — Отпусти меня на секунду, — Минхо не просил, умолял, потому что нужно было закрыть чертову дверь.              — Не хочу.              — Мне плевать. Отпусти, — Минхо почувствовал, как Джисон рвано выдохнул. Пришлось еще раз успокаивающе провести ладонью по его спине — крепкой, широкой, принадлежащей капризному ребенку. — Я вернусь, на пару шагов отойду только. И дверь запру.              — С какой стороны?              — Что?              — С какой стороны ты запрешь дверь?              — С нашей, конечно. С внутренней.              — Я слежу, — Джисон боязливо отпустил Минхо и не отвел от него взгляда, пока Минхо не сел обратно на кровать.              Минхо не понимал, нуждались ли они хоть в каких-то словах, чтобы обозначить свое отношение друг к другу.              Наверное, нет. Хватало и того, что Джисон боялся — Минхо не знал, чего. Но, очевидно, он давал необходимую защиту, укрытие. Казалось, этого достаточно, пока Джисон, прикрыв глаза, лежал у него на груди.              У Минхо теперь были власть и привилегии. Он мог владеть Джисоном — от этого почему-то становилось тошно. Мерзко, гадко.              Не те они роли играли, не заготовленные отцами. Минхо должен был упиваться страхом Джисона, должен был наслаждаться его, вероятно, ведомостью — вместо этого Минхо тревожился.              Джисон боялся, что Минхо уйдет? Исчезнет? Это распознавалось довольно просто, потому что мало чем отличалось от волнений самого Минхо.              Но куда Минхо мог уйти, пока он был у себя дома? Да и кто вообще покидает свой дом? Минхо смотрел на Джисона и не понимал, как можно было решиться оставить его — оставить все, что их окружало.              Нечто глодало, щемило, сгрызало — Минхо уткнулся в макушку Джисона, обнимая его крепче.              Минхо было так хорошо, что сейчас он не испугался бы стука в дверь, хотя, если бы отец захотел войти, он не стал бы церемониться и предупреждать о своем вторжении.              Однако у любого спокойствия обнаруживался предел, и когда окно на втором этаже задребезжало от стука, стало трепещуще страшно.