all the hate you feel

      — Я боюсь, — Джисон нервно перебирал руками край футболки.              Минхо выучил это его движение наизусть. Джисон сначала два раза оглаживал ткань правым большим пальцем, а потом еще разок — левым, тянул край вниз, тяжело вздыхал. Ослабляя натяжение, начинал все заново.              Вновь и вновь, как этот осточертевший диалог.              Минхо видел, как Джисон закисал в однотонной монотонности дней. Его стоило бы вытащить в город, провести тайком по ночным улочкам, протащить по барам или сводить в кинотеатр — Минхо не до конца понял, из какого теста был слеплен Джисон. Что-то песочно-мягкое с шоколадной крошкой, готовое легко засохнуть и осыпаться, если хранить неправильно.              А Джисона определенно хранили неправильно.              Господин Ли, который поначалу пытался играть в дружелюбность, с едким презрением смотрел на своего заложника. Никаких совместных ужинов больше не проводилось — Джисон остался этому рад. Попадаться господину Ли на глаза не стоило, и это уже представляло проблему, поскольку, пробираясь в комнату Минхо, легко можно было наткнуться на его отца, выходящего из кабинета по ту сторону коридорного комплекса.              Джисон любил ночью, стараясь не скрипеть плохо смазанными петлями, проскочить по неясной тени в комнату, ставшую укромной. Вдохнуть еловое тепло, скользнуть в кровать к теплому телу, получить крепкие теплые объятия — грянул разгар зимы, и Джисон выявил лучшее средство, чтобы согреться.              Но теперь господин Ли подолгу засиживался за работой, и ходить приходилось еще тише. Это было довольно трудно. С джисоновой-то неуклюжестью, которой он сносил все на своем пути: торшеры, горшки, швабры, тумбы, зазевавшихся горничных — в общем, что там еще обычно разбрасывалось по коридорам.              Сегодня Джисон опять попытался совершить подобную вылазку, но запнулся о собственную ногу и проскользил четверть лестничного проема на заднице, сосчитав все ступени. На грохот выбежал из своего кабинета господин Ли, который до поздней ночи разбирал бумаги. Налетел на Джисона, пытаясь выяснить, что тот творит. В «попить водички» поверил с большим сомнением, но Джисона отпустил. Пришлось действительно спуститься на кухню и навернуть пару эмалевых кружек, создавая грохот для правдоподобности, чтобы господин Ли по шуму точно услышал и предельно ясно установил личность, исцеляющую пересохшее горло.              Возвращаясь обратно, Джисон полностью убедил себя в том, что запас неприятностей на день был исчерпан. Но господин Ли встретил Джисона злым взглядом в пролете второго этажа и неотрывно проследил за тем, как Джисон поднялся выше. Лишь через час Джисону хватило смелости на вторую попытку.              И теперь он нервно мялся в комнате Минхо, прислонившись спиной к запертой двери и высказывая накопившееся. Ему стало проще говорить с Минхо о своих страхах, но он опасался, что теперь в его глазах он лишь из страхов и состоял. В этом своем опасении Джисон находил новый страх и потому никогда не решился бы рассказать Минхо о том, что ему приходилось переступать через себя каждый раз, когда дело доходило до чувств.       Джисон старался сосредотачиваться на материальности проблем. Рассказывал о том, что он испугался, когда увидел господина Ли, и о том, что конкретно господин Ли ему сказал, но не говорил о том, как мысли начали гудеть и выть, вызывая животный ужас лишь при одном единственном пересечении взглядов.              Минхо не нравилась подозрительность отца. Не нравились тревога Джисона и его потерянный вид.              Не нравилось бояться вместе с Джисоном и не решаться рассказать ему об этом.              Минхо в тысячный раз напоминал себе, кто тут опора и поддержка. Он не мог показать слабость, это растревожило бы Джисона еще сильней.              — Послезавтра переизбрание мэра, — Минхо подошел ближе к Джисону, провел рукой по его лицу, чувствуя, как Джисон начал оттаивать. Отпрянул, чтобы дать ему пространство. — Поэтому… мда, перевалило за полночь. Короче, поэтому, считай, уже сегодня отец уедет рано утром к Киму и, скорее всего, будет до последнего разбираться с ним. Я думаю, можно на весь день скататься к домику. Хочешь? — Минхо ощутил, как Джисон резко напрягся при упоминании господина Ли. — Ну чего ты дрожишь, придурок? — вздохнул он и обнял. — Давай, подбирай свою контуженую задницу и собирайся.              Минхо дожидался часа, когда автомобиль отца покинет территорию Ли. Джисон на его коленях тихо посапывал и что-то мямлил. Он подорвался, как только Минхо потянул его за ухо.       Пора.              В предутреннем полумраке Джисон протоптал тропу до калитки; едва не заблудившись в лесу (Минхо — бесчувственный идиот, бросил его на погибель), Джисон выполз к заснеженной трассе.              Капот Chevrolet’а показался чернеющим пятном надежды в этой лубяной стуже. Пальцы почти не гнулись, когда Джисон попытался открыть дверцу — Минхо пришлось помочь ему, а потом долго держать его руки, согревая, и недовольно бухтеть, хмурясь и бурча.              Джисон ответил Минхо тем же, когда Chevrolet отвратительно крепко застрял в снегу, и Минхо посчастливилось откапывать автомобиль сначала вручную, а потом с помощью Джисона. Джисон сразу же умудрился провалиться в сугроб по самые колени и, выбираясь, угодил раскрасневшимся лицом в снег.       Метель не прекращалась.              Минхо с самого рождения не видел таких морозов. Да и столько снега, по его мнению, навалило впервые.              Все трассы припорошило, а проселочные дороги едва отыскивались по знакомым ориентирам. Минхо находил в этом тоскливое успокоение. Колеи шин заметало, и вьюга хитрым лисьим хвостом скрывала следы их побега.              Разжигая печь и камин, пряча Джисона где-то у себя под боком, Минхо прорезал застоявшийся мороз домика.              Когда рассвело, он вытащил Джисона стрелять по банкам, но Джисон, выждав, пока Минхо отвернется, подцепил пригоршень снега и метнул ему в затылок. Взвыв, Минхо коченеющими ладонями набрал ком снега и прицельно бросил его Джисону в лоб. Они, гоняясь друг за другом, обстреливались снежками. Минхо схватил Джисона за капюшон, потянув на себя, и Джисон повалился в снег. Не смог встать, и Минхо тут же принялся закапывать его колючими морозными комьями. Джисон все твердил, что не чувствует щек и ладоней. Обвинял во всем Минхо. Он успокоился лишь после того, как стащил с Минхо шапку и затолкал его в сугроб. Засыпал снегом, набросился сверху и вжал в колкий снег, придавив всем весом.              Месть — блюдо, подающееся холодным.              А Минхо почему-то все равно было жарко.              Он втащил Джисона обратно в дом, усадил на диванчик перед камином, велел снять сырую одежду и развесить ее около печи.              Плохая идея, потому что Джисон начал щеголять своими голыми ногами. Повалился спиной на диван, задрав ноги кверху и перекинув их через подлокотник.              У Минхо все внутри перемешанно пережалось, когда он увидел мягко развалившегося Джисона.              Джисон в одном свитере — свитере Минхо — потягивал косяк и пускал тонкие струйки дыма, чуть выпячивая нижнюю губу.              Минхо не оставалось ничего, кроме как поцеловать его, утаскивая привкус травки. Выяснилось, что Джисон покуривал уже давно, еще у себя дома, прячась на чердаке. И Минхо больше не пытался спорить с Джисоном — это дело бесполезное, Джисон всегда побеждал.              К тому же, он становился невероятно расплывчатым и податливым после того, как покурит. Он не трясся от тревоги, не набрасывался на Минхо в коридорах, не возражал ему. Минхо нравился такой Джисон, но хорошенького понемножку.              Джисон был спокоен, чрезмерно безмятежен.       Минхо развалился на диване, перетащил его голову себе на бедра и перебросил его ноги на диван, сгибая их в коленях. Он провел пальцами вдоль голени, спускаясь к пятке и к мизинцу — у Джисона были до странного очаровательные ноги.              Минхо пробирался рукой выше, по внешней стороне бедра — чувствовал, как сильно, почти обжигающе нагрелась кожа, потому что Джисон только вернулся с холода и едва начал отогреваться. Минхо поцелуем потянулся к чужой коленке, потом — чуть выше.              — Хочешь? — Джисон прервал Минхо, протянув косяк.              Минхо не курил травку, только если что-то шло не так, но он забрал косяк из рук Джисона и затянулся.              — Попробуй в легких задержать, — Джисон приподнялся и зачесал назад взъерошившиеся волосы.              — Не могу, — Минхо затянулся во второй раз, и Джисон, юрко забравшись ему на колени, поцеловал, заставляя удивленно проглотить дым, а потом выпустить парок в поцелуй.              Пиздец.              У Минхо глаза заслезились.              Мгла прошлась каймой по переферии, размыла взгляд. Джисон хватался за Минхо руками, целовал с лихорадочной нежностью, плавно, заносчиво, растянуто. Слишком близко даже для него. Целовал с неподъемным, невнятным упорством. И жался, и вжимался, и упирался языком в язык Минхо.              Все внутри талдычило о том, что Джисон поплыл, что так было нельзя. Все внешнее убеждало Минхо в том, что Джисон взаправду растекся по его рукам и со смешком впрыснул в поцелуй «можно».              Поэтому Минхо потерялся, расслабился, повелся на тугую мысль, только сейчас осознав, что Джисон все на свете и всегда делал специально.              Если Джисон понимал Минхо, он не боялся его касаний. Иногда Минхо думалось, что Джисон о всех своих страхах просто врал, и на самом деле он представлял из себя сплошное бесстрашие. Поэтому Джисон со странным восторгом в глазах прижимался к Минхо всем телом и чуть склонял голову влево, подставляя изгиб шеи.              Минхо нравилась его неловкая раскомплексованность. Он цепко хватался за мысленную гибкость Джисона. Ему просто нужно было показать, намекнуть — и он копировал действия Минхо. Во всем происходящем отыскивалось нечто медленно-церемониальное.       Предвещающее.              Минхо снял с Джисона свитер, оставил поцелуи на шее, ключицах, груди — Джисон стянул с Минхо шерстяную рубашку, вспотевшими от волнения пальцами запутался в пуговицах и петлях. Поцеловал, отзеркаливая, а потом коснулся губами плеча, добавив свое.              Минхо вторил ему, припадая к плечу Джисона — он чувствовал, как были напряжены его мускулы, будто сжаты одной сплошной судорогой. Минхо хотел расслабить его, снять давящее натяжение плеч.              Правой рукой Минхо пробрался под плечо Джисона, заставив его приподнять руку. Губами прошелся по предплечью, оставляя череду мелких поцелуев и ощущая, как свободной ладонью Джисон коснулся его затылка, а потом спустился ниже к шее.              Минхо сменил поцелуи языком, оставил влажную дорожку на запястье, поперек линии жизни, между средним и указательными пальцами — выскользнул на тыльную сторону ладони, которую Джисон с возмущением отдернул.              Он пробурчал что-то, начал вытирать руку о грудь Минхо. Завороженно остановился. Будто опомнившись, увлекся касаниями к его коже, к торсу. Завел руки за талию Минхо и попытался задеть пальцами края лопаток — у Джисона возникал почти научный интерес к телу Минхо, к его реакции на прикосновения, к тому, насколько широко раскинулась вседозволенность.              Минхо поддерживал игру Джисона в отражения.              Левой рукой он заскользил вниз по груди и животу Джисона, заставляя его еще сильнее сжаться и втянуть воздух. Джисон вздрогнул, когда Минхо проскользил рукой под резинку трусов. Минхо стянул их. Заглянул Джисону в глаза, когда опустил ладонь на его член, обхватил, начал неспешно двигать рукой. Остановился, надавливая на головку большим пальцем. Снова отыскал доверие в глазах.       Оно было нужно, оно пробуждало и сподвигало, и Минхо на мгновение просветлялся, когда видел блеск согласия в заинтригованных глазах. Зрачки становились все менее четкими, слова теряли огранку. Лишь чуткость рук, лишь чувствительность всего кроме.              Минхо смутно помнил, как Джисон раздел его — Джисон хотел сделать это сам. Минхо дотянулся до рюкзака и отыскал в нем тюбик крема, который планировал использовать, когда руки от холода начнут сохнуть и покрываться трещинками-цыпками.              — Развернись спиной, — Минхо заполз обратно на диван, плавно направляя Джисона рукой и заставляя его принять нужную позу.              Под кожей путалось нечто тяжелое, переплеталось. Нутро тянуло. Хотелось сбросить эту каменную вязкость. Минхо чувствовал, как сердце неизбежно ударялось о ребра — гулко, а после столь звонко, что это стук затмевал все прочие звуки, среди которых остались лишь треск огня и тяжелое дыхание Джисона.       Минхо знал, что у Джисона сердце билось быстрее.              Минхо впервые было немного страшно и боязно, если не считать его первого раза. Джисон стоял на четвереньках задом к нему, руками упирался в подлокотник и коленями — в мягкую обивку дивана. У него, наверное, лицо раскраснелось сильнее, чем когда бы то ни было, и Минхо хотелось взглянуть на Джисона, но он прятался, склонив голову и скрыв щеки спадающими прядями.              Зыбучее, громоздкое, першаще-тяжелое — грубое, нервное возбуждение кололось от нетерпения, от желания растянуть момент, расплыться, распластаться, расплавиться. Минхо чувствовал какую-то странную силу в руках, ощущал беспомощную слабость. Он выдохнул, прикоснувшись рукой к пояснице Джисона.              — Пиздец, — рука двинулась ниже, к ягодице, в которую впилась пальцами.              Джисон вздрогнул, возмущенный восклик превратился в короткий полустон — Минхо и раньше трогал, но не сжимал так сильно. Кожа к коже — не было никогда.              Минхо в очередной раз опустил ладони на его спину, огладил своды напряженных лопаток и талию, вновь вернулся ниже. Джисон не возражал.              — Черт, не могу, — Минхо приложился поцелуем к пояснице Джисона, утыкнулся в нее щекой, выпрямился. Прижался совсем близко. Джисон напрягся, отвердел всем телом и начал немного заваливаться, когда ощутил член Минхо, касающийся его бедра.              Минхо заскользил мягкими руками по бедрам Джисона, размазывая крем. Потянулся к его члену, отчего Джисон совсем согнул руки в локтях, почти утыкаясь лбом в подлокотник и тихо постанывая.              — Сведи ноги ближе, — Минхо старался шептать ласково и уверенно, но язык заплетался. — Да, так. Еще чуть ближе, — он нашептывал на ухо, опускаясь грудью на спину Джисона. — Коленки поплотней друг к другу.              — Че, реально меня в ноги трахнешь? — Джисон нервно усмехнулся и будто подавился этой усмешкой.              — Реально, — Минхо оставил последний шепоток у него за ухом и где-то там же — поцелуй.              Джисон покорно ластился и выполял указания. Он решил для себя, что Минхо лучше знает, как сделать правильно. Но нечто неприятное въедалось в разум, и отвлечься не получалось. Джисон сосредотачивался на обрывистых мыслях, и ему было до ужаса страшно. Джисон ничего не видел — не видел Минхо — не знал, не понимал, не предугадывал, что будет дальше, потому что ему, конечно, объяснили все в кратких чертах, но Джисон все равно не мог уловить, где и когда окажется рука Минхо или его член.              Пиздец.              Джисон ощутил, как головкой члена Минхо дотронулся до его кожи. Ощущать прикосновение чужой плоти к себе было по-странному приятно и все еще страшно.              Минхо протолкнулся между бедер Джисона. Остановился.       Что-то не то.       Джисон был совсем обмякший какой-то, непривычный, неправильный, затихший.              — Эй, — Минхо застыл, провел рукой по волосам Джисона, заправил прядь за его ухо, прикосновениями попросил повернуться к себе. — Ты как там?              Джисон не ответил, и Минхо охватила трепещущая тревожность, мысли расползлись. Минхо накосячил. Минхо что-то сделал не так. Минхо должен был сделать все правильно, но не вышло. О чем все это время думал Джисон? Как он думал? Что чувствовал? Где Минхо налажал? В какой момент? Почему не заметил? Как он мог позволить себе не заметить?       Он попробовал заставить Джисона взглянуть на себя, но тот резко выпутался. Вырвался из его рук. Джисон плотной волной выплеснул ярость и выдохнул низкий резкий звук. Минхо от него стало дурно. Он с грубой силой перехватил Джисона поперек талии и кое-как развернул к себе.              У Джисона было такое лицо, будто он готовился расплакаться, но Минхо знал, что плакать он себе не позволит. Однако его вид говорил сам за себя, а Джисон произносил уже знакомое Минхо:              — Я боюсь.              Только вместо края футболки перебирал пальцы Минхо и пристыженно упирался взглядом куда-то сквозь него.              — Да ты чего, ну, придурок, — Минхо подался ближе, выскользнул рукой из ладоней Джисона и провел ею по мягкой щеке. — Иди сюда, Хан-и, а? — он развел руки в приглашении для объятий.              Вместо этого, однако, не обнял придвинувшегося Джисона, а поправил его ноги, заставляя обвить себя ими за талию. После — сделал то же самое, пролезая ногами под коленками Джисона.              Джисон с подозрением косился на член Минхо, поджимал губы, облизывал их. Чуть склонив голову на бок, метался взглядом между лицом Минхо и его членом.              Минхо прекрасно понимал, о чем сейчас думал Джисон и что он сейчас чувствовал. Ну, может, не совсем кристально ясно, но нечто похожее Минхо и сам ощущал, когда смотрел на первый член, который встал из-за него.              Джисон легко читался. Минхо видел его осознание: тело передо мной — мое. Его можно было касаться там, где хотелось; самая интимная часть оказалась открыта и доступна для любого физического контакта, для любой мысли, для любого чувства и ощущения.              Джисон понимал, что ничегошеньки не знал о Минхо. И, судя по всему, в разы меньше он знал о себе. Потому что еще год назад он, наверное, и не подумал бы о том, что будет с боязненным трепетом касаться чужого члена. А потом все как-то само собой началось.              Джисону казалось странным то, что ему было странно. Потому что, ну, у Минхо ведь все то же самое, что и у него — и вроде как стыдиться нечего. Джисон вспыхивал и ощущал, как стыд становился самой никчемной, самой малой частью его нутра.              Минхо был взбудоражен Джисоном, который касался его ради познания. Аккуратно, будто он ему, блять, мог ему член сломать или вырвать.              Джисон почти готов был отпрянуть, когда обхватил пальцами член Минхо. А потом принялся изучать на ощупь форму, длину, ответную реакцию. Постоянно бросал взгляды на Минхо, расплывающегося в бесстыдно-ехидной улыбке.              — Не тормози, — попросил Минхо, придвигаясь еще ближе. Он опустил руку обратно на член Джисона, вызывая у него скованность и постанывания, потому что сразу начал выравнивать темп. — Смелее. Себе или мне — разницы особо нет. Только во втором случае приятней.              Джисон вник в суть сказанного. Голос Минхо лился тягуче: его губы нашли губы Джисона, и голос начал стонами стекать по подбородку, мешаясь вместе со слюной. Патокой заскользил ниже, склеивая их тела. Минхо поцелуями вылизывал шею Джисона, и Джисон трескался, собирался вновь.              Минхо крепко притянул его за талию ближе. Убрал руки Джисона со своего члена, прикладываясь головкой к члену Джисона. Додрачивал им вместе, оставляя на Джисона касания и резкость впивающихся в плечи пальцев.              Джисон кончил раньше, уткнулся лбом в сгиб шеи Минхо и не отстранился, пока Минхо сам не начал подталкивать его прочь от себя. Джисон слушал его дыхание, слушал все, что тот издавал. Хотелось прикрыть глаза, хотелось вновь поцеловать Минхо — так, как сегодня он его уже целовал.       Джисон почему-то не сделал этого и сам себе объяснить не смог.              Минхо казалось, что Джисон стал какой-то сбивчиво-молчаливый. Они обнимались, и Джисон оставлял маленькие поцелуи над ключицей Минхо, пока тот почти успокивающе поглаживает его по спине.              Они вместе разгребли бардак, вместе обтерлись теплыми влажными полотенцами и оделись — кривовато, сонно, натянув шиворот-навыворот три из четырех носков. Заснули на диване. Минхо уснул немного позже Джисона, а потому успевал подумать, что Джисон как-то слишком притих.              Минхо понял, что Джисону было страшно поворачиваться к нему спиной. Наверное, он хотел видеть его лицо, хотел ясно понимать, что происходит.              Минхо поторопился. Допустил ошибку. И он лишь надеялся, что не испортил Джисону первый секс.              Потому что ответственность была на Минхо, и каким бы взрослым и большим мальчиком ни был Джисон, он все еще оставался уязвимым и неразумным. Ведомым. Впрочем, Минхо тоже таким был, и он очень хотел бы считать себя столь же понимающим и осознанным, каким он представал в глазах окружающих. Иногда Минхо убеждал себя в этом, а потом ошибался.              Просыпаясь, Минхо слабо понимал, почему за окном зарделся рассвет. Потом до него дошло, что это был всего лишь закат: розовато-апельсиновые полосы света скользили по полу, пробиваясь через полуприкрытые ставни западного окна.              В камине потрескивала последняя головешка — чернильно-черная, разверзнутая алеющими кратерами раскаленных углей.              Было тепло, потому что Джисон сопел у него на груди. Минхо отлежал левую руку. Он кое-как вытащил ее из-под Джисона и положил ему на спину.              Стоило бы встать и подбросить дров, потому что холод почти ощутимо пробирался между половиц, густым невидимым туманом стелился по ковру и неприятно лизал пальцы правой руки, упавшей во сне с дивана.              Уют почему-то сменялся нарастающей тревогой по мере того, как апельсиновая цедра заката темнела, черствела, ссыхалась. Покрывалась плесневелой наледью метели. Ветер скрипел и заставлял дрожать деревянные ставни.              А Джисон посапывал, не ведая о том, что буря собиралась запереть их с Минхо на всю ночь. Она сковывала морозом дверь, в которую кто-то стучался.              И Минхо мог поклясться, что это не был стук ветвей, иногда задевающих форточки и скрежещущих по окнам. Этот стук ознаменовал присутствие человека.              — Эй, Хан-и, — Минхо, позвав Джисона, заправил прядь ему за ухо.              Джисон не пошевелился, лишь нахмурил брови. Пришлось столкнуть его с себя, аккуратно поднимаясь и перекатывая Джисона в стык между сидением и спинкой.              Минхо размял руки, ноги, шею — он оттягивал момент встречи с чем-то непредсказуемым и безусловно неприятным.              Стук в дверь повторился.              Минхо выудил пистолет из рюкзака, снял с предохранителя. Чуть отодвинул занавеску на окне возле двери, чтобы взглянуть на фигуру на крыльце.              Лицо было скрыто шарфом, который ощетинился изморозью. Пальто определенно принадлежало Хенджину, но надето оно могло быть на кого угодно.              Минхо аккуратно открыл замок, тут же направляя дуло на знакомое пальто.              — Минхо, эй! — Хенджин оттолкнул его в сторону, пробираясь внутрь домика. — Это я, совсем с ума сошел?!              Хенджин дрожал. Зубы не попадали друг на друга, мелко стучали и прикусывали язык, а вместе с ним — отгрызали четкость слов.              — Что тебе надо? — убирав пистолет за пазуху, Минхо скрестил руки на груди.              Хенджин взглядом нашел спящего Джисона, хмыкнул. Недоверчиво покосился на него еще раз.              — У нас пиздец, Минхо. У нас всех, но у вас с Джисоном — в двойном формате, — он сочувственно взглянул на друга.              — Я из тебя слова клещами должен вытаскивать?              — Дай приду в себя. Машина застряла и пришлось пешком идти. Все себе отморозил, — Хенджин выдохнул. Растер лицо сухими покрасневшими руками. — Твой отец уже вернулся, потому что обговорить все с Кимом не получилось.              — Ханы переманили его, — тихо выдохнул Минхо сухое утверждение.              — Ханы его убили, — усмехнулся Хенджин. — Прикончили и мэра, и его сынка. Теперь в кандидатах остался только Чон, вокруг которого Ханы давно уже сеть сплели. Мэр больше не наш. Мэр теперь пляшет под дудку Ханов.              — А отец что? — Минхо, тяжело дыша, осел на пол.              — С цепи сорвался. Может, и хорошо, что ты увез Джисона. Он бы его прямо там пришил. Но теперь он не может найти щенка, — Хенджин передразнил господина Ли. — И не может найти тебя. Ему это, мягко говоря, не нравится.              — Твою мать, — Минхо схватился за голову. Он пытался выдыхать два раза, делая один вдох.              — Минхо? — Джисон, промаргиваясь, удивленно уставился на него. — Хенджин? — его голос был полон растерянного возмущения. Джисон, разморенный сном, подошел к Минхо и сел на пол позади него. Обнимая и припадая грудью к спине, поцеловал в плечо.              Хенджин на эту сцену поглядывал с нескрываемым тихим ужасом. Джисон ощущал себя так, будто показывает Чанбину язык или средний палец на глазах у господина Хана, будто дразнит прикованную к будке собаку.              Минхо, резко встрепенувшись, приказал Джисону собираться. Весь мир превратился в сплошную хаотичную суету. Джисон не понимал, что происходит, двигался и говорил заторможено, а Минхо сам натягивал на него куртку и сам завязывал ему шарф — так криво, что Хенджин потом поправлял.              Минхо тянул Джисона из теплого дома в колючую стужу. Тянул по сугробам, которые своими белоснежными пастями пожирали ноги до самых колен; Минхо заставлял Джисона бороться с вьюгой, откапывая машину и выталкивая ее из уплотнившейся снежной каши; заталкивал Джисона в Chevrolet и прикладывал его ладони к плохо разогревшейся печке.              Минхо вез Джисона домой — иногда перекошенный, заплутавший, напутавший разум Джисона именно так воспринимал свой плен. А потом его встряхивало, и кольцо мыслей замыкалось в нужном месте.              Но все рушилось.       Фары хенджинового Camaro казались ловкими преследователями, разгонявшими туманную идиллию своим просветлением.              — Ты знал? — грубо спросил Минхо. Холодно. Прогревшаяся печка не спасала от колючего инея. Джисону только что все рассказали и теперь ему задавали вопросы, не убедившись в том, успел ли Джисон осознать и переварить услышанное.              — Не знал, — Джисон поежился.              Его резко отбросило в сторону, когда Минхо попытался выехать из снежного заноса по скользкой дороге. Рука Минхо — горячая и сухая — нашла ладонь Джисона, сжала.              — Минхо, — Джисон позвал пару раз, прежде чем хмурый взгляд Минхо нашел его лицо и немного разбавился мягкостью. — Я… Мне кажется, я совсем не понимаю, что происходит. Не понимаю, что делать. Скажи мне что-нибудь. Скажи уже хоть что-то. А, Минхо? — Джисон просил, почти умолял. Страх распространялся по телу с каждым новым биением сердца, сколотыми льдинками выстилал сосуды, замедлял кровь, дыхание, и сердце замирало. — Минхо, не молчи, ладно?              Минхо собрался с силами. Сглотнул ком, вставший поперек горла и неприятно стекающий талой водой в недра, холодя изнутри.              Метель трещала, кромсая глазированный лак черного автомобиля. Рука впивалась в руль, пальцы Джисона оплетали чужую ладонь. Сухие прохладные пальцы. Хотелось их согреть.              Минхо произнес то, что давалось ему с трудом. То, что было практически равносильно слезам Джисона. Он признался — в первую очередь себе:              — Я боюсь.              Снег рваной бахромой врезался в заиндевевшие стекла.