all the hate you feel

      Минхо не видел смысла скрываться и прятаться: отец и так уже обо всем догадался. Но попытка не пытка, надежда умирает последней и прочая чепуха, поэтому Минхо провел Джисона прежним путем через калитку, бросив Chevrolet на дороге.              Попытка оказалась пыткой, потому что ветер колко резал лицо, метая мелкие льдинки, а прежде надежд умер фонарик, лишив Джисона и Минхо возможности увидеть в лесной темноте хоть что-то.              Они почти наощупь добрались до стены, прошли вдоль нее, попытались пробиться сквозь склеенный морозом замок.              Минхо почувствовал, как крепко Джисон сжал его руку, пока они прокрадывались сквозь заснеженные кустарники к дому. Они проскользнули мимо желтого биения света, проникающего из окон и отражающегося от снега. Привычно взобрались по трубе в комнату Минхо — Джисон больше не нуждался в помощи.              Решаясь на смелость, которой рано или поздно пришлось бы случиться, Минхо сделал глубокий вдох, и ему почудилось, будто в комнатном воздухе застыл тот же холод, что и за завьюженным окном. Единственным теплом — блеклым и слабым, не горячее давно истлевшего уголька — оставалась рука Джисона в его руке.              Прежде, чем покинуть приступную крепость комнаты, руку пришлось отпустить, и тепло чужих пальцев, словно на прощание коснувшихся запястья, застыло безнадежным чаяньем.       Быть может, все еще сложится. Быть может, все еще будет хорошо. Но не так, как прежде, а даже прежде могло бы быть лучше.              Минхо ожидал, что он спрячет Джисона обратно в его «темницу», а после зайдет к отцу и хотя бы попробует разрешить задачку с мириадой нюансов. По крайней мере, Минхо надеялся на это.              Но господин Ли встретил их на лестничном проеме второго этажа. Желваки напряглись под его натянутой яростью кожей.              Минхо не мог поднять взгляда на отца — на человека, власть которого была поставлена под вопрос. Под угрозой оказались труды десятилетий, потому что Ли достигали равных с Ханами высот лишь за счет мэра и его влияния. За счет пустой бравады, за счет напускного величия и фальшивой величины.              Господин Ли сегодня потерял если не все, то большую часть точно. Потерял сына, на которого он тоже не мог смотреть. Он цеплялся взглядом, полным отвращения и непонимания, за того, кто стоял рядом с неудавшимся отродьем.              Пара шагов — и господин Ли схватил Джисона за шкирку. Минхо не успел броситься в его сторону — Джисон рухнул вниз, сосчитав один пролет и влетев в стену затылком.              Оттолкнув отца, Минхо бросился вслед за ним и упал, оступившись на последней ступени. Сел на пол, подтягивая Джисона на свои колени.              — Джи, эй, ты как? — Минхо дрожащими руками провел по лицу пытающегося подняться Джисона.              — Отойди от него, — господин Ли заложил руки за спину, глядя на сына сверху вниз.              — Если вы ему навредите, они убьют Феликса, — Минхо, привстав, потянул Джисона за собой, помогая ему подняться.              — Не убьют. Потому что в таком случае я прикончу щенка. Отойди в сторону, — Ли вытащил пистолет из кобуры, направляя его на Джисона, — я просто преподам урок. Если не последует ответных действий, Ханы могут почувствовать, будто теперь у них есть вседозволенность. Пора напомнить про рычаг.              — Они тоже решат напомнить вам про рычаг, — у Минхо онемел язык.              — Сомневаешься в отцовской памяти? — господин Ли усмехнулся. — Неужто я староват? Быть может. Но, по крайней мере, я помню о том, что у меня есть еще один сын.              Джисон поморщился и куда-то потек, и Минхо едва успел подхватить его.              — Что-то не то… — Джисон лепетал, и его голос, Минхо казалось, никогда еще так не слабел.              — Э, стой-стой-стой, — Минхо перехватил оседающего Джисона. Поймал, усадил на пол, облокотил спиной на стену.              Джисон слов не понимал. Бледнел, чах.              — Голова болит. Кажется, меня сейчас стошнит, — Джисон накренился на бок, и Минхо обхватил руками его плечи, чтобы выровнять положение Джисона.              — Минхо, отойди, — господин Ли спустился на ступень ниже. Он выжидал.              И потому теперь Минхо был уверен, что господин Ли просто пытался их напугать. Как бы сильно отец ни ненавидел сейчас, ни хотел ранить Джисона, он не выстрелит, пока есть вероятность, что пуля заденет его собственного сына. Потому что в таком случае она отрикошетит прямо в сердце никчемной отцовской гордости.              — Джи? — Минхо встряхнул Джисона, но это не принесло результата. Его глаза чуть прикрылись, и отсутствие ответного взгляда напугало Минхо еще сильней. Черт. — Эй, — он предпринял последнюю попытку привести его в чувства. Джисон был в слабом сознании, но казался потерянным, заблудившимся в одной точке. — Ты чего это, а? — паника душила Минхо, обвивала полотном, застилающим глаза как перед плачем. — Твою мать, придурок, — Минхо не был готов разрыдаться, но ничто не сдержало его. Становилось до одури страшно. — Хан-и, — он перешел на грубый шепот, приложился губами к чужому лбу, к щекам, к кончику носа, к уголку потрескавшихся губ.              Пуля со свистом пролетела мимо. Впилась в старый пыльный гобелен, едва не задев затылок Минхо.              Он, испуганно распахнув глаза, внезапно прояснился взглядом и наконец-то увидел отца, грудь которого вздымалась тяжелым дыханием злости, спина была необычайно пряма, лицо полнилось спокойным равнодушием, глаза — отвращением, ненавистью и злобой.       Он вдыхал страх Минхо и выдыхал гадливую мерзость, которую ощущал, глядя на него.       Брезгливость.       Выдох.       Омерзение.       Выдох.       Неприязнь.       Выдох.       Неприятие. Претивость. Мерзость. Гнев. Ярость. Отторжение. Непримиримость чувств.       Ничего прежнего, ничего нового, нечто давно знакомое, принятое, неощущаемое. Минхо знал об этом, Минхо этому не верил. Минхо с задранной головой, с загнанным взглядом покорно допускал истинность всего того, что испытывал отец.       Минхо не смел примерить истину на себе и жался к Джисону ближе.              — Господин… — Хенджин подал голос откуда-то с первого пролета, пытаясь окликнуть Ли, но вовремя заткнулся. Отец Минхо ушел, не оборачиваясь. — Я позвоню Чану! — Хенджин бросился к телефону, чтобы захрустеть номерным циферблатом.              — Можешь встать? — Минхо потянул Джисона на себя, пытаясь приподнять. — Кто ж тебя, такого кабана, вырастил.              — Минхо, отстань, а? — Джисон вырывался и заплетался в собственных ногах.              Тепло знакомых рук пыталось подхватить его, и Минхо почти удалось взвалить Джисона на себя. Он пронес его на руках полтора пролета, но впереди оставался еще столько же.              Пришлось спуститься вниз, потому что так было проще. Минхо протащил Джисона в свою комнату. Запер дверь. Уложил Джисона на кровать, оправив его волосы.              — Я не шучу, я заблюю тебе сейчас тут все.              Минхо нахмурился, захлопотал, переругался с Джисоном из-за его нытья. Отыскал стакан с водой — на кухню он сейчас не сунулся бы. Да и вообще из своей комнаты выходить стало боязно.              Страх сковал до скрежещущей головной боли, которая не отпускала ни Минхо, ни Джисона.              Минхо нервно расхаживал по комнате, в его шагах не было четкости, монотонности, и это безумно раздражало Джисона.              Его выводил из себя каждый звук, когда Минхо тревожился, мельтешил, что-то бормотал себе под нос, предпринимал какие-то непонятные и, что самое главное, бесполезные действия — в общем, занимался всем тем, за что обычно отвечал Джисон.              Поэтому Джисон высыпал на Минхо раздраженные просьбы сесть и не двигаться уже. Минхо поддался. Обреченно рухнул на кровать рядом с Джисоном и приобнял его, глядя в глаза и цепляясь за каждое прикосновение. Оставалось лишь ждать. Минхо ощущал какое-то бессильное отчаянье и отчаянное бессилие — было неясно, что будет дальше.              И вообще, случится ли это «дальше» для них.              Минхо поцеловал Джисона на глазах у отца, и все потаенные страхи господина Ли оправдались. Минхо поцеловал Джисона, не заботясь о нем, и отец не побоялся пустить пулю.              Минхо попытался просчитать все варианты событий, не уповая на Фортуну. Быть реалистом стало для Минхо бременем и предназначением, когда у него под боком заютилось нечто, перебирающее его волосы и напевающее под нос одну из пластинок, заслушанных до дыр:              — Bus stop, wet day, he's there. I say, «Please share my umbrella», — Джисон немного путался в словах и делал паузы в неверных местах, размыкая пересохшие от морозного ветра губы. Минхо хотел рассмеяться, потому что Джисон часть ошибок наверняка делал специально. — Bus stop, bus goes, he stays. Love grows under my umbrella.              — All that summer we enjoyed it; the wind and rain and shine, — Минхо слабо улыбнулся; тот неясный отрывок лета, который он провел вместе с Джисоном, был полон злости и обиды. — That umbrella we employed it. By August, he was mine.              Минхо думал о том, насколько давно случился с ним август — тогда же, когда и Джисон. Думал, что Джисон на деле-то никогда ему и не принадлежал. Ни в августе, ни в январе. Минхо не сможет назвать его своим, сколько бы времени ни прошло.              В дверь постучали. Минхо, насторожившись, приложил ладонь Джисону к губам, заставляя его замолчать. Подошел к двери, заглянул в замочную скважину. Открыл замок, впуская Чана и снова начиная широкими шагами измерять пространство комнаты.              Чан не задавал вопросов — за это его ценили. Он привык к тому, что чем меньше знаешь, тем крепче спишь. Когда спасаешь человека, лучше не ведать, сколько жизней он отнял до того, как его успели ранить. Будто это обнуляло все прошлые труды.              Минхо, скрестив руки на груди, нервно постукивал ногой, следя за тем, как Чан осматривал Джисона, слушал сердце и легкие, прося задрать футболку и обнажить грудь, на которой виднелась пара оставленных Минхо следов.       Чан осмотрел старую рану на ноге.              Хмыкнув, повернулся к Минхо. Взгляд и жест — «наедине».              Минхо комнату покидать не собирался. Он ощущал себя нерадивым стражем, который по глупости впустил разведчика в свой стан; показал ему, где прячутся сокровища и где у дракона, охраняющего принцессу, слабое место.              — У него сотрясение, — Чан покорно опустился в кресло в углу комнаты. Минхо сел на стул, отстукивая ногой тревожную трель. Джисон с подозрением косился на них с кровати, оправляя одежду.              — И что это значит?              — Что его кто-то знатно приложил затылком о что-то твердое. Ты?              — Не я.              — Отец?              — Будем считать, что так. Как он, кстати?              — Ли? Я старался не попадаться ему на глаза, но встретил Хенджина. Он говорит, что твой отец места себе не находит. Он зол. На тебя — за то, что ты выбрал мальчишку. На себя — за то, что выстрелил в сына.              — То есть, целился он все-таки в меня…              — Боюсь, что так. Но ты знаешь своего отца. У него крутой норов. Порой ему не хватает немного рассудительности. Как и тебе, Минхо, — Чан наклонился совсем близко. Так, чтобы Джисон точно не услышал. — Не зли отца, мой тебе совет. А этот мальчик… Он вообще соглашался быть с тобой? Ты оставил ему выбор? Джисон в той ситуации, когда не может тебе отказать. Минхо, если ты его принудил к чему-то…              — Даже если принудил, то что? — Минхо усмехнулся. Это было вторым ударом под дых за сегодня. Минхо считал Чана единственным разумным, понимающим человеком в близком окружении отца. Чан же, видимо, все это время принимал Минхо за того, кем он не является. — Не смотри на меня так. Я человек другого замеса, — Минхо понял, что тон его стал грубым, обозленным. — И Джисон не тот, кто позволит с собой так обойтись, промолчав. Если ему что-то не нравится — он скажет, ударит, выбьет всю дурь. С ним такое не прокатит.              Не прокатит, если обидчик — не Ли Минхо. Истина обволокла чем-то приторно-сладким, неприятно-волнительным, тошнотворным. Минхо вспомнил уже вчерашний день и открытого Джисона, который разозлился, потому что тщетно старался сдержать свое недовольство, когда Минхо пытался сделать с Джисоном то, что ему не нравилось.              Джисон хотел видеть лицо Минхо. И тем не менее он был готов поступиться своими желаниями. Что, в общем-то, как и всегда, привело к выбросу гнева, но это уже вторично. Потому что Джисон пытался — ради него, ради Минхо.              А еще Минхо понял, что Джисон был до одури похож на господина Ли.              Он тоже сначала делал, потом думал. Становился готов на многое ради собственной гордости, сколь бы разное представление о ней ни складывалось у господина Ли и у Джисона. Но самое главное — Джисон, как и старший Ли, выходил из себя слишком легко, слишком быстро, он выплескивал неконтролируемую ярость и тут же о ней забывал. Не хватался за последствия, не позволял мыслям о них остановить себя.              Минхо думал об этом и, к собственному ужасу, находил еще сотни параллелей.              А потом он припомнил господина Хана, сравнил с собой — безумно, что у них тоже отыскивалось много общего. Больше расчетливости какой-то, больше терпимости и терпения, за которыми копилась и коптила черная, вязкая, едкая злость — они готовы были опрокинуть ее на окружающих в самый неожиданный момент.              Минхо лишь надеялся, что эта странная закономерность не сыграет с ним и с Джисоном злую шутку.              — О чем задумался? — Чан поймал расфокусированный взгляд Минхо. И Минхо начал Чана ненавидеть.              Нет, Минхо определенно уже ненавидел его. За проницательность, за непрошенные советы, за сраный пофигистический нейтралитет.              Минхо вытолкнул Чана из комнаты и, захлопнув за ним дверь, закрыл ее и перед носом Хенджина.              Ну уж нет. Он не впустит в свою крепость это предзнаменование неприятностей.              Минхо ненавидел Хенджина за то, что у Хенджина всегда все складывалось удачней, чем у него. За то, что Хенджин опять был прав: история с Джисоном ничем хорошим не закончится — и Хенджин обязательно напомнит об этом, когда Минхо уткнется в его плакательную жилетку.              Минхо ненавидел Сынмина потому, что он так легко раскрыл Минхо. Сынмин показал ему удовольствие, мир, секс, интересных людей, приятную сторону беззакония; показал, что бывает иначе — не так, как у Минхо.              Минхо ненавидел парня из Пусана, ненавидел сына кухарки и садовника за то, что они просто появились в его жизни.              Минхо ненавидел отца. Боже, мать твою, он ненавидел его настолько смоляной, клейкой, отвратительной ненавистью, что от самого себя становилось тошно — нельзя испытывать подобные чувства по отношению к родному человеку. Но Минхо чувствовал, и это питало его, пугало, делало собой. Минхо ненавидел его за то, какой из него отец, человек, лидер — тоталитарист, тиран, безумец.              Минхо готов был задохнуться и липким комом размазать по грудной клетке самую тяжелую, весомую, самую необходимую и важную ненависть в своей жизни.              Минхо ненавидел себя настолько, что сводило скулы, что судороги пробивали тело. Губы прокусывались до крови, сердце расходилось неровным биением, внутренности переворачивались, завязывая брыжейки кишок в двойные узлы, и легкие трещали от ярости дыхания.       От этой ненависти дрожали руки и лопались капилляры склер, от нее закладывало уши и мутило по утрам. Она бесконечным нудным маршем тянулась сквозь два десятка лет. Эта ненависть заставляла Минхо проходить мимо зеркал, переписывать письма по несколько раз, пересчитывать сметы за прошлый месяц. Она заставляла думать наперед и думать после, но мешала размышлять. Ненависть вынуждала его заламывать руки, впиваться ногтями в ладони, кусать язык до крови в слюне.              Минхо ненавидел себя до физической боли — ненавидел за то, кем он был прежде, за то, кем он являлся сейчас и кем он непременно должен был стать в будущем.              — Мне кажется, я люблю тебя, — Джисон, притянув его в объятия и повалив на кровать, зашептал куда-то в затылок, но Минхо все равно услышал.              Джисон любил Минхо, и Минхо ненавидел себя еще сильнее.              Он, наверное, превратился в неисправимого глупца, раз не нашел ответа на слова Джисона. Все, что ему было известно, — Джисон нуждался в отдыхе, а еще в исключении из своего рациона кофе и алкоголя.              По крайней мере, так сказал Чан.       ____________________              Через пару часов, которые господин Ли, судя по всему, потратил на приведение своих мыслей и планов в порядок, Джисона забрали.              Господин Ли, до этого выжидавший, откроет ли сын дверь, утратил всякое терпение. Никаких сложных взламывательских махинаций с замками не случилось: двое отцовских громил вышибли дверь в комнату Минхо и схватили своего молодого господина, вытащив его из теплой кровати. Прижали к стенке, заломив руки, — Минхо услышал, как треснул шов на его любимом халате где-то в районе плеча.              Еще двое обалдуев скрутили Джисона и выволокли его, изворачивающегося, кричащего и кусающегося, из комнаты. Минхо что-то выкрикивал, срываясь то на яростный злобный крик, то на совсем уж жалкие мольбы, не узнавая собственного голоса.              Но власть отца в этом доме была безгранична и неоспорима, и потому Джисон оказался где-то.              Минхо не сообщали ничего, от него шарахались все домашние. Пару раз Минхо стучал в комнату Джисона, заметив, что дверь наконец-то заперта, но Минхо никто не ответил. Будь Джисон там, точно подал бы знак.              Минхо пытался найти Хенджина, но и тот будто сквозь землю провалился. Тогда Минхо, унижаясь, вытребовал у отца сказать хотя бы, где Хенджин — на Джисона тот по любому не согласился бы, да и упоминать Джисона при отце было крайне неразумно.              — Проходит профилактику предательства и подлости. Спустись-ка в подвал и проверь, если хочешь, — усмехнулся господин Ли.              Хенджин действительно нашелся в погребе между стойками с вином и ржавой оружейной рухлядью. Он был прикован наручниками к трубе с холодной водой — Минхо кое-как вызволил Хенджина, использовав умения, которым обучил его Джисон.              — Ты злишься на меня, — коротко констатировал Минхо. — Я не знал, что так выйдет.              — Суки сломали мне нос за то, что я вас предупредил. Да и вообще — за все. Когда твой отец смекнул — вообще, было несложно догадаться — кто именно помогал тебе сбегать с Джисоном, Чан еще не уехал. Сразу после дружных кулаков, мне оперативненько все вправили.              — Если ты волнуешься о своей роже, то поверь, ты по-прежнему до омерзения смазливо-красив.              — Нет, я просто разочарован. У меня такое чувство, будто все зря. Ты и Джисон — это конец. И жертва моя напрасна, — Хенджин тяжело вздохнул.              — Ты знаешь, где Джисона держат?              — Нет бы спросить меня о самочувствии, — Хенджин демонстративно начал разминать хрустящие запястья. — Да в своей комнате твой Джисон, куда ж он денется.              — Куда угодно. Я стучался к нему — он не ответил. И вечером свет в его окне не горит.              — Потому что они накачивают его чем-то. Чан им целый арсенал транквилизаторов привез. Да не кипятись ты. Он еще легко отделался. Зная твоего отца, Джисон мог бы молчать из-за отсутствия языка.              После разговора с Хенджином Минхо нашел косяк Джисона, который тот припрятал в столе Минхо, и долго раскуривал его.              Минхо с самого возвращения ни разу не зажег благовоний — привычная струйка дыма растворилась где-то в событиях недельной давности. В комнате сделалось непривычно холодно: зима проникала в нее сквозь приоткрытую форточку, отрезвляла.       Минхо вздрогнул, услышав деревянный скрежет — это кто-то из котов царапал дверь со стороны коридора, прося впустить внутрь. Минхо неповоротливо подошел к двери, чтобы открыть ее, но когти скользнули по ней в последний раз, и царапание утихло.       Минхо вздохнул.       Решил, что лучше лечь и попытаться уснуть.              Холодная кровать скрипнула — Минхо привык спать с Джисоном, который любил укладываться коленками к стенке и постоянно сталкивал вниз спящего на краю Минхо. В уютной близости Джисона, в приятной усталости, которая наполняла его за дни, проведенные вместе, Минхо засыпал стремительно быстро.              Сегодня он маялся, перекатываясь с бока на бок. Он уставился на потолок, исчерченный холодными отблесками зимней луны и змеистыми тенями сада. Острыми когтями ветви подбирались к изголовью кровати. Халат на вешалке своим витиеватым узором разбавлял однотонную тишину комнаты. Его краски поблекли. Правый рукав болтался ниже левого, потому что халат разошелся аккурат по шву.              Книги, которые Джисон у кровати выстраивал аккуратной стопочкой, были разбросаны по полу. Пластинка, поставленная еще Джисоном, покрылась пылью.              Что-то безвозвратно уходило, утекало. Ощущения от пребывания в собственной комнате были не те, не прежние.              Послышалось привычное копошение в замке, дверь скрипнула — Минхо приподнялся, расплываясь в улыбке и ловя в свои объятия Джисона.              Минхо покрывал его смятенными поцелуями, обнимал, сжимал в руках его ладони — боже, Джисон. Минхо не мог без Джисона. Уже, кажется, никогда и никаким образом.              Джисон пах мылом и хвоей, Джисон ощущался мягкой теплотой, Джисон целовал его так яростно, так прерывисто-жадно, и Минхо ощущал в этих поцелуях собственное отчаянье, свою же усталость. Судорожно пробившуюся свободу в вязкой безнадежности.              — Они пихали мне какие-то таблетки, чтобы я спал, — Джисон прерывисто пояснял ситуацию, поправляя рюкзак, сползший с одного плеча. Колено Джисона, стоящего подле кровати, вдавилось в кровать и уперлось между бедрами Минхо, который от внезапности даже не успел подняться, лишь сел на край. — В последний раз тоже прямо в глотку пропихнули, — продолжил Джисон, — но я рвоту вызвал и вуаля. Меня сначала как обычно склонило в сон, а потом… Черт, я не могу. Иди сюда.              Джисон подцепил подбородок Минхо еще раз, скользнул языком в его рот, придерживая голову под затылком, и Минхо потянулся в ответ, стекая по плечам Джисона ослабевшими от счастья руками. Джисона хотелось схватить, прижать ближе, спрятать от всего этого.              — У нас мало времени, собирайся, — Джисон резко отстранился, опомнился.              — Джисон…              — Мы можем поехать на твоей машине, но если ты думаешь, что нас так быстрее поймают, то лучше сядем на автобус до Намвона, — Джисон сам начал мелкими шажками перебираться между завалами бардака и подбирать с пола вещи Минхо, по его мнению, подходящие для носки в ближайшие дни. — Сейчас только три часа, а первый автобус отходит в семь. Мы как раз успеем добраться до остановки, и еще время в запасе останется. А после Намвона решим, что делать. В любом случае, безопасней всего сначала затеряться в городе. Я знаю пару мест и…              — Джисон, притормози, а, — Минхо подтянул одеяло ближе к себе.              Зябко.              Почему Джисон продолжал стоять так далеко? Так сложно было понять, что Минхо холодно? Минхо хотел Джисона обратно в свои руки.              — Не время тормозить. Мы так только время потеряем. Побег — дело тонкое. Или сейчас, или никогда.              — Значит, никогда, — Минхо пристыженно уставился на пол. Плотно сжал челюсти.              Он все это время решал за Джисона что, где и когда. Но самое важное решение в их отношениях взял на себя Джисон. Минхо не мог его поддержать. Ему не хватало сил, не хватало духа.              Минхо был трусом.              — То есть? — Джисон оторопело замер посреди комнаты. Из его рук выпала любимая шапка Минхо.              — Я не могу уйти отсюда. Здесь моя семья, понимаешь? Мой дом. Я здесь всю жизнь провел. Все хорошее, что со мной случалось, произошло здесь.              — Как и все плохое, — Джисон усмехнулся. Подошел ближе. На миг Минхо показалось, что Джисон сейчас обнимает его, но он этого не сделал.       Минхо сглотнул горечь разочарования, отдающую тревогой и страхом.              — Если бы я думал о, как ты говоришь, побеге хоть секунду, то сделал бы это еще тогда, когда Хенджин приехал за нами. Это был наиболее подходящий момент. Но я вернулся. Считай, загнал нас в ловушку. Потому что я не могу уйти отсюда. Не могу оставить все, что я люблю. Такие решения… Они не принимаются второпях. Не с панталыка. Надо все продумать, проанализировать и…              — Я тебя понял, — Джисон наклонился ближе. Минхо потянулся к нему всем своим существом, ожидая так и не произошедший поцелуй. — В последний раз спрашиваю, ты со мной?              — Давай подумаем и…              Джисон резко отстранился и оттолкнул Минхо, ударив его в грудь. Поджал губу, дрожащую от обиды и едва сдерживаемого гнева. Этого не хватило, и Джисон впился пальцами в ночную рубашку Минхо, вновь толкая его. Повалил на простыни. Плюнул, оскалился, огрызнулся.              Джисон вновь не плакал. Злился. Ощущал нечто большее, чем ярость и обида.              — Пошел ты нахуй, Ли Минхо.              Дверь скрипнула.              Минхо осмотрел опустевшую комнату в последний раз, силясь найти хоть что-то, что вызвало бы в нем закостеневшие чувства прошлого, которые до этого привычно сочились из бревенчатых стен и из-под пожелтевших плакатов.              Все ушло.              Чьи-то злые шаги за окном хрустели жесткой наледью. Однажды Минхо разбил пластинку из шеллака — он мог поклясться, что по саду разносился отзвук осколков керамики.              Отдаленный треск оглушал — Джисон, должно быть, выбрался через окно на кухне. Сколько Минхо себя помнил, его никогда не закрывали.              Минхо лег на кровать, натянул одеяло по шею. Он считал шаги, пока те не затихли окончательно.              Шелковый халат зазмеился, утекая с вешалки, и наполнил молчащую комнату скользким шелестом.