all the hate you feel

      Утренние сумерки морозно хрустели снегом. Массивно-уродливое, аспидное небо не позволяло рассвету пробиться теплыми персиковыми лучами. Ежистые колкие хлопья заметали за Джисоном следы.              Он шел вдоль дороги уже целую вечность, все надеясь разглядеть вдалеке крышу остановочного домика. Сначала путь тянулся сквозь лес. Тьма меж сосновыми стволами чернела неприятно-жутко. Джисон торопился скорее покинуть ее, но стоило ему только выйти из леса и пройтись вдоль кромки поля, захотелось вернуться обратно.              Кроны и стволы защищали от ветра, но на открытом пространстве вихрь растерзал надежду выбраться из ситуации живым.              А потом ветер стих. Крупные гроздья снега повалили с неба, собираясь на макушке Джисона в клейкий сугроб.              Наконец послышались голоса — местные жители из разных деревень спешили успеть на утренний автобус. Они стекались со всех окраин, протаптывая свои собственные узенькие тропинки: дикарское, животное искусство поставить ногу в сугробе под правильным углом так, чтобы не провалиться.              Мама говорила, в Намвоне — да и вообще во всей Корее — метелей не бывает. Метели — это где-то там, у северян, у китайцев, а то и еще глубже по меридиане.              Мама приехала в Намвон откуда-то издалека. Она никогда не рассказывала, откуда именно, но Джисон знал, что на ее родине стояли страшные морозы. Мама боялась холода, хотя в детстве жила с ним рука об руку. Джисон не понимал, почему вьюга пугала маму — почему, едва завидя снег, она куталась в плед и придвигала кресло ближе к камину.              Когда она сбежала, папа отправил людей во все стороны света — они, будто пауки по кружевной паутине, расползлись из центра Намвона в каждый близлежащий уголок. Если бы господин Хан посоветовался с Джисоном тогда, Джисон посмеялся бы над папой и сказал, что смысла посылать людей на север нет.              Мама ушла туда, где тепло — на юг или, может, чуть западней.              Сейчас, когда Джисон перетаптывался на месте и пытался смешаться с толпой продрогших работяг, он понимал маму как никогда.              И без того черное небо подкоптилось выхлопными газами, вырвавшимися из остановившегося около остановки грузовика.              — Мужики, запрыгивайте! — водитель, высунув голову в окно, махнул рукой. Указал на кузов.              Дюжина переглянувшихся мужчин вразвалочку забралась через ограждения кузова и наполнила грузовик.              — Эн-нет, больше не влезет, — водитель сочувственно хмыкнул, отгоняя толпу от грузовика, и растворился в пурге.              Кроме Джисона на остановке осталось несколько мужчин. Помимо них контингент неудачников составляли женщины, недовольно подпиравшие талии руками.              Джисон трясся от холода. Снег облепил лицо и провалился за шарф. Пара комьев осела на ресницах. Не решаясь достать из карманов руки, чтобы убрать растаявший снег, Джисон отчаянно пытался сморгнуть его.              Гул автобусного мотора наполнил окраину. Джисон в нетерпении переступал с ноги на ногу. Ну же, быстрее, старая тарантайка.              И вдруг пуржить над Джисоном перестало. Снег прекратился. Темноту мрачного неба над Джисоном сменило что-то откровенно черное.              Автобус остановился. Женщины протиснулись в двери, едва не выталкивая мужчин своим напором. Скрип — колеса заскользили по заснеженной дороге. Джисон остался на остановке, проводил автобус взглядом.              Чьи-то теплые руки стянули с Джисона шапку, горячее дыхание подобралось со спины и шепнуло прямо на ухо:              — Я тебя люблю.       ____________________              Зонтик свалился на вытоптанную площадку остановки, покатился, струясь кляксой по придавленному снегу.              Минхо, целуя Джисона и касаясь его лба своим, ужасался тому, насколько холодной была его кожа.              — Прости, — Минхо хрипел. Кажется, он простыл. — Прости, прости, прости меня, — он целовал холодные щеки Джисона. — Ты был прав. Почему все, кроме меня, правы? — Минхо заполз ладонями в карманы Джисона и, отыскав его ладони, переплел пальцы.              Заставил Джисона вытащить руки на мороз, соединил его ладони вместе и, накрыв своими, принялся выдыхать горячий воздух, растирая его пальцы.              — Это зонт господина Ли? — растерянно пробормотал Джисон, небрежно подставляясь под теплую нежность.              — Я украл его, — Минхо гоготнул.              Выпустил руки Джисона, поднял зонт — отряхнув, сложил. Минхо украл у отца скипетр. Минхо, мать вашу, сбежал.              — Пойдем скорее, — он потянул Джисона за собой. — Я бросил машину здесь недалеко.              Джисон неловко переставлял ноги, поскальзываясь и застревая в сугробах. Он медленно приходил в себя, но когда наконец смог сжать руку Минхо с нужной силой, пришло время дергать дверцу Chevrolet’а.              Минхо врубил печку на максимум — ему сделалось до тошноты жарко, тело горело неприятными мурашками, чесалось и жглось — но Джисону было холодно. Джисон дрожал, когда Минхо вписывался в резкие повороты.              Джисон хотел спросить, что заставило Минхо передумать, но он знал, что Минхо сначала помнется, потом выплюнет что-то вроде «ты» и не даст четкого ответа.              На следующей развилке они нагнали автобус, который свернул направо, следуя за указателем «Намвон». Минхо пронесся мимо.              — Ты проехал! — Джисон подскочил, отрывая взгляд от окна и переводя его на Минхо.              — Не кипишуй. Думаю, отец начнет поиски с города. Да, мы можем попробовать там спрятаться, но у меня есть идея получше. Переждем у Сынмина пару деньков, а когда отец решит, что мы уехали в Чонджу или, — Минхо усмехнулся, — в Сеул, то сможем вернуться в Намвон. У меня есть пара знакомых. Они приютят нас на первое время.              — Тогда уж лучше сразу уехать, — Джисон хлюпнул носом. — Дальше Сеула.              — У нас нет денег и нет плана, — Минхо прикусил губу. Ничего, они что-нибудь придумают. Он что-нибудь придумает. Это его ответственность.              — Надо осесть в каком-нибудь маленьком городке. Доедем до Чансу.              Минхо тяжело вздохнул. В планах Джисона не прослеживалось определенности. Они не были рассчитаны на долгий срок, лишь на постоянное бегство — Минхо так не мог. Не в его натуре было постоянно скитаться. Он хотел скрыться и осесть. На месяцы, на годы.              — Подумаем потом.              — Надо выспаться, — согласно кивнул Джисон, ощущая, что Минхо сейчас не был готов к разговорам.              — Тебе-то уж куда, — Минхо подавил смешок.       ___________________              Сынмин встретил их с маской явного раздражения, которая трещала по швам и обнажала его сонное лицо. Немой вопрос застыл на дне расширенных зрачков — зачем так рано?              Сынмин как всегда лишних вопросов не задавал. Ему хватило пояснения Минхо, дескать, отец узнал об их с Джисоном отношениях и теперь им некуда податься.              — Мы ненадолго. Неделя максимум.              Раздраженно махнув рукой, Сынмин оставил их в гостевой комнате. Джисон действительно завалился спать, подмяв под себя двухместную кровать.              Минхо повесил промокшую куртку Джисона на стул, стоявший около дымовой трубы. Она подавала теплый воздух от печи на первом этаже. Сынмин и его богемно-отшельнический образ жизни с любовью ко всякому старью не допускали появления батарей. Горячую воду в такую глушь никто бы проводить не стал, а париться с котельной — даже мало-мальской — не барское дело.              — Поговорим? — Сынмину, видимо, так и не удалось вновь уснуть, поэтому он выманил Минхо на кухню.              Сварил кофе — по-турецки, как его научил какой-то монгол (Сынмина совершенно не смущала эта нарушенная преемственность кофейных рецептов). Минхо такой кофе не нравился. Он отпил и демонстративно поморщился. Показывать перед Сынмином свою вежливость и благодарность как гостя было пустым делом.              Сынмин, изящно выпрямив спину, закинул ногу на ногу. Заговорил.              — Минхо, я, знаешь ли, люблю этот дом. Мы с ним знакомы не так давно, но он запал мне в душу. Я люблю старые сосны, горы и даже этот внезапный мороз. Люблю перечитывать письма, которые мне присылают на этот адрес. Люблю понимать, что мои друзья всегда могут найти меня здесь. Я — единственная постоянность в их жизни. Пройдут года, и старые приятели захотят вновь вернуться, чтобы отыскать частичку прежних себя. И она будет храниться в этом доме. У меня, — Сынмин расслабленно улыбнулся. — Я не хочу отсюда уезжать.              — К чему ты клонишь?              — К тому, что мне придется уехать, если ты выведешь своего отца на мой дом. Я ценю тебя, Минхо. Ты забавный. И мне нравится Джисон. Но, пока вы играете в Ромео и Джульетту, под перекрестным огнем рискую оказаться я. Мне совсем не хотелось бы, чтобы в один прекрасный день и Ханы, и Ли нагрянули на мое крыльцо. Вы, ганпхэ, народ суровый и взбалмошный. Не умеющий ценить чужое имущество и чужие жизни. Что уж говорить о воспоминаниях… О, и не пялься так на меня, ради бога. Неужели ты думал, что я до сих пор не смекнул, чей ты отпрыск? Уж дважды два я сумею сложить.              — Нам уйти?              — А я что, прогоняю тебя? — Сынмин осушил чашку одним глотком. Рукава его длинной рубашки закатались, собираясь в гармошку и обнажая болезненно худые руки. — Я буду рад вам всю эту неделю. Но, когда вы уедете отсюда, обещайте больше не возвращаться. Метель стихнет уже завтра. Следы вы замести не сможете, и они выведут зверюг прямо на меня. Обещаешь?              — Да, — Минхо поджал губы. — Я буду скучать. Напишу тебе, когда мы устроимся на новом месте.              — Этого тоже не надо, — Сынмин встал из-за стола. — Отдыхай.              Белые полы его рубашки растаяли в морозном коридоре.              Минхо вернулся к Джисону. Подтолкнув его на край кровати, заставил Джисона обвить себя руками.              Все стиралось подчистую. Прошлое было неизменно, и его оставалось только ценить.              Покидая свою комнату на втором этаже, Минхо пересчитал пластинки. Зажег напоследок хвою — не ощутил ничего.              Перед уходом он заглянул к Хенджину. Тот лишь сухо кивнул и сказал быть осторожней. Минхо бросил его там. Хенджин не был против. Только предупредил, что кто-то из людей Ли засек в злополучную ночь Camaro и Chevrolet, сворачивающие в буран с проселочной дороги. Отец узнал об охотничьем домике — последнее укромное место было раскрыто. Разоблачено. Минхо принес свою тайну в жертву ради сиюминутной прихоти.              Они с Джисоном могли бы спрятаться там, но Минхо не был достаточно осторожен.              Минхо оступался раз за разом, а ноги и мысли все никак не хотели становиться более послушными, крепкими. Жалко сменяли друг друга семенящими шагами. Разбегались в разные стороны, когда Минхо накрывала очередная волна паники.              Ночь тянулась неприятной жгучей лакрицей. Сынмин обещал, и на следующий день небо, столь же мрачное и чугунное, не дотянулось до земли потоком пуха.              Мыслить ясно? Невозможно.              Тревога встряхивала внутренности, сдирала плевру и выскребала нутро. Джисон пытался как-то залатать Минхо — целовал, обнимал, жался ближе — сводил с ума сильнее, не оставляя Минхо и шанса на желаемую разумность.       ____________________              Минхо берет Джисона, продавливая старый матрас в гостевой комнате Сынмина.              Джисон льнет к нему всем естеством и стонет, резонируя с длинной амплитудой толчков. У Минхо до этого были возможности понять, что Джисон любит, — и Минхо склоняется к размеренному постоянному темпу, к молчаливому выцеловыванию Джисона, к открытому любованию им.              Джисона нельзя переворачивать на живот — он должен видеть Минхо. Это правило, негласно установленное, Джисон нарушает сам. Проявляет тот уровень доверия, которого Минхо считает себя недостойным.              Джисон поворачивается к нему спиной, встает на четвереньки, и Минхо водит ладонями по его мышцам, очерчивая плечи, целуя в шею, в седьмой позвонок и ниже — входит медленно, одной рукой придерживая Джисона за талию, а второй впиваясь в бедро и не позволяя Джисону покоситься.              — Бля, давай уже, — Джисон чуть подается назад, бурча откуда-то с уровня полусогнутых локтей.              Минхо послушно восстанавливает ритм, громко дышит, крепко держит — неотрывно следит за мышцами, перекатывающимися на спине Джисона. Блять. Он изгибается. Он выпячивает спину, будто обозленный кот. Побежденный, опускает голову ниже. Прогибается.              Минхо хочется укусить, сжать зубы до побелевших следов на чужой коже.              Он целует шею, целует напряженные плечи. Почти падает на Джисона, ощущает грудью жар его влажной спины.              Пиздец.              Минхо кажется, у него по телу пойдет вибрация. Молотая галька, стучащая неровным набатом в сердце, плавится и вытекает слюной — Минхо, неудобно изворачиваясь, проводит языком по лопатке Джисона. Прикусывает кожу.              Черная тревожная муть оседает, не оставляя ничего, кроме тягучего жара и жаркой тугости.              Минхо пробирается левой рукой на живот Джисона, короткими ногтями процарапывает его грудь — хочется вникнуть, прильнуть, слиться до невозможности разъединения. И Джисон дышит, Джисон стонет так, как подначивает его Минхо.              Невозможно обладать человеком. И Минхо дурно от этой мысли, потому что кажется, будто это недостижимое обладание всего в паре мгновений — в каких-то неразгаданных мыслях и действиях, которые точно существуют, просто не приходят Минхо на ум.              У него есть все возможности получить Джисона полностью. И он уже ходит по грани.              Отступает — вводит в Джисона толчок, припадая грудью к спине и сжимая его член.              — Минхо, — Джисон выпускает слоги в прострацию. Что-то еще шепчет.              Минхо пиздецки нравится касаться члена Джисона — это, наверное, какая-то особенная заковырка его разума, потому что в парнях Минхо ублажает их вид — в Джисоне ему нравится осязаемый жар. Минхо трахает Джисона и не может думать почти ни о чем — сука, разве что неплохо было бы ему отсосать.              Когда Джисон кончает, его лопатки сходятся ближе.              Он обмякает, расслабляется, вновь сводит плечи — Минхо подхватывает его, совершает пару толчков и выходит, аккуратно опуская на простыню. Джисон вяло разворачивается вполоборота и тянется к Минхо, обхватывая его член пальцами. Кончая, Минхо впивается зубами в плечо Джисона, и тот недовольно пинает его пяткой в бедро.              А теперь Джисона обнять, теперь снова развернуть его на живот и навалиться сверху. Пройтись мелкой дробью поцелуев по плечу. А затем, перехватив запястье, — по пальцам.              Минхо нравится, как пахнет Джисон, — сладковатым мылом и сексом.       ____________________              Camaro Хенджина никогда не был окрашен в оранжевый цвет. Хотя, быть может, выхлопная труба, мотор и багажник в местах, где облетела краска, давно проржавели до предупреждающей темно-желтоватой рыжины — иначе ничем не объяснишь то, что Хенджин, как всадник Войны, предстает предвестником раздора и бегства.              Как в старой сказке два волшебных числа: семь спокойных дней — и третье явленье Хвана.              — Вам надо бежать! — Хенджин влетел в дом Сынмина, не заботясь о том, что кроме Джисона, Минхо и хозяина дома за обеденным столом сидела парочка из Ансона.              — Ребят, у нас, кажется, разговор назревает, — Сынмин хмуро и тактично кивнул паре заблудших возле Намвона душ.              Едва подол девушки соскользнул со стула, Хенджин уселся на ее место возле Сынмина.              — Быстрее манатки пакуйте и валите. Мне за это влетит хуже, чем в предыдущий раз, но если уж я решил, что вы двое уйдете… Пиздец, Минхо, не мог выбрать вариант попроще? — Хенджин наконец-то отдышался. — Чем тебя не устраивал садовник?              — Они едут сюда? — Сынмин усмехнулся. Посмотрел на Минхо тяжелым взглядом.              — Три дня назад у тебя проездом была дамочка из Кванджу. Важная такая, в фиолетовом пальто. Не суть. Она напилась в каком-то баре и начала рассказывать про тебя. И про Минхо с Джисоном.              — Чхве… — Сынмин излился шипящим ядом. — Только попадись на глаза, я ее длинный язык в удавку свяжу.              Гостишь у Сынмина — молчишь про Сынмина.              — Это уже неважно. Они приедут через полчаса. Вам надо сматываться.              Минхо рванул с места, утягивая за собой Джисона. Рюкзак, один кулек-связка, отцовский зонт. Джисон, проверивший, наполнен ли барабан пистолета под завязку.              Минхо натянул на Джисона шапку уже на крыльце.              Парочка из Ансона, почувствовав неладное, засобиралась где-то в своей комнате.              — Пойдем, — Хенджин тянул Сынмина на крыльцо, пытаясь заставить его перешагнуть порог.              — Вам надо уезжать.              — Сынмо, так не пойдет, — Хенджин впился в кружевной рукав его рубашки. Второй рукой попытался ухватиться за кружева воротника.              — Я сейчас выпну твою хванью задницу с позором, если не отцепишься.              — Они перевернут весь дом. Вернешься, когда отсидишься где-нибудь. Вернешься, — уверял Хенджин.              Минхо больше не мог ждать. Джисон открыл перед ним водительскую дверь, затолкнул его внутрь. Им удалось уловить лишь отголосок чужого диалога.              — Хенджин, ты меня давно знаешь. Лучше всех. Должен понять. Должен знать, что со мной ничего не случится.              — Я вернусь за тобой, ладно, Сынмо?              — Буду ждать, — Сынмин то ли ухмыльнулся, то ли расплылся в приторно-кислой улыбке. Кивнул.              Хенджин шмыгнул носом и, чуть не полетев вниз с крыльца, остервенело дернул на себя ручку Camaro. Нажал на газ, сдавая назад, — разблокировал выезд для Минхо.              Сынмин закрыл за ними дверь.              Сквозь занавески его дома пробивался теплый желтый свет, на фоне которого чернели суетящиеся силуэты пары из Ансона.