all the hate you feel

      Спина Минхо скользит по черному лаку, покрывающему капот Chevrolet’а.              Во всем виноват Джисон — виноваты его руки, его улыбка, его смех и, вероятно, последний косяк, который Минхо только что докурил за ним. Часть вины вполне можно возложить на душный спертый воздух клуба. На запах дешевых сладких духов — он густыми волнами исходил от женщины, приставшей к Минхо у барной стойки.              Виновата пара стаканов, которые Минхо, морщась и борясь с собой, вылакал за добрую душу; без них он просто не вывез бы сегодняшний день — такой же, как два предыдущих.              Виноват кто угодно, но только не его бессовестность.              Минхо не имеет к этой ситуации никакого отношения.              Это явно не Минхо, а кто-то другой отыскал твердынно-основательную причину выйти из клуба вслед за Джисоном. Причину повернуть в узкий пустой переулок, где Минхо бросил свой Chevrolet, и распластаться на капоте.              Лица Джисона не видно в этой полутьме, поэтому Минхо ничего не теряет, когда закатывает глаза. Рука Джисона крепко закрывает ему рот, и язык Минхо проходится по щели между его пальцами.              У Минхо наворачиваются слезы. Хочется расхохотаться.              Потому что это действительно его — Ли, блять, Минхо — почти ебут в самом центре Намвона.              Потому что это Хан, мать вашу, Джисон грузно навис над ним. Он лижет шею и совершенно по-сучьи смотрит сверху вниз — взгляда не рассмотреть, но Минхо ощущает его кожей.              Ощущает комом, приятно соскользнувшим в гортань. Дышать тяжело.              Мороз спал, но Джисон все равно пускает ртом горячий поседевший воздух. Его взмокшая челка блестит гуталиновой рябью в свете единственного фонаря, спрятавшегося где-то далеко-далеко.              Джисон стягивает с Минхо шарф, расстегивает ворот его куртки — холод приятно обволакивает кожу.              Спускаясь поцелуями ниже, Джисон утыкается носом в яремную ямку. Словно успокоившись, тяжело дышит. Мелко касается губами кожи над грудиной.              И Минхо замирает.              Ловит себя на мысли, что может совершить что-нибудь безумное сейчас. Если отцу суждено найти их, то пусть он лучше застанет Минхо в этот момент. Пусть его мир окончательно разрушится, а Минхо падет так низко в глазах своего отца, что тот даже не подумает поставить сына на колени, прежде чем раздавить его.              Джисон отстраняется, и Минхо прикусывает его ладонь до белых следов.              Джисон не знает Минхо — у них не было достаточно времени для слов — он его ощущает интуитивно.              Хмыкает. Переступает с ноги на ногу.              Прикусывая губу, поглядывает исподлобья удивленно-пристыженно. Мол, что ты смотришь, а, Минхо-хен? Это не я облапал тебя сейчас, не я зажал тебя в переулке и уж точно не я вытрахал из тебя душу своим взглядом. А вот теперь взгляни на меня, Минхо-хен — присмотрись повнимательней. Разве это мог быть я? Разве это мог быть Хан Джисон?              Джисону хочется что-то сказать, а он лишь глазами хлоп-хлоп и носом шмыг-шмыг.              Дурачье.              Он помогает Минхо застегнуть куртку и нелепо повязывает шарф вокруг его шеи — забавно путается.              Хочет подхватить Минхо так же, как Минхо сам иногда берет на руки Джисона, но у него пока не хватает сил. Минхо смеется, потому что его взваливают на плечо как мешок с картошкой, а он чувствует эссенцию нежности в этих недостаточно окрепших руках.              Минхо благоволят.              Минхо оберегают по-детски наивно, по-собачьи преданно.              Джисон сажает его на водительское сидение и плюхается на пассажирское рядом. Подставляется под прикосновение чужой ладони. Минхо проходится рукой от его затылка к виску, заправляет прядь за ухо. Тянет за мочку.              Минхо немного пугает, с какой решительной мягкостью, с какой теплотой смотрит на него Джисон.              — Ты чего это, а? — Минхо треплет его по голове, смаргивает ребячливость. Медленно целует, проникая языком в теплый рот.              — Устал немного, — Джисон склоняет голову и лбом утыкается в его ключицу. Бодается. Пытается вывести Минхо на шуточную драку, но Минхо силы оставил где-то в предыдущих днях, часах, минутах.              Он шарит внутри и выискивает в себе остатки энергии. Ухмыляется, клацает зубами, отталкивая Джисона и угрожая прикусить кончик его носа.              Джисон весело жмурится. Отвернувшись к окну, чихает.              И Минхо давит на газ.              Джисон напевает хриплым шепотком и чрезвычайно играючи, надеясь развести Минхо на смешинку:              — All the people stared as if we were both quite insane. Someday my name and his are going to be the same.       Минхо вторит его последним словам и сворачивает на перекрестке, не дожидаясь зеленого света.              Они с Джисоном проторчали в захолустном баре все те дни, что скрывались в Намвоне. Минхо не знал, к кому постучаться — у него было много знакомых, но в одно мгновение он понял, что не доверяет ни одному из них.              Поэтому Минхо пошел ва-банк и притащил Джисона к Чану. Заспанный доктор лежал, уткнувшись щекой в стойку и пьяно размазавшись по ней.              Чан не был здешним завсегдатаем — он был святым отцом для всех пьяниц, а также совладельцем небольшого винного погребка и пары жилых комнат наверху. Сестра Чана рулила барным бизнесом и личным временем брата — с остальным в своей и чужой жизни Чан управлялся сам.              Увидев Минхо с Джисоном, Чан за миг резко попьянел. А потом прозрел.              Минхо попросил о помощи. Потому что Чан был единственным, кто решился бы пойти против Ли. Возможно, чисто из принципа, но не наплевав на старую дружбу.              — Он мне потом спасибо скажет, — Чан говорил о господине Ли, хмуро кивая и пытаясь выдавить из себя улыбку.              — Он никого не благодарит, — усмехнулся Минхо. — Это вне его компетенции. За благодарности, то есть за унижение, всегда отвечал я.              Чан вздохнул. Проводил Джисона с Минхо в небольшую комнатушку над баром — коричнево-охровую, вечно осеннюю и немного промозглую. Пару дней они пытались прийти в себя и осознать все произошедшее. По ночам спускались в бар и жадно требовали двойной адский шот и друг друга поближе.              Уходя, они ничего Чану не сказали.              Просто, как прежде, спустились на первый этаж, захмелели — а после вылезли на мороз.              Теперь Минхо гнал Chevrolet по пустынным улицам Намвона, опасаясь попасть в засаду. Согласно достигшей его информации, город уже прочесали и сочли пустым, но кто его знает…              Минхо остановился у развилки подле заправки. Свернул на парковку.              Эту ночь они планировали переждать на западной окраине и встретиться на рассвете с Хенджином.              Договорились же. Хенджин обещал.              Верили до последнего — никто не пришел. От Сынмина тоже новостей не прибавилось.              — Сегодня? — сонно прошептал Джисон, укладывая голову на колени Минхо и сжимаясь в маленький комок, как того требовала площадь задних сидений.              Кивнув, Минхо клюнул его поцелуем в висок.              Надо было выспаться. Им предстоял важный день — важный план — последний, осуществленный на территории Намвона, если все получится.              Не получится — и ничто не имеет смысла.              У Минхо за душой ни гроша. Покидая свою комнату, он прихватил лишь пару тысяч вон — больше Минхо и не хранил, потому что за него все покупали. В наличных деньгах не было необходимости. Но теперь обналичивать счет в банке было опасно — отец сразу примчал бы под вой собак и звук стрельбы.              Про Джисона вообще лучше молчать. Деньги на автобусный билет он заныкал после одной из тайных поездок с Минхо.              Зато у Джисона в принципе деньги были. Много денег. Тех, которые Джисон клянчил на свои дорогие прихоти у отца, не имеющего силы ему отказать. Тех, что он выманивал у Чанбина. У Джисона отыскалось бы более чем достаточно наличных, к которым он так ни разу и не прикоснулся.              Минхо спросил, почему. Оказалось, Джисон планировал сбежать-таки из дома — может, потом вернуться, но хотя бы разок увидеть, что там — за окружной по Намвону.              Неясно, провалился ли изначальный план Джисона. Может, сейчас он шел своим чередом?              У Джисона под кроватью было спрятано почти десять миллионов вон — для господина Хана и его семейства не чих, конечно, но, так сказать, некритичная трата.              Десять миллионов.              Всего лишь надо было пробраться в особняк Ханов и вытащить сумку из комнаты Джисона.              От западных окраин ближе к центру они выехали под кромкой заката. Небо едва ли обернулось листвой розоватых облаков. Минхо припрятал Chevrolet в кустарниках у садовой аллеи.              Они пересекли снежную тропинку, протоптанную между чернеющими яблонями. Перемахнули через каменный забор в том месте, через которое Джисон иногда умудрялся улизнуть в город.              Джисон знал, что, судя по времени на часах, отец сейчас ужинал. Он всегда ел в одиночестве по неизменному расписанию — после ужина пил кофе и перелистывал документы за обеденным столом. Джисон все продумал. Они не должны были попасться ему на глаза — господин Хан редко изменял своим привычкам.              Джисон, оказавшись на своей территории, юрко завернул за угол дома. Проник в глубь сада. Воровато озираясь, просочился в небольшое узкое и высокое окошко, ведущие внутрь коридора. Втащил за собой Минхо.              Зимой в этой части дома было холодно, она оживала лишь ближе к весне.              — Четвертая половица скрипит, — предупредил Джисон, добравшись до зимней, прогревающейся половины дома.              Минхо ощущал, что жизнь здесь текла гуще. Он покорно следовал за Джисоном, иногда припадающим спиной к стене и опасливо выглядывающим из-за угла.              Дом Джисона пах чем-то пряным. А еще жгучим и немного перечным, но только возле кухни — самого опасного отрезка их пути.              Вдоль медово-золотистых деревянных стен струилось тепло.              Джисон осторожно толкнул дверь в свою комнату — холодную, необжитую.              Минхо осмотрелся, подмечая большую коллекцию пластинок и дротик, воткнутый в рабочий стол. Небрежно разбросанные книги, мятая постель, множество стеллажей и шкафов с мелочевкой.              Пока Джисон поддевал половицу под кроватью и с ужасным скрипом отлаживал ее, Минхо выдвигал ящики комода и рассматривал одежду Джисона. Не отобранную у Минхо или Хенджина, а ту, что Джисон выбрал носить сам.              Что-то мешковато-объемное, пропитавшееся запахом лака. Вразнобой с рубашками, свитерами и брюками — серебряные, слегка окислившиеся и потемневшие подвески, кольца, цепочки. Старый компас. Часы с износившимся ремешком и треснувшим циферблатом. Все вперемешку и без порядка, будто кто-то что-то искал, но Минхо полагал, у Джисона просто было так заведено.              — Минхо, пиздец, ты че делаешь? — Джисон, вытащивший из-под кровати сумку, шикнул на него, удивленно уставившись.              Минхо с глуповатой улыбкой перебирал его вещи, тыльной стороной ладони проверял на ощупь, подносил к лицу и делал вид, что рассматривает вблизи, вдыхая.              — Не возьмешь с собой? — Минхо прижал к груди кашемировый свитер.              — Зачем? Новый купим. Надо идти. Иначе мы не успеем забрать Феликса.              Минхо не мог понять Джисона и его равнодушия к собственным вещам.              Для Минхо предмет был историей. Чьей-то или его личной.              За каждым свитером скрывалась череда дней, в которые Минхо носил его. За часами с люминесцентными стрелками — улыбка Хенджина, когда он их дарил. Книги напоминали о суровом взгляде отца, поймавшего Минхо за чтением в позднее время. Плакаты на стенах крепко-накрепко связались с Феликсом, помогающим их клеить. А тот старый шарф, усеянный торчащими нитками, Минхо никогда не выбросил бы и ни за что не забыл бы о нем, потому что его вязали мамины руки, ловко набирающие петли на спицах.              Минхо никогда не сможет забыть терпеливую приставучесть Джисона, пока она записана на пластинках в его комнате.              Вещи — воспоминания. И, уходя, Минхо оставлял их, сглатывая горьковатый ком обиды.              Все, что Минхо хранил, было чрезвычайно важно. А Джисон так просто расставался со своими воспоминаниями.              Джисон задвинул половицу под кроватью обратно и даже не подумал прихватить с собой что-нибудь, кроме денег.              Минхо усмехнулся, думая о том, что Джисону никогда не нужны были пластинки, магнитола или бой гитары, чтобы петь. А Минхо был крайне необходим хотя бы шепот Джисона, чтобы воспроизвести знакомые строчки.              — Пойдем, — Джисон толкнул выпавшего из действительности Минхо ближе к двери и вдруг резко отпрянул, услышав что-то. — Быстрей! — шепотом прикрикнул он и затолкал Минхо в огромный платяной шкаф, а следом забрался в него сам, прикрывая дверцы и прижимая сумку к груди.              Минхо согнул ноги в коленях, устроившись на дне шкафа. Джисон прильнул спиной к его груди, тоже весь сжался. Его руки крепко вцепились в сумку, пальцы судорожно согнулись, и ногти впились в ткань.              Минхо ощутил, как Джисон вздрогнул, чуть подняв плечи. Поэтому Минхо опустил на них ладони.              Дверь в комнату Джисона отворилась и в фальшивой тишине раздался отзвук шагов. Раз-два. Раз-два-три.              — …я не знаю, что еще ты хочешь увидеть, — голос господина Хана резонировал с пространством здешних стен. Минхо ощущал всю силу его тона, всю уверенность в своей правоте и в том, что Хан здесь хозяин.              — Своего сына.              Минхо сжался. Голос отца оказался слишком близко. Своими неслышными шагами он подобрался вплотную к шкафу — так близко, что его спина загородила единственный источник света, лучом пробивавшийся через щель между створками.              — Я бы тоже хотел увидеть своего, — господин Хан усмехнулся. Сделал еще несколько шагов.              Ли, судя по всему, последовал за ним и встал в центре комнаты.              — Я хочу осмотреть остальные комнаты и сад, — господин Ли утратил ровность тона. Минхо слышал, как отец вскипал.              — Да пожалуйста. Только, я повторюсь, ты его здесь не найдешь.              Минхо начал понимать, что отец пришел к Хану один — без охраны и без почтения — не ради Феликса.              — Это все твой щенок.              — Следи за языком, Ли.              — А ты — за своим отродьем. Подумать только, до чего он довел моего сына.              — Брось. Все знали о наклонностях твоего нерадивого.              — О, тогда я понимаю, почему ты так просто решился на договор. Подослал сынка, готового вильнуть задницей и лечь под другого мужчину — вуаля, раздор в чужом доме. Как долго ты щенка уговаривал, чтобы он под Минхо полез?              Минхо почувствовал, как Джисон начал таять, тяжелеть, уменьшаться. Он просунул руки под его плечами, прижал к себе сильнее. Успокаивающе провел ладонью по предплечью.              — Не забывайся, Ли. Мы теперь в одной лодке, в ином случае сыновей не вернем. Поэтому я в сотый раз повторяю — ты зря тратишь время. Мы зря его тратим. Нам нужно составить план поиска. Я уже послал людей к…              — Ты своими разговорами мне мозги не пудри. Щенок твой — сука домашняя. Всю жизнь проторчал в этом месте — высунуться куда-то побоится. А ты покрываешь его, я ж тебя знаю. Ты за свою шлюху жизнь отдашь. Даже если щенка здесь действительно нет, то сейчас он в каком-нибудь мотеле неподалеку стонет, пока мой сын его трахает.              Речь Ли прервал щелчок затвора. Минхо скользнул рукой выше, зажимая Джисону рот. Тот едва ли не в конвульсиях, с дрожащим ужасом — со страхом за отца — плыл, слюнявил ладонь Минхо, потому что рыдал. Его слезы, стекая по щекам, скользили по ладони Минхо и щипали, проникая солоноватостью в ранки на сухой от мороза коже.              — Не смотри на меня так, — господин Ли вновь начал набирать обороты своей тирады. — Я просто хочу знать, где Минхо. Я заберу его, можешь быть спокоен. А вы уж там сами коллективно решайте, кто твоего щенка следующим трахать будет.              Минхо показалось, что выстрел, последовавший за словами отца, был самым громким из тех, что Минхо слышал. Он оглушал заранее, оглушал до ватности разума, до разрозненности.              Джисон издал нечленораздельный, отчаянный звук, потонувший в вакууме, который натянул воздух после пули. Минхо еще сильнее зажал Джисону рот. Грубо и жестко вжал ладонь в его лицо, размазывая слезы и сдавливая. Стиснул зубы, потому что второй рукой он пытался сдержать вздрогнувшего Джисона. Нельзя было позволять ему двигаться резко.              У Минхо внутри заклубилась пустота, спаялось ощущение, что он голыми руками сворачивает шею канарейке. Минхо скажет «прости». Минхо извинится перед Джисоном тысячу раз, но потом, иначе на извинения не будет шанса.              Ни звука.              Хан-и, прости, заткнись, люблю. Тише. Хан-и, прости, молчи, держу. Блять. Пожалуйста, соберись. Вдохни — люблю — выдохни.              Тише.              Дыши тише.              Минхо ощущал свое сердцебиение. Ощущал пульсацию. Слышал дыхание Джисона, слышал скрип половиц.              Раз-два.              Раз-два-три.              Он их найдет.