all the hate you feel

      Он их найдет.              Минхо затаил дыхание. Джисон понял, что и сам не дышит. Не шевелится.              Луч из щели между створками совсем перестал проникать — мужская фигура загородила свет. Скользнула в сторону. Прошлась пару раз вдоль комнаты — очертила круг, вновь приблизившись. Замерла, скрипнула дверью.              — Чонин! — из коридора послышался приглушенный крик. — А ну быстро сюда. Убери этот бардак. Такого не должно быть в комнате Джисона. Да куда ты идешь, сходи сначала на первый этаж и принеси полиэтилен. Рулоны в каморке под кухонной лестницей. Не стой столбом.              Вновь скрип — шаги отдалялись, блекли, смеркались — растворялись в густом, клубящемся воздухе. Нечто пропитанное страхом, безразличием, ненавистью. Скупой самобытной радостью, построенной на чем-то отвратительном.              Джисон дышал этим воздухом всю жизнь, а сейчас словно изменилось что-то. Легкие отяжелели, и в груди ныло от бесполезных попыток вдохнуть глубже.              Душно.              Отдаленное раз-два. Раз-два-три. Шелест подошвы ботинок из настоящей крокодиловой кожи.              А потом тишина.              Скользкая, мерзкая, пачкающая руки.              Джисон высвободился из хватки Минхо, аккуратно отворил дверцы шкафа и выполз, тут же наступая во что-то слишком схожее с образовавшейся тишиной. Пахнущее кровью. Вызывающее тошноту и колкий, мелкоигольчатый холод.              — Не смотри, — Джисон рвано вдохнул. — Пожалуйста, — он развернулся, чтобы столкнуться лицом к лицу с Минхо. — Не смотри.              Бледный и застывший, сизый, будто покрытый потрескавшейся штукатуркой, Минхо бросил короткий взгляд на отца. Затем мельком осмотрел Джисона и снова уставился на тело. Губы Минхо, плотно сомкнутые и вытянувшиеся прямой нитью, казались черновато-синими. Мертвенно холодными.              Господин Ли лежал на полу комнаты Джисона — на полу его детской. Маленький пестрый коврик около комода пропитался кровью. Джисон знал, что она стекала вниз между неплотными стыками половиц. Знал, что стоило поторопиться, что им нужно было уходить прямо сейчас, но впивался взглядом в то, что осталось от ненавистного ему человека.              Он будто треснул по швам. Раскололся.              Отец никогда не стрелял в голову. Никогда не целился в сердце.              Он пробивал пулей грудную клетку справа, под четвертым ребром. Господин Ли успел опереться о край кровати Джисона, успел окровавленной рукой коснуться покрывала и мазнуть широкой ладонью по полу рядом с собой. Его рот был слегка приоткрыт. Неверящие, полные злости глаза застыли навыкате, покрылись стеклянной пленкой смерти. Сам он весь был изломлен в какой-то судороге, в немой боли.              Смерть не бывает красивой. О, Джисон знал это. И его тошнило, мутило не от вида, не от запаха, а от чего-то другого.              От страха. От волнения и от ощущения упущенной возможности. Упущенной мысли.              Вероятно, ему стоило сказать господину Ли, этому не-человеку, что Джисон о нем думает. Наверное, господин Ли и так это знал. Наверное, он просто посмеялся бы над его ненавистью, над яростью и злостью, которая ничем не могла обернуться.              Но Джисону хотелось объяснить, что он ненавидит господина Ли не потому, что Джисон — Хан, а потому, что он любит Минхо.              Корни его ненависти проросли слишком глубоко.              Джисон ощущал, как они разрыхляли его изнутри, крошили и комкали все иное, что могло бы занять их место. Его ненависть не была проходящей. Не была той, которую он мог бы оставить, заменив прощением. Ненависть питала его, и Джисон не позволил бы ее уничтожить.              — Минхо, — сделав шаг назад, Джисон взял его руку — сухую и холодную. — Нам пора уходить.              — Да, — Минхо выплыл из небытия. Прояснил свой взгляд, превратился в отрешенную безучастность. — Пора.              Минхо приблизился к телу отца, присел на корточки и потянулся рукой к его шее. Джисону на мгновение показалось, что господин Ли начал дышать, а Минхо решил завершить чужое дело до конца. Но он лишь прижал два пальца к шее, выискивая пульс.              — Наконец-то, — как-то странно, дрожаще усмехнулся Минхо. — Теперь все так, как надо. Идем.              Дверь вновь слегка приотворилась. Выпрямившийся в полный рост Минхо набросился на вошедшего Чонина, резко прижав его к двери и зажав рукой рот.              — Минхо, отпусти его, — зло шикнул Джисон, ловя на себе безумный, наполненный страхом взгляд Чонина. — Я же попросил отпустить.              Джисон сжал плечо Минхо, и тот резко отпрянул, едва не коснувшись краем ботинка лужи крови. Чонин испуганно вжался в дверь.              — Если ты сейчас закричишь, он тебя убьет, — Джисон кивнул, указывая на Минхо.              — Не делай из меня цепного пса.              — Тогда не веди себя так, будто им являешься. Эй, Чонин-и, как поживаешь?              — Неплохо, — Чонин икнул. — Ты надолго?              — На пару минут. Поможешь мне по старой дружбе?              — Я не…              — Боишься господина Хана? — усмехнулся Минхо.              — А ты — нет? — Чонин с явным изумлением уставился на Минхо. — Стоило бы.              — Чонин, не отвлекайся, — одернул его Джисон. — Давай договоримся: ты скажешь нам, где Феликс, и не станешь поднимать шума — ты нас не видел. Сойдемся на этом, ладно?              — Джисон, я не… — Чонин покосился на господина Ли.              — Папа не тронет тебя, — Джисон опустил руку на плечо Чонина. Заглянул ему в глаза. — Я обещаю. Даже если меня здесь не будет, Чанбин не позволит ему, слышишь? Я клянусь.              — Я… Ладно. Я вас не видел, — Чонин пристыженно опустил взгляд, скользя им по кайме окровавленного ковра.              — Спасибо, Чонин. А теперь самое важное: где папа держит Феликса?       ____________________              Джисон вел за собой Минхо, не позволяя ему отставать. Минхо неуклюже тянул за собой сумку, старую и потрепанную. Ее ручки норовили оторваться, теряя по стежку с каждым шагом, который делал Минхо.              — Дальше я сам.              Джисон оставил его у лазейки, через которую они проникли в дом. Сказал, что вернется через десять минут, — вернулся через пять, таща за собой перепуганного Феликса, одетого в пижамные штаны и легкую футболку. Его волосы действительно отросли, но лицо как-то осунулось.              Он стал старше. Минхо хотелось видеть Феликса другим.              — Надо бежать. Я пошел окольными путями, но, сука, ботинки! Я наступил в кровь. Они видели мои следы. Я думаю, они видели мои следы… Мать твою… — бормотал Джисон в нервно спаянной панике. Повторял одно и то же, путался в словах.              Феликс потерянно, бездумно тянулся к Минхо, к его объятиям.              — Ты подрос, — Минхо несвойственно ему пресно мазнул рукой по макушке Феликса, потрепал.              — Потом нежности устраивать будете, — Джисон вылез в окно, заставляя остальных следовать за собой.              Он тяжело дышал. Он не чувствовал — кажется, не чувствовал. Постоянно оборачивался, проверяя, поспевают ли Минхо и Феликс за ним.              — Быстрее! — он замирал, переступая с ноги на ногу и притаптывая снег. Приминая его, трамбуя. — Ну же!              Перемахнув через забор, Джисон на минуты потерял Минхо и Феликса из виду. Они копошились где-то по ту сторону стены, пытаясь перебросить сумку, пока Джисон, скомкав снег, оттирал кровь.              Стоило только голове Минхо показаться над кромкой забора, Джисон рванул к машине. Ввалился в Chevrolet на переднее пассажирское. На заднее затолкался Феликс с сумкой.              Минхо, едва захлопнув дверцу, врубил заднюю передачу, выруливая из сугроба.              — Замерз? — он поправил зеркало, глядя на брата.              — Не успел, — Феликс растерянно растирал предплечья руками. — Да и Джисон, наверное, сильнее продрог.              — Пальцев не чувствую, а так…              Минхо скользнул взглядом по Джисону. Утепленная куртка, шарф, плотные брюки и скованные холодом, покрасневшие пальцы. Джисон еле сгибал их, растирая и выдувая жар.              — На дорогу смотри, придурок, — Джисон легонько отвернул от себя Минхо, толкнув его в щеку тылом кисти.              — Какого хуя, Джисон?              — Следы. Я понял, что оставляю их. Нас бы нашли слишком быстро, да и не хотелось портить пол в твоей тачке. Там такая резьба на подошве, что все забивается в стыки и щели. И я снегом оттер. Ну поморозился немного и что?              — Он в порядке, Минхо. Отстань от него, — вмешался Феликс, подаваясь вперед. — Просто скажи мне, что, черт возьми, происходит?              — Пиздец, — выдохнул Джисон, снимая с себя куртку и отдавая ее Феликсу.              — Куда мы едем?              — К Чану, — Минхо выкрутил руль, едва вписываясь в поворот. Дорога покрылась наледью, сцепление было ни к черту.              — Почему не домой?              — Туда сейчас нельзя. Я не знаю, что там происходит. Не буду рисковать.              — Ты поссорился с папой? — Феликс откинулся на спинку и скрестил руки на груди. — Слушай, ты можешь подкинуть меня до дома — я сам дойду. И не скажу, что это ты меня привез. Придумаю что-нибудь. Только не втягивай меня в конфликт между вами.              — Не получится, Феликс, — лицо Минхо становилось все более бледным. Он крепко стискивал челюсти, сдерживая какой-то неясный Джисону порыв.              — Слушай, это очень просто, — Феликс закатил глаза. — Сворачиваешь на следующем перекрестке на восток и…              — Господин Ли мертв, Феликс, — Джисон не мог больше смотреть на Минхо. Он проталкивал слово в межреберье, вводя до основания рукоятки, — холодно, подчеркивающе и обезличивающе. Так было нужно. Джисон искоса поглядывал на застывшего Феликса, отыскивая его в отражении зеркала заднего вида. — Сообщишь о его смерти Чану, когда мы высадим тебя у него.              — Ты врешь, — Феликс говорил чуть в нос, тоном ребенка, знающего правду и притворяющегося слишком глупым перед взрослыми.              — Есть смысл?              — Быть может, для тебя. Отец не мог…              — Я советую тебе заткнуться, Феликс, — Джисон грубо перерезал нить, на которую Феликс собирался нанизать бессмысленные слова и пустые надежды. Бусины рассыпались, скатившись через глотку куда-то к нутру. У Феликса заслезились глаза и слова застыли в глотке.              — Не повышай на него тон, — Минхо резко вжал газ.              — О, давайте еще все переругаемся, — всплеснул руками Джисон. — Тогда мы точно выберемся из этого огромного беспросвета, — он замолчал, уставившись в окно.              — Джисон? — Минхо выдохнул, убрал правую руку с руля и потянулся ею к Джисону, находя его холодную ладонь. Аккуратно мазнул большим пальцем по костяшкам, накрыл сверху, не переплетая пальцев. — Нам всем сейчас надо успокоиться. Не веди себя как ребенок.              Джисон сбросил его ладонь, не поворачиваясь к Минхо.              — Давай не будем устраивать цирк. Я не собираюсь участвовать в этой инфантильной клоунаде. Единственный, кто ведет себя как ребенок, это Феликс.              — А кто вы тогда? — послышалось с заднего сидения. Феликс был зол, Феликс плакал. — Охуенно большие взрослые? Минхо, что происходит? Папа мертв? Папа правда умер?              — Да, — Минхо проговорил, едва разомкнув губы. Ранка около уголка рта треснула. Минхо ощущал привкус просочившейся крови.              — И что ты делаешь, Минхо? — Феликс окончательно разрыдался. Впился пальцами в край сидения Джисона, всем телом подаваясь вперед. — Что дальше будет? Ты не можешь этого решить. Ты не можешь знать.              — Ты плачешь не из-за отца? — Джисон изумленно ожил.              — Да чтоб ему еще трижды сдохнуть, — выплюнул Феликс, и Минхо содрогнулся. — Я не понимаю, что будет дальше. Я не понимаю, убьет ли нас твой отец. Что будет с нами, Минхо? Куда нам деться?              Минхо скривился, ему все стало ясно. Феликс рыдал от страха — он боялся неизвестности. Боялся того, что привычный строй жизни, который работал по понятному правилу «подчиняйся и будешь не замечен», теперь навсегда нарушен.              Минхо готовился обречь Феликса на одиночество посреди пустыни, посреди полого небытия — того, где нет ориентиров, нет цели, нет кого-то, кто сможет задать ритм жизни и защитить. Чан не в счет, Феликс его плохо знал.              Туманное будущее — лекарство от детства.              Кто-то насильно впихнул его в Феликса, кто-то насильно напоил его неясностью.              Минхо собирался оставить Феликса — собирался сбросить балласт, закопать сокровище в укромном месте, закопать его любовь к себе. Минхо думал уехать.              Куда? Как? А Минхо точно думал?              — Вылезай, — Минхо припарковался в знакомом переулке. Обернулся назад, ловя взгляд брата.              — Нет.              — Чан позаботится о тебе.              — Чан — предатель.              — Он порядочный человек. По крайней мере, по бумагам. Так будет лучше.              — Ты не знаешь, как будет лучше! — Феликс забился в угол.              Минхо вышел из машины, открыл дверцу и полез на заднее сиденье, чтобы выцепить Феликса.              — Ты хоть раз можешь меня послушать? — Минхо озлобленно рыкнул, пытаясь вытянуть брата за ногу. Феликс дернулся, ударяя его пяткой в плечо.              — Да я только и делаю, что слушаю тебя. Все этим занимаются! Но я останусь здесь. Я поеду с вами. Не буду мешать, — он тараторил, сжимался, уменьшался. — Не буду мешать, не буду. Я больше никогда не буду тебе мешать. Только не оставляй меня здесь. Только возьми меня с собой.              — Феликс, да так же нельзя! Я не знаю, где я буду завтра. Я не знаю, смогу ли тебя защитить! Но Чан — Чан сможет. Пожалуйста.              — Вот именно, ты не знаешь ни черта! И бросаешь меня постоянно. Ты хоть представляешь, как сильно я ждал, когда же ты придешь за мной? Когда ты спасешь меня! Я ждал тебя. А появился этот, — Феликс повернул голову по направлению к месту, где должен был сидеть Джисон и где его не было.              Громкий щелчок. Вторая дверь Chevrolet’а открылась и грубые руки вытянули Феликса из автомобиля, почти выбрасывая его на улицу. Вовремя подхватили и передали Минхо.              — Что за шум? — из черного хода показался Чан, сонно высунувший растрепанную голову в дверной проем. Поежился от холода. — Феликс? А вы… вы двое куда делись? Я места себе не находил!              Он в домашних тапочках выбежал на улицу, собираясь отвесить поучительных тумаков беглецам. Феликс больше не сопротивлялся, лишь прикусывал губу и зло смотрел на Чана.              — Не дай ему ввязаться в это дерьмо, — Минхо с трудом заставил себя посмотреть Чану в глаза.              — Вы уезжаете? Когда вернетесь?              — Не знаю, — Минхо вздрогнул, когда ощутил, как Феликс смотрел на него.              — Не думаю, что скоро, — Джисон вторил Минхо, опасливо избегая вертящегося на языке «никогда». — Просто, спасибо за все.              — Я ненавижу тебя, — вдруг как-то оборванно, будто бы произнесенные вслух слова были непропечатанным шрифтом, проговорил Феликс. Уставился на Джисона. — Ненавижу, — повторил тише.              — И это то последнее, что ты скажешь вместо «пока»? — Минхо усмехнулся. — Пустые слова малознакомому человеку? Пустые и злые слова вместо «до встречи, Минхо-хен»?              — Какой ты мне теперь хен? — осклабился Феликс, делая шаг к Чану.              — Такой же, как сын своему отцу, — Минхо медленно развернулся и направился к машине. — Не смей забывать об этом, когда увидишь меня в следующий раз. И когда поймешь, что я люблю тебя, засранец, — Минхо показал средний палец, не оборачиваясь назад.              Забравшись в Chevrolet, зажал на пару секунд сигналку, чтобы поторопить Джисона.              — Удачи тебе, Феликс, — Джисон осторожно посеменил к автомобилю.              — Это вы на меня, что ли, его скинули?! — донесся до них голос Чана, только сейчас осознавшего происходящее.              Но Chevrolet уже прокрутил колеса, ловя сцепление, и скрылся за стопкой однотипных серых построек.              Они настороженно пронеслись по улицам, выехали на объездную по Намвону, промчались мимо именной таблички, мимо полей, через лес и небольшую низину. Остановились около дороги, сворачивающей к Сынмину.              Неровные колеи, превратившиеся в мешанину снега, монотонно уносились в глубину чащи. Последний раз так много машин проезжало по этим местам тогда, когда Сынмин закатил «укурную» вечеринку. Да и то потому, что гости в слегка неадекватном состоянии пару раз свернули в кювет — пришлось вызывать подмогу.              — Он просил не возвращаться, — Минхо перехватил руку Джисона, когда тот попытался выйти из автомобиля.              — Меня много кто о чем просил. А если с ним что-нибудь случилось?              — Я не повезу тебя дальше. Я не отправлю тебя не пойми куда.              — Заебись, — Джисон вырвался и выскочил из Chevrolet'а.              Он слышал возмущенные, злые выкрики Минхо. Но это глупо, жестоко — оставлять человека в таком положении, оставлять того, кто пытался помочь.              Если Минхо не отвезет его, Джисон дойдет сам. Пешком. Всего пара километров. Да и вообще, Джисон пребывал в полной уверенности, что Минхо просто не хватит сил оставить его — он или сам потащится вслед за ним, или нагонит на машине.              Кутаясь сильнее, Джисон обернулся — Минхо смотрел на него сквозь лобовое стекло. Укоризненно, устало, измотанно.              Джисон хмыкнул и осмотрелся — лес клокотал скрипом деревьев и шелестом снега, падающего с макушек елей и с облысевших ветвей. Чаща таилась, тянулась к дороге, подрастая куцым кустарником и серовато-янтарным сухостоем. Блеклое пятно, бесконечная череда неровных выцветших линий — акварельный пейзаж, изнуренный фальшиво арктическим солнцем.              У горизонта, который из-за высоты стволов поднялся куда-то к самому солнцу, громоздким синим китом выплыло черное облако.              Будет буря.              Джисон боязливо метнулся взглядом обратно, проверив, не спешил ли к нему Минхо. Но тот продолжал неподвижно сидеть и всматриваться в Джисона.              — Придурок, — Джисон мотнул головой и заметил нечто неестественно яркое в кювете.              Он сделал пару шагов к обочине — из-под снега завиднелся край насыщенно-синего, почти черного пальто. Такого же, как у Сынмина.              Судорожно вобрав в легкие побольше воздуха, Джисон сошел с дороги и принялся раскапывать сугроб.              Девушка из Ансона, укутанная в чужое пальто, лежала, прижав ноги к груди и полуприкрыв глаза. Не дышала. Джисон дрожащей рукой дотронулся до ее щеки — все еще теплая.              Они были здесь недавно. Они еще рядом.              Джисон не хотел давать определений этому «они». Он хотел бежать.              Метнувшись обратно к дороге, Джисон налетел на Минхо.              — Надо уезжать, — Джисон схватил его за руку, больно впился в нее пальцами.              — Зачем ты туда полез. Нашел что-то?              — Ничего. Показалось. И, думаю, ты был прав. Сынмин просил не возвращаться — он лучше знает, как стоит поступить.              Джисон вернулся на сидение, пытаясь скрыть дрожь рук — если ансонская девушка мертва, значит, Сынмин тоже был мертв. И Джисону казалось, что это знание отнимет нечто у Минхо.              Джисону хотелось сохранить хоть что-то, Джисону хотелось защитить.              И он молчал. Сегодня он соврал Минхо единожды, и ради этой лжи будет врать до конца жизни. Что угодно, лишь бы эта самая жизнь продлилась чуть дольше. Лишь бы длилась она рядом с Минхо.              А в Минхо жизни как будто бы и не было. И Джисон начал замечать, что руки его слабели, что взгляд стекленел и мерк. Минхо не видел дороги, не разбирал пути, и Джисон боялся, что они слетят с трассы.              — Тебе нехорошо? — Джисон попросил остановиться. Попросил затормозить, свернув с главной дороги на пару метров вглубь какого-то необъезженного съезда.              Chevrolet почти уперся бампером в старый проржавевший шлагбаум. Минхо судорожно вдохнул, запрокинув голову. Зажмурившись, уронил ее обратно на грудь, а потом выскочил из автомобиля, вступая в глубокий, чуть подтаявший сугроб.              Пара широких шагов — он метнулся к шлагбауму. Перевесился через него, и Джисону, выбравшемуся из Chevrolet’а вслед за Минхо, показалось, что того тошнит. Он положил руку ему на спину, аккуратно провел — понял, что Минхо просто тяжело, рвано и резано дышал.              — Эй-эй-эй, — Джисон потянул его на себя, заставил выпрямиться и сесть на снег.              Минхо подобрал колени поближе к груди, тускло, неожиданно странно и забито посмотрел на Джисона.              Джисон никогда его таким не видел. Злым, потерпевшим неудачу, ненавидящим все и вся — да, было дело. Но настолько пустым, пытающимся зацепиться хоть за что-нибудь внутри себя и соскальзывающим по неприятно гладкому полотну мыслей — никогда.              Джисону хотелось протянуть ему руку, но Минхо ведь не ухватился бы за нее. Он все и всегда — сам.              Поэтому Джисон просто обнял без спроса, нелепо повалившись на Минхо и усадив его еще глубже в снег.              Отстранился, успев схватить руку Минхо, которую тот собирался спрятать в карман. Крепко сжал, попытался отыскать ответ, что заставляет Минхо вязнуть и проваливаться сквозь самого себя.              Но пусто. Все еще и по-прежнему.              — Ты простыл? — Джисону и так было ясно, что нет, но он попросту не знал, как поставить вопрос. Может, Минхо возразит ему? Может, пояснит?              — Напугался? Вот придурок. Я просто немного устал.              — Могу повести. Пустишь за руль?              Минхо усмехнулся, бросая на Джисона снисходительный взгляд, от которого стало жгуче обидно. Да какое повести? Джисон срулит в первую же канаву.              И Минхо было стыдно — ужасно стыдно, до отвращения к себе, до бессилия и неясности. Ему становилось страшно так же, как Феликсу. Как любому, кто не видел конца этому мраку.              Джисон был прав: им не выбраться из беспросвета. В какой-то момент туннель, по которому Минхо гнал свой Chevrolet, оказался спаян и замкнут — бесчисленную череду дней они с Джисоном наворачивали круги, скрываясь от людей, которые должны были их любить по всем традициям, по законам и моральным устоям.              И они любили, но как-то криво-косо. И научили Минхо, научили Джисона любить по своим правилам.              Минхо уронил голову вниз, уперевшись лбом в колени.              Сейчас Джисон нуждался в поддержке — он оставил семью ради Минхо. А у Минхо теперь никого и не было, кроме Джисона, — он «не хен», не сын. Нельзя быть хеном без брата и сыном без отца.              — Иди сюда, — Джисон потянул его за плечо, заставляя приподнять голову и посмотреть на себя. — Минхо… — он вздрогнул, взглянув на него.              — Я испорчу тебе жизнь. Я все испоганю, Джи. Я уничтожу тебя, ты знаешь это, а, Хан-и? — лицо Минхо вдруг сделалось болезно прояснившимся, резко очерченным.              Графично прорисованные тени скрывали его взгляд, и Джисон видел лишь стекающуюся к центру его зрачков тьму, будто несущуюся в водоворот, поглощающуюся черной дырой.              Она вбирала в себя все увиденное, и взгляд Минхо становился тяжелее — Джисону хотелось отвернуться, хотелось не смотреть на него в ответ. Еще пара мгновений, и Минхо утащил бы Джисона в глубь теней, которые концентрическими кругами расходились от центра его зрачков.              — Ты ничего не испортишь, — Джисон не смог заставить себя спрятать взгляд.              — Я веду тебя в никуда.              — Ты никуда меня не ведешь.              — Да, я о том же, — Минхо издал глухой, будто древесный хруст, смешок. Так трещало влажное дерево в костре. Отблеск его улыбки показался острой, занозливой щепкой. — Я ведь даже не знаю, куда я везу тебя. Я не знаю, как мы спрячемся в том самом Нигде. Что мы в Нигде делать будем. И надолго ли мы останемся там. Феликс был прав. И я хотел уберечь его от этого, но почему же я не позаботился о тебе?              — Потому что мне это не нужно. Ты не обязан знать всего. И то, чего не знаешь ты, знаю я. Или не знаю. Это неважно. Мы доедем до магистрали. Мы свернем на сто сорок шестом километре и будем полдня ехать на юг. Я хочу попробовать осесть в Инчхоне, а если мне покажется, что это плохое место, я отвезу нас куда-нибудь еще. И только попробуй сказать «нет». Только попробуй взять все в свои руки — я не позволю. Я буду следить за дорогой. Буду все знать. Просто дай мне сесть за руль. Ты запутался, а я знаю путь. Ты меня не ведешь, поэтому поведу я. Хватит взваливать на себя ответственность — от этого ни тебе, ни другим лучше не будет.              — Я не чувствую, что контролирую ситуацию. Я нихрена не контролирую. Все, к чему я прикасаюсь, обрушивается на людей неудачами. О, нет, я пиздецки приуменьшаю. Я попросил маму отвезти меня в город, и она села в машину — бум! — Минхо растерянно, бездумно улыбнулся. — Я завел дружбу с Хенджином. Я всегда думал, что он сначала просто побоялся отказать мне. Из-за этой дружбы Хенджин… да я даже не знаю, что с ним! — он взвыл, рвано вздохнул. — Я привязался к Сынмину, я, возможно, уничтожил его и все, что он любил. Я отца своего убил, потому что не послушал его.              Минхо сгорбился, заразился от Джисона способностью делать себя меньше, чем есть на самом деле. Он бросил отчаянный взгляд, а потом спрятал его, склонив голову. Скользнул пальцами между прядями, впился ими в кожу, надавливая ногтями и царапая. Полностью опустил ладони на виски, замер.              — Я люблю его, — Минхо отчеканил холодную монету истины — он расплатится ею за свою ненависть.              — Ты про что? — Джисон заставил Минхо убрать руки от лица, накрыл его щеки своими ладонями, нежно провел большими пальцами, очерчивая скулы.              — Я его люблю, — слова тянулись несобранно, зыбуче, будто слоги в них путались местами. — Люблю, а его больше нет, — поморщился Минхо, и Джисон увидел, как слезы скопились во внешних уголках его глаз. Минхо шмыгнул носом, вывернулся, отстраняясь от рук Джисона.              — Ты про господина Ли?              — Про отца. Я отца люблю, представляешь? — Минхо потух в смешке. — Отец, — он продевал язык сквозь звуки. — Папа, — говорил все тяжелее, будто задыхаясь. — Папа-папа, — Минхо окончательно рассмеялся, расплакался, раскраснелся, весь развалился в снегу.              Он откинулся назад, ударился затылком о шлагбаум, умудрился-таки лечь на снег. Минхо корчился, улыбался — страшно, жестко, с отвращением и чем-то неясно-изрубленным. Он трещал, плакал, плавился, тонул — зарывался в снег. Не замечал, как мерзнет, и рыдал, заливаясь истерическим хохотом.              Все повторял одинаковые слоги, все повторял неверяще слова:              — Папа-папа. Люблю тебя, папа. Люблю тебя. Папа. Люблю.              — Минхо, пожалуйста, — Джисон опасливо приблизился к нему.              — Я, блять, терпеть тебя не могу, папа. Я тебя ненавижу. Я люблю тебя, папа.              — Минхо, — Джисон схватил его за плечи и потянул на себя. Минхо ватно расплылся в его объятиях, уперся подбородком в плечо. Руки недвижно опустились, и Джисон прижал Минхо крепче, вслушиваясь в его безумный, безутешный бред.              — Он дерьма мне столько сделал. Он убить меня хотел, а я люблю его. Ненавистно люблю. Если бы я сказал ему такое, он бы злился. Он всегда злился. Я не хочу его любить. Я не должен. Уже поздно любить кого-то, кого нет? Уже поздно его ненавидеть?              — Чувствовать никогда не бывает поздно. Поздно только делать что-то бывает. А ты и сделать-то ничего не мог, — Джисон удерживал его голову, будто Минхо сам не мог. Проводил рукой по волосам, неудобно изогнув запястье. Успокаивающе гладил.              Вряд ли Минхо был когда-либо открыт кому-то настолько сильно. Вряд ли он позволял видеть себя в таком состоянии — себе же он не позволял в нем быть.              И Джисон боялся переломить в нем что-нибудь. Боялся испугаться его безумия, его мантроподобного «папа». Он доверял этому страху, он опирался на него и им руководствовался. Знал, что любит, и клялся научиться любить.              Джисон укачивал Минхо, прижимал к груди — Минхо делал для него то же самое.              У Джисона сводило скулы от того, насколько сильно он сжимал зубы. Он впитывал Минхо, поглощал часть того, что тот чувствовал — он думал лишь об одном, мыслил лишь о том, чтобы подорваться, разбить, сломать, снести, перегрызть, уничтожить.              Хотелось выплеснуть. Хотелось выпустить злость.              — Ты замерзнешь, нам надо идти, — Джисон поцеловал Минхо в висок и потянул вверх, почти дотащил до машины.              Усадил на пассажирское.              — Только попробуй перелезть, — ткнул пальцем ему в лоб, но Минхо не слышал и не шевелился. Джисону казалось, даже не думал. — Я скоро вернусь.              Джисон вернулся к шлагбауму и пнул столб, затем второй. Оба пошатнулись. Ворон, сидящий на ели, заклокотал гнетущую птичью тираду. И Джисон начал кричать нечто невразумительное, неразборчивое и самому себе непонятное. Злость дрожала на кончиках пальцев. Он со всей дури потянул на себя перекладину шлагбаума, а потом упал в снег, неуклюже повалился в сугроб: цепь на замке порвалась, и перекладина отлетела с места, отвратительно скрипя и отталкивая Джисона прочь.              Джисон лежал в снегу и смотрел на небо. Серая, грязно-голубиная рябь облаков рассеялась по небосклону. Чернеющая полоса бури подступилась со стороны Намвона. Отсюда было видно, что небо — действительно купол, накрывающим человечество блеклым стеклом, запотевшим от дыхания миллионов.              Джисон вспомнил красный, неприятно алеющий снег рядом с телом девушки из Ансона. Вспомнил коврик из своей детской. Вспомнил губы Минхо, которые тот нервно обкусывал. И вкус его крови, когда ранки на губах лопались во время поцелуев.              Джисону становилось не по себе от того, что он любил в нем даже это. Чанбин говорил, что в первых влюбленностях смысла нет — они быстро перегорают. А Джисону не верилось, будто такое может случиться. От Минхо так и веяло жаром, а дотронешься — словно коснешься базальтовых сколов адских земель. Когда Минхо плавился от его прикосновений, Джисону казалось, что он топит руку в магме.              Когда Минхо злился, когда он печалился, плакал, любил, он вулканом исторгал из себя чувства. Копил их так долго, а потом сжигал все подчистую. С ним всегда было немного непросто, как по жерлу вулкана ходить, и Джисон прыгал вниз, прямо в кратер. Не обжигался.              Чанбин — идиот. Такое перегореть не сможет, даже вряд ли остынет. Законы физики, конвекции и передачи энергии — Джисон не особо вчитывался и не вникал.              Он встал с земли, вернулся к Минхо и завел мотор — не с первого раза, в такой мороз еще надо прогреться.              Джисон тюкнул кончиком носа в висок Минхо. Тот повернулся — глаза чуть покраснели. Поцеловал Джисона.              — Прости меня. Я сорвался.              — Делай это чаще. Это полезно. Да и мне нравится.              — Вся та ненависть, что я ощущаю? — Минхо расклеенно улыбнулся.              — Пожалуй, да, — Джисон пожал плечами и выехал на дорогу.       Он крошил тонкий осадок льда, выстилающий изъезженный асфальт. Врезался, внедрялся в глубины страны и чертил огромные планы, примеряя их на карту, потерявшую силуэты дорог.              Минхо уснул и тихонько посапывал. Не отвлекал. Джисон вел автомобиль с некой тревогой, он слишком крепко впивался в руль и слишком аккуратно давил на педаль. Небеспричинно боялся съехать с пути.              Он научится. Честное слово. Только пусть Минхо даст ему шанс.              Они затеряются в паутине дорог, они исчезнут в нагоняющей их снежной буре. Вряд ли замерзнут: Джисона теплят свобода и нечто неимоверно важное рядом, а Минхо согревают Джисон и Вальтер девятого калибра, заткнутый за пояс без кобуры.